Глава 11. «Просветление ума»

Первым ощущением был запах. Резкий, химический, с примесью старого дерева, ладана и чего-то металлического, почти кровавого. Он висел в воздухе, густой и неподвижный. Потом пришло осознание тела — тяжёлого, ватного, не своего. Голова была заполнена густой, тёплой ватой, сквозь которую с трудом пробивались обрывки мыслей. Я лежала на чём-то жёстком. Не на кровати. Скорее... на столе. Холодная, гладкая поверхность под спиной. Я медленно, с огромным трудом, разлепила веки. Мир плыл, расплывался, потом всё же медленно собрался в чёткую, но странную картину. Я находилась в помещении, которое сложно было назвать комнатой. Скорее, это была мастерская, лаборатория и склеп одновременно. Полки до потолка были заставлены склянками с жидкостями всех цветов радуги, от прозрачной до ядовито-фиолетовой. На других полках были аккуратно разложены инструменты — скальпели, пилы, щипцы, но все они выглядели слишком изящными, почти ювелирными. В углу стояли деревянные манекены, частично обтянутые чем-то, напоминающим кожу. В воздухе висели тонкие, почти невидимые нити, прикреплённые к балкам на потолке. И повсюду — куклы. Их неподвижные стеклянные глаза смотрели на меня с полок, из теней, из-за углов. Одни были законченными, прекрасными и оттого жуткими, другие — разобранными на части, с торчащими проволоками и шарнирами. И в центре этого царства безмолвия и искусственной жизни, спиной ко мне, у большого рабочего стола, заваленного чертежами и механизмами, сидел он. Его малиновые волосы, коротко стриженные, казались единственным ярким пятном в этом монохромном мире. Его спина была прямой, плечи — неподвижными. Он что-то чертил тонким пером, и скрип пера был единственным звуком, нарушающим гробовую тишину. Сасори. Страх, боль, адреналин от недавнего боя - были погребены под толстым слоем какого-то дурмана. Мой разум плыл по течению. Я попыталась приподнять голову, чтобы лучше разглядеть сидящего за столом, и сдавленно простонала от боли в рёбрах. Звук заставил того обернуться. Его глаза были лишены выражения, но в их стеклянной глубине читалось внимание - холодное, аналитическое, без капли человеческого участия. «Ага, — пронеслось в моём запудренном сознании. — Врач. Кукольный доктор. Логично.» Я снова уронила голову на стол и, глядя в потолок, переплетённый теми самыми нитями, тихо и разборчиво выдала: — Доктор... а ваши ниточки... они квантово запутаны? Сасори замер. Его рука с пером остановилась над свитком. Он медленно, очень медленно повернул ко мне всю свою верхнюю часть тела. Совершенно беззвучно. — Я спрашиваю, — продолжила я, чувствуя, как слова вытекают сами, будто я на лекции в полусне, — потому что если да... то мы можем создать канал связи... не поддающийся прослушке. Передавать информацию... через пространство... мгновенно. Это же... это же то, что нужно для шпионажа. Ваши куклы... они смогут общаться на расстоянии. Без чакры. Я замолчала, пытаясь поймать мысль, но она ускользала, как рыба в мутной воде. Сасори не двигался. Он просто смотрел на меня. Казалось, его кукольный разум, привыкший к чётким схемам, механизмам и ядам, впервые столкнулся с чем-то, что не просто не вписывалось в его картину мира, а взрывало её на атомы. — Ты... несешь бред, — произнёс он наконец. Его голос был ровным, без интонации, как скрип несмазанной шестерёнки. — Это не бред, — обиженно возразила я. — Это квантовая механика. Частицы-близнецы. Одна здесь... — я попыталась ткнуть пальцем в себя, но промахнулась, — другая… там. Я снова замолчала, чувствуя, как меня начинает тошнить от запаха химикатов. Глаза заволокло туманом. — Мне... меня тут Кисаме бил, — сообщила я потолку, внезапно сменив тему. — Он большой и синий. И смотрит на меня прямо с потолка. Сасори продолжал молчать. Но его неподвижность стала иной — напряжённой, как у хищника, затаившегося перед прыжком. — Ты видишь галлюцинации, — констатировал он. — Побочный эффект обезболивающего и мышечного релаксанта. — Нет, — я покачала головой, и мир поплыл. — Я вижу... матрицу. Я снова попыталась подняться, опираясь на локти. Боль в боку пронзила меня, и я зашипела. — Блять, как