Глава 3. «Квантовая наглость»

В камере темно и тихо. Я стала думать. Думать о том, что же было до. До леса, до куста, до Акацуки, до камеры. Обрывки. Яркий солнечный свет. Шелест листвы. Я сидела на скамейке в университетском парке, уткнувшись в конспект. В ушах заложило от наушников, в которых играла что-то инструментальное для фона. Передо мной лежала распечатка и открытая тетрадь в клетку. Задание по квантовой механике. Сложное, на грани фантастики. «Гипотетические аспекты квантовой запутанности макроскопических объектов и возможность пространственно-временной суперпозиции». Преподаватель, чудак и гений, обожал ставить такие задачи — не на решение, а на размышление. Нужно было не просто посчитать, а предложить теоретическую модель, пусть даже самую безумную. Я помнила, как водила ручкой по полям, записывая идеи. Все известные уравнения казались мне неуклюжими, они описывали частицы, но не могли охватить саму ткань реальности. И тогда у меня в голове что-то щёлкнуло. Что если... всё проще? Что если наша реальность — не фундамент, а лишь один из возможных слоёв? Что если «перемещение» — это не преодоление расстояния, а... переключение канала? Я лихорадочно писала, выстраивая логическую цепочку. Я не открывала новых частиц, я предлагала новый взгляд на геометрию самого пространства-времени. В основе моей модели лежала не сила, а информация. Код реальности. И ключом к её переписыванию была не энергия чакры, о которой я тогда и не подозревала, а резонанс. Резонанс сознания с этой самой матрицей. И вот он, финал. Последняя страница тетради. Я вывела итоговую формулу. Она была элегантной и пугающей одновременно. В ней не было привычных символов для энергии или массы. В центре её был оператор, обозначавший «наблюдателя», и функция, описывающая «вероятностный ландшафт всех возможных реальностей». Рядом с формулой я нарисовала схему — не дерево вероятностей, а скорее пчелиные соты, бесконечно прилегающие друг к другу. И пометила стрелочкой переход из одной ячейки в другую. Я откинулась на спинку скамейки, удовлетворённая. Задание было сделано. Солнце припекало. Я закрыла глаза, чтобы на секунду отдохнуть, мысленно прокручивая свою теорию. Я представляла эти ячейки-соты, эти миры, разделённые бесконечно тонкой, но прочной перегородкой. И думала: «А что, если силой мысли, правильной конфигурацией... вот так... слегка сдвинуть её...» Я мысленно «нажала» на ту самую точку в своей воображаемой модели. Внезапно всё поплыло. Скамейка, на которой я сидела, словно качнулась, сбрасывая меня. Я попыталась встать, сделать шаг, но меня потянуло вниз, к земле. А затем - глухой удар. И вот, я очнулась под кустом. С тяжелой головой, в другом мире. В камере Акацуки я резко открыла глаза, хотя вокруг всё так же было темно. Сердце заколотилось уже не от страха, а от осознания. И от бешенства на саму себя. Не случайность, не магия, а чистая физика. Моя собственная, только что выведенная формула сработала. Я, сама того не ведая, настроила своё сознание — этот самый «оператор наблюдателя» — на резонанс с иной ячейкой реальности. И переписала законы своего существования, переместив саму себя. В Лес Смерти. К Акацуки. Осознание накрыло волной. Дура, ты должна радоваться! Сколько фанатов плачут в подушку, мечтая о таком! Хотят увидеть Итачи, поговорить с Кисаме… Тёплый, дурацкий восторг ударил в солнечное сплетение, заставив сердце ёкнуть, а губы — растянуться в первой за эти сутки настоящей, безумной улыбке. Тем временем приближалась ночь. Я сидела на холодном каменном полу, поджав под себя онемевшие ноги, и просто лыбилась в одну точку в темноте. Внезапный лязг замка заставил меня вздрогнуть. Дверь со скрипом отворилась, и в