Глава 10. «Погребальская против H₂O»

Я стояла перед Кисаме, чувствуя, как подколенные сухожилия наливаются свинцом. Мне не верилось, что всё это происходит на самом деле. Он стоял на противоположной стороне поля, настоящая гора из мускулов и синей кожи. Его акулья ухмылка казалась вырезанной на лице навсегда, а глаза — маленькие, пронзительные — скользили по мне с видом рыбака, рассматривающего неожиданный, но сомнительный улов. Самехада на его плече шевельнулась, её бинты зашелестели, словно хищник, учуявший странную, лишённую привычного вкуса добычу. — Ну что, Погребальская, — растянул он мою фамилию, в его голосе плескалась волна садистского веселья. — Готова к процедуре? Не переживай, если что — твоя фамилия уже всё предрекла. Я сделала несколько неуверенных шагов вперед, чувствуя, как каменный пол холодом проникает сквозь тонкую подошву кроссовок. Кисаме с лёгкой усмешкой двинулся навстречу, его массивная тень накрыла меня, а Самехада на его плече издала тихий щелкающий звук, будто бы предвкушая скорую трапезу. И в этот момент, прежде чем страх полностью парализовал меня, я резко выкрикнула как умалишённая: — Сын кузины дяди тёти моей матери бывший прокурор! Его двоюродная сестра по мужу работала в миграционной службе! А их сосед был зубным техником, который лечил племянника моего крестного! В зале повисла гробовая тишина. С балкона донёсся сдавленный смешок Дейдары, тут же перешедший в притворный кашель. Какузу медленно повернулся к Пейну с немым вопросом во взгляде. Итачи же оставался недвижим в тени балкона. Его пальцы чуть сомкнулись на рукаве — единственный признак повышенного внимания. Акулья ухмылка Кисаме застыла, затем медленно сползла с лица, сменившись полным, абсолютным недоумением. Он несколько раз моргнул, словно его сознание, способное анализировать сложнейшие боевые тактики, дало сбой при обработке этого абсурда. —...Что? — наконец выдавил он хриплым шёпотом. В его голосе не было ни злости, ни угрозы — лишь чистое, незамутнённое непонимание. Даже Самехада на его плече замерла, её бинты перестали шелестеть. Воспользовавшись моментом всеобщего ступора, я резко рванулась вперёд, делая вид, что пытаюсь обойти Кисаме с фланга. Моё движение было чистым расчётом — я оценила расстояние, его массу и инерцию. Кисаме, выйдя из оцепенения, с рычанием развернул Самехаду. Гигантское лезвище понеслось в мою сторону по широкой дуге. Но я уже просчитала это. Угол падения равен углу отражения. Я не побежала дальше. Вместо этого я сделала резкий, короткий прыжок назад — точно в ту точку, где траектория его меча имела наименьшую линейную скорость и где инерция мешала ему мгновенно скорректировать удар. Лезвие с воющим свистом пронеслось в сантиметре от моего носа, но не задело. Воздушный поток от удара отбросил мне волосы назад. Я приземлилась в устойчивую стойку, сердце колотилось. Закон сохранения импульса! Масса, умноженная на скорость, создаёт предсказуемую траекторию. Кисаме замер, его глаза сузились. На этот раз в них читалось не недоумение, а пробуждающийся интерес хищника, который наконец-то учуял нестандартную добычу. Он не понимал, как я смогла просчитать его удар. С этого момента всё перестало быть шуткой. Кисаме изменил тактику. Вместо одного мощного удара он обрушил на меня серию быстрых, коротких атак, как молотобоец, обрабатывающий раскалённый металл. Я просчитала первые три, успевая уворачиваться, но четвёртый удар — не лезвием, а плоской стороной Самехады — пришёлся точно по диагонали, от правого плеча до левого бедра. Удар был оглушительным. Не просто боль — это было ощущение, будто всё внутри внезапно перестало быть твёрдым. Воздух с хрипом вырвался из лёгких. Я оторвалась от пола и полетела назад, в каменную стену. Время замедлилось. Я успела заметить, как на балконе Итачи сделал едва заметное движение вперёд, а его пальцы сомкнулись в приглушённую печать. Успела увидеть, как Хидан перестал ухмыляться. Успела почувствовать запах собственного страха. Затем — удар спиной о камень. Глухой, костный. Голова отскочила от стены, в глазах поплыли тёмные пятна. Я осела на пол, не в силах вдохнуть, вся правая сторона тела горела онемевшей, предательской болью. Кисаме медленно приближался, волоча Самехаду по камню. Скрип стали был оглушительным в звенящей тишине зала. — Ну что, — его голос прозвучал прямо надо мной, — ты готова сдаться? Мир плыл. Звезды, вспыхнувшие в глазах при ударе, медленно гасли, оставляя после себя мутные разводы. Очертания Кисаме