проеме, заслонив собой тусклый свет из коридора, возникла знакомая массивная фигура. Кисаме. Он молча швырнул в мою сторону сверток из грубой ткани. Тот ударился о пол рядом со мной. — Держи, — сказал, словно собаке. Я скосила глаза на сверток. Это было старое, потертое одеяло. Мне, Вике, только что лично кинул одеяло Кисаме Хошигаки. Ну каково. Восторг. Непроизвольно из моих губ вырвался короткий, сдавленный звук: «Пфф», который был расценён как неудовольствие. Шаги Кисаме, уже собирающегося уйти, замерли. Я почувствовала на себе его тяжелый взгляд. — Что-то не нравится, девочка? — его голос прозвучал низко и с легкой, знакомой уже угрозой. Я подняла на него широко раскрытые глаза, в которых ещё плескались остатки того самого восторга. — А? Что? Не нравится? — вырвалось у меня. — Да я даже и не мечтала о таком! Кисаме на секунду застыл, словно его резкий уход прервали не словами, а ударом тупого предмета. Потом из его груди вырвался короткий, хриплый смех. — Мечтала? — повторил он, и его акулья пасть растянулась в ухмылке, полной чистого, неподдельного изумления. — О чём? О вонючем тряпье в каменной дыре? — Он ткнул пальцем в сторону жалкого одеяла, а потом обвёл рукой всю камеру. — О сыром воздухе, который пахнет, будто тут до тебя сдохла пара десятков неудачников? Это твоя заветная мечта, девочка? Кисаме ещё раз окинул меня насмешливым взглядом. — Что ж, поздравляю с исполнением. Сиди теперь и наслаждайся. Развернувшись, он вышел, и дверь с грохотом захлопнулась, оставив меня на коленях перед жалким свертком. Я потянулась к одеялу. Оно было старым и колючим. Я закуталась в него. Как же хорошо всё-таки, что я сюда попала! И чего я в лесу орала? И в тот же миг внутри всё перевернулось, будто меня с размаху швырнули на тот самый каменный пол. Это не аниме. Это реальная жизнь. И боль здесь реальна. И меня могут вполне реально убить. Затем появился ещё один страх, более приземленный, почти стыдный, но оттого не менее сильный. Страх общения. Вся моя бравада, матерщина, показная дерзость — были лишь защитным механизмом. Неловкая. Стеснительная. Невероятно забитая и ранимая. Вот, кем я была на самом деле. А я старательно пыталась это скрыть. В университетской столовке я выбирала самый дальний столик. В кафе руки действительно слегка дрожали, когда я подносила чашку, и я отчаянно надеялась, что никто не заметит. Прямой взгляд в глаза был для меня испытанием. Я отводила его, мямлила, чувствуя, как краснею. Шутки, даже беззлобные, заставляли меня сжиматься внутри. А здесь... какие шутки? Здесь Акацуки. Сборище гениев, маньяков и циников с травмой на всю жизнь. Как я, человек, который не может без паники заказать кофе с собой, буду общаться с ними? Что я могу им сказать? «Извините, я тут посижу тихонечко в углу, не обращайте на меня внимания»? Меня не просто убьют. Меня засмеют. Представлюсь я Хидану, а он посмотрит на мою неуверенную улыбку и дрожащие руки и просто рассмеется мне в лицо, прежде чем принести в жертву своему богу. Итачи своим молчаливым, всевидящим взглядом заставит меня расплакаться от одного только ощущения собственной неадекватности. И этот страх — страх социального провала, насмешки, собственной неловкости — в какой-то момент казался даже страшнее, чем перспектива быстрой смерти. Чтобы как-то отвлечься от всех этих тягостных мыслей, я решила наконец провести инвентаризацию самой себя. Длинные каштановые волосы, обычно уложенные в аккуратный хвост, теперь были спутаны и прилипли к шее. На ногах — любимые белые кроссовки, но теперь они были в пятнах земли и хвои. Короткая коричневая вельветовая юбка, белая блузка... весь мой привычный студенческий вид был теперь испачкан и помят. Я машинально сунула руку