двоились и расплывались, его синяя кожа сливалась с тенями зала. В ушах стоял непрерывный высокий звон, заглушающий всё, даже скрежет Самехады по камню. Я просто сидела, прислонившись к холодной стене. Спина горела огнём, и с каждым вдохом в груди что-то острое и колющее напоминало о только что пережитом ударе. Мысли приходили обрывками, бессвязные, как после долгого сна. Если я сдамся, они поймут, что я достигла своего предела. Что я — просто девчонка, умеющая уворачиваться, но не способная на большее. И тогда... тогда меня убьют. За ненадобностью. Как сломанный инструмент. Как неудачный эксперимент. Пейн уже говорил это. Слова Итачи эхом отдавались в памяти: «Выживешь — получишь шанс. Нет — станешь очередным несостоявшимся экспериментом». Это не был страх смерти. Это было осознание полной, абсолютной бесполезности. Я была интересна, пока была загадкой. Сдаться — значит перестать быть загадкой. Я медленно подняла голову, пытаясь сфокусировать взгляд на расплывчатом силуэте Кисаме. Звон в ушах начал отступать, сменяясь нарастающим гулом в висках. — А вы... — мой голос прозвучал хрипло, но чётко, — вы готовы сдаться? Воздух в зале, и без того напряжённый, застыл окончательно. На балконе Хидан резко выпрямился, его лицо исказилось в немом вопросе. Какузу перестал перебирать свиток, его пальцы замерли. Даже Дейдара перестал лепить, его единственный глаз широко раскрылся. Акулья ухмылка Кисаме исчезла, сменившись полным, абсолютным непониманием. Он несколько раз моргнул, словно его мозг отказался обрабатывать эти слова. — Что? — это прозвучало не как угроза. Он всё ещё обрабатывал мой детский вопрос. Я не ответила и, кряхтя и опираясь о холодный камень, медленно поднялась на ноги. Кисаме не мешал, наблюдая за мной с тем же ошеломлённым выражением, будто видел, как оживает пойманная рыба. И тогда, ещё не до конца придя в себя, я выпалила сквозь туман боли и адреналина: — Это была всего лишь разминка. У нас на физкультуре и то интереснее было. В вышибалу играли. На балконе Хидан, до этого момента хранивший гробовое молчание, издал звук, средний между удушьем и восторгом. — БЛЯДЬ! — проревел Хидан, с такой силой вцепившись в перила, что дерево затрещало. — ВЫШИБАЛА! С САМЕХАДОЙ! ЭТО ЖЕ НАДО ТАКУЮ ЕБАНУТУЮ СМЕЛОСТЬ ИМЕТЬ! Его глаза горели почти что религиозным экстазом. — Малышка, да ты рождена для великих жертвоприношений! Мы бы с тобой такие ритуалы учинили, что сам Джашин прослезился бы от умиления! Я стояла перед Кисаме, дыша через боль. Взгляды, устремлённые на меня с балкона, больше не были снисходительными или насмешливыми. В них читалось нечто новое — уважение. Не к силе, которой у меня не было, а к тому, что оказалось ценнее в этом логове убийц — к ёбаному бесстрашию перед лицом неминуемой смерти. — Продолжаем, — выдохнула я. Кисаме молча сложил печать. Рядом с ним из клубов тумана возникла его точная копия — водяной клон, сверкающий в тусклом свете зала. Он был таким же массивным, с такой же смертоносной аурой. Все замерли. Я не двигалась с места, позволяя водяному исполину нестись на меня. — Девчонка совсем из ума выжила, — раздался с балкона голос Дейдары, в котором смешались недоумение и досада. — Её же сейчас на куски порвёт! Когда до клона оставался всего метр, я резким движением закатала рукав. На моём предплечье, туго перетянутом кожаным поясом, был закреплён электростатический генератор. Я нажала на спусковой механизм. Ослепительная голубая молния вырвалась из устройства, ударив прямо в центр водяной массы. На миг всё вокруг окрасилось в сияющие электрические тона — тени заплясали на стенах, силуэты на балконе застыли в резких контрастах. Воздух затрещал от разряда, запахло озоном и раскалённым металлом. Водяной испарился с оглушительным шипением, оставив после себя лишь клубы горячего пара. Пар медленно рассеивался, открывая гробовую тишину зала. Ни возгласов, ни комментариев. Только тяжёлые, изучающие взгляды всех членов Акацуки, буквально впивающиеся в меня. Хидан не смеялся, Дейдара не восторгался «искусством», Какузу не подсчитывал выгоду. Они просто молча смотрели. Пейн парил в воздухе, его сиреневые глаза, лишённые всяких эмоций, были прикованы ко мне. Казалось, он видел не просто девушку с дымящимся устройством, а новую переменную в своём уравнении мира. — Что это за техника? — раздался его безжизненный голос, и слова прозвучали не как вопрос, а как требование отчёта. — Это была молния? Я подняла голову, преодолевая желание опустить взгляд. — Да