в карман юбки и нащупала что-то твердое. С удивлением я вытащила маленькую, потрёпанную книжечку — шпаргалку по физике с основными формулами, которую я приготовила для контрольной. Ну нихуя себе! Она проделала со мной весь этот путь. Будет чем заняться утром, чтобы не сойти с ума. Утро пришло. Ни солнечного света, ни голубого неба в окне, ни, собственно, самого окна. Серый свет лишь пробивался сквозь решетку камеры. Спина затекла адски, я потянулась, и в ней что-то хрустнуло. Я встала и решила немного размяться. Сначала — руки. Я подняла их, сцепила пальцы в замок и потянулась вверх, пытаясь вообразить, что достаю до неба, а не до низкого, заплесневелого потолка. Потом — наклоны. Вправо, влево, чувствуя, как ноющие мышцы спины понемногу отходят от оцепенения. Приседания. Неглубокие, потому что в юбке не особо разгонишься, но хоть что-то. — И раз! — прошептала я себе под нос, выпрямляясь. — И два!.. На «два» мой взгляд, скользнувший по полу, наткнулся на чёрные полы плаща и пару сандалий, стоявших в трёх шагах от меня. Я резко задрала голову. В дверном проёме стоял Итачи. Его тёмные глаза, лишённые всякого выражения, были прикованы ко мне с холодной, аналитической сосредоточенностью. «Вот блядь. Вот идеальный момент. Не сплю, не плачу, не умоляю — приседаю. Класс. Теперь он точно решит, что у меня кроме отсутствия чакры ещё и с головой не всё в порядке.» Я выпрямилась, сглотнув ком в горле, и попыталась придать лицу равнодушный вид: — Вы ко мне? Или просто проходили мимо и решили заглянуть? — К тебе, — ответил он без колебаний. — Мои маршруты редко пролегают мимо камер. У тебя нет сменной одежды. — С этими словами он протянул руку, и в ней материализовалась аккуратная стопка грубой ткани. Он положил её на пол, не подходя ближе, чем на три шага. — После душа надень это. Я кивнула и, стараясь не смотреть на него, взяла одежду. Это было простое кимоно серого цвета и такие же штаны. Без намёка на стиль, удобство или что-либо, напоминающее мою прежнюю жизнь. — Извините, — тихо сказала я, сжимая ткань в пальцах. — Но я правда не хочу это надевать. Итачи смотрел на меня. Не моргал. — В этой ты будешь чувствовать себя лучше, — произнёс он ровно. — С практической точки зрения. — Я понимаю, — кивнула я, чувствуя, как горят щёки. — Я... я, наверное, надену. Просто... потом. Не сейчас. Извините, я сама... Не надо вам... Я запуталась в словах. Хотела сказать «не надо вам меня ждать, я сама справлюсь». Язык, уставший и перепуганный, дёрнулся и выдал другое. — Иди нахуй, — сказала я. Тишина. Я замерла. Слово повисло между нами — маленькое, грязное, совершенное без всякого злого умысла. — Я не… — начала я, чувствуя, как лицо заливается краской. — Я хотела сказать «извините, я сама». Я перепутала. Я правда не… Не договорила. Потому что объяснять — как можно перепутать «извините» и «иди нахуй» — было выше моих сил. Итачи не двинулся с места. Его лицо ничего не выражало. Только глаза — тёмные, непроницаемые — смотрели на меня с тем самым спокойствием, от которого хотелось провалиться сквозь землю. — Любопытный способ извиняться, — сказал Итачи. Я открыла рот, чтобы что-то сказать — объяснить, оправдаться, хотя бы просто извиниться нормально, без перепутанных глаголов. Но он уже отвернулся. — Примитивно, — бросил через плечо и вышел. Решетка лязгнула. Шаги затихли. Я осталась одна. С серым кимоно в руках. С мыслью, которая билась где-то в висках: «Я реально полная дура». Я попала в аниме. В НАСТОЯЩЕЕ аниме. К легендарным персонажам. К Итачи Учиха, блять. К Кисаме. К Пейну. Я могла бы... ну, не знаю... вести себя героически. Или загадочно. Или хотя бы нормально. А я что? Я в первый же день послала Итачи нахуй. Дважды. Идиотка.