это не техника. Это — физика. — Я провела пальцем по почерневшим медным пластинам. — Трение. Мех о мех, шёлк о медь. Рождается статический заряд. Он накапливается здесь, — я указала на лейденскую банку, — и высвобождается, когда я замыкаю цепь. Это не чакра. Это закон, который работает в любом мире. Вы можете не чувствовать его, но он чувствует вас. Конан, до этого молча наблюдавшая, сделала шаг вперёд. Её фигура, стройная и собранная, казалась воплощением целеустремлённости. Фиалковые волосы, убранные в высокий пучок, были пронзены бумажным цветком канзаси — простым и смертоносным, как всё в ней. Чёлка аккуратно обрамляло её лицо с правильными, почти кукольными чертами, но в глазах янтарного оттенка горел холодный, пронизывающий разум. — Каким образом ты поняла, что нужно использовать именно это устройство? — прозвучал её красивый женский голос. Я посмотрела на неё, всё ещё чувствуя жжение в легких от пара. Блин, как бы им объяснить… — С точки зрения физики вода и ток... — я сделала паузу, переводя дыхание, — это смертельно опасное сочетание. Вода проводит электричество. Правда я не знала, сработает ли это против чакровых техник. Оказалось, что да. Конан кивнула. Итачи не двигался, оставаясь в тени балкона. Но его взгляд изменился. Это была уже не просто холодная аналитика или мимолётный интерес. Его чёрные глаза, обычно скрывавшие всю вселенскую тяжесть его существования, теперь смотрели на меня с интенсивностью учёного, обнаружившего редчайший артефакт. В них читалось не удивление, не восхищение, а нечто более весомое — признание потенциала. — АХУЕТЬ! — проревел Хидан, ломая напряжённую тишину. Он с такой силой вцепился в перила, что те угрожающе затрещали. — Она не колдует, блядь, она физику нахуй использует! Это же надо так! Почти как ритуал осквернения, только с наукой! Он дико захохотал, его глаза горели почти религиозным экстазом. — Джашин! Наука, блядь! Кисаме стоял неподвижно, его мощная фигура напоминала скалу посреди бушующего моря. В отличие от буйного Хидана, он молча перерабатывал произошедшее. Его акулья ухмылка исчезла, сменившись глубокой задумчивостью. Пальцы медленно постукивали по рукояти Самехады — ритмично, почти медитативно. Он видел не "науку" и не "ритуал". Он видел практический результат: его водяной клон, созданный чакрой, был уничтожен чем-то, что не было чакрой. Его аналитический ум, привыкший к чёткой классификации техник, столкнулся с явлением, выходящим за все известные ему рамки. В зале повисла пауза, нарушаемая лишь шипением остаточного пара. Когда все взгляды вновь устремились на меня, я решила рассказать Акацукам старый добрый анекдот от нашей школьной химички. Вытирая сажу с лица, я тихо произнесла: — Когда люди шутят, смеётся весь мир. Но когда шутят учёные... — я посмотрела на своё дымящееся устройство, — смеются только они. С балкона донёсся сдавленный смешок Дейдары. Какузу медленно покачал головой, но в уголках его глаз заплясали редкие морщинки — подобие улыбки. Даже Пейн, казалось, замер на мгновение дольше обычного. Хидан фыркнул, скрестив руки: — Блядь, ну хоть кто-то тут понимает толк в юморе. И я решила добить всех: — А это не юмор. Воздух в зале снова застыл. На этот раз тишина была иной — не шокированной, а пронизанной медленным, нарастающим осознанием. Дейдара перестал ухмыляться. Его единственный глаз сузился, изучая меня с новой интенсивностью. Какузу медленно повернул голову, его взгляд стал тяжёлым и переоценивающим. Даже Сасори слегка наклонился вперёд, его кукольные черты застыли в беспрецедентном внимании. Конан, не моргая, смотрела на меня, её янтарные глаза отражали проблеск чего-то, что она не могла классифицировать. Тоби замер. Вся его показная дурашливость исчезла, сменившись напряжённой внимательностью. Пейн оставался неподвижным, но сиреневое сияние его глаз, казалось, стало ярче, интенсивнее. И в этот момент мир резко накренился. Звуки стали приглушёнными, словно меня окунули в воду. Я увидела, как потолок поплыл у меня над головой, а огни факелов растянулись в длинные полосы. Ноги внезапно стали ватными и перестали слушаться. «Интересно, — мелькоми успела подумать я, — а с точки зрения физики, обморок — это что? Резкое падение артериального давления или...» Мысль оборвалась. Тёмные пятна поплыли перед глазами и слились в одно сплошное, густое покрывало. Я не почувствовала удара о каменный пол — лишь плавное погружение в беззвучную, тёплую темноту, которая накрыла меня с головой, как волна.