же больно... Доктор, а нельзя... сделать мне протез? Как у вас? Его стеклянные глаза уставились на меня без колебаний: — Ты хочешь стать куклой? Я обиженно уставилась на него: — Да я про… бионический протез говорю… Вы меня не понимаете… Я снова уронила голову на стол и закрыла глаза. Темнота. Я в космосе. Я больше ничего не чувствую. Нет никакой боли в спине и груди, и такое ощущение, что я дома. Вот, я куда-то проваливаюсь, и внезапно слышу шум. Так, надо вставать. Открываю глаза, сажусь резко на столе, не через силу, а легко, будто бы меня и не били вовсе. Смотрю - а дверь в мастерскую распахнута. В проёме стоит Итачи Учиха. — Кто у вас тут главный по оленям? — спросила я тут же ясным, заинтересованным голосом. Мне сейчас было действительно важно это знать. Итачи замер. Его чёрные глаза, обычно скрывавшие целые вселенные скорби и расчёта, выразили редчайшую для них эмоцию — полное, абсолютное недоумение. Он медленно перевёл взгляд на Сасори, будто ища подтверждения реальности происходящего, и вошёл в помещение. — А Пейн это кто? Столб? — Я посмотрела на Итачи вопросительно-пытливо. — Странно, просто он не похож на вас. И тут во мне что-то переключилось. Я откинула голову назад и начала читать рэп хриплым, напористым тоном, как последний отъявленный сапожник: — Все суки в Лондоне мёртвые, боль сводит с ума! В мастерской воцарилась гробовая тишина, нарушаемая только моим голосом. Сасори, до этого бывший воплощением неподвижности, медленно повернул голову. Его стеклянные глаза расширились на миллиметр. Итачи стоял как вкопанный. Казалось, его аналитический ум дал сбой. Я же, не обращая внимания, продолжала, ритмично покачивая головой: — Тупой чел хочет со мной… статику… — закашлялась. — Оформляю ему… ринопластику. Итачи просто смотрел. В его изумлённом молчании был вопрос ко всему мирозданию. Он видел, как Хидан резал себя серпом, как Какузу торговался за сердца, как Орочимару проводил чудовищные опыты. Но чтобы пленница в наркотическом бреду читала рэп о ринопластике в его присутствии... Это было за гранью. — Бля, а-а, спиздили машину, — не унималась я, — через пять минут… он танцует как… балерина! Для решения проблем не требуется полиция! В этот момент дверь бесшумно распахнулась, и в мастерскую вошёл Пейн. Его сиреневые глаза окинули комнату, останавливаясь на мне. — Если… сука, пистолет у меня..! — выкрикнула я, занося воображаемый микрофон. Мне показалось, или глаза Пейна расширились, а затем обрели вновь своё обычное выражение. Я замолчала на полуслове. Моё возбуждённое выражение лица сменилось детской радостью и облегчением. Я протянула к Пейну руки, пальцами трогательно сжимая воздух. — ...у меня амуниция, — тихо, почти шёпотом, договорила я строчку, глядя прямо на него. И тут же, сияя улыбкой, спросила: — Мамочка, это ты? Наступила тишина, какой в убежище Акацуки, наверное, не было никогда. Итачи застыл в немой сцене. Его изумление достигло апогея и перешло в некое подобие клинического ступора. Он смотрел то на меня, то на Пейна, будто наблюдал за столкновением двух фундаментально несовместимых законов физики. Кукольное лицо Сасори оставалось неподвижным, но весь его вид выражал глубочайшее, почти что профессиональное оскорбление от происходящего абсурда. Пейн парил неподвижно. Его глаза, обычно выражавшие лишь волю бога, впервые отразили чистое, незамутнённое, вселенское непонимание. Он смотрел на девушку, которая только что читала грязный рэп, а теперь называла его мамой, и, казалось, вся его философия боли и мира трещала по швам, не в силах обработать этот информационный взрыв. Я же блаженно вздохнула и бездыханно рухнула на стол, оставив за собой идеальную картину апокалипсиса: Бог, Гений и Убийца, застывшие в немом вопросе к реальности, которая внезапно перестала подчиняться любым мыслимым законам. Я провалилась в тёмные, бархатистые воды небытия, сквозь которые едва долетали ровные, безразличные голоса. Но я уже не слышала их. Внутри черепа, словно заевшая пластинка, крутилась одна-единственная строчка, вырвавшаяся из моего же рэп-исполнения: «Если, сука, пистолет у меня…», «пистолет у меня…». Пистолет. Лес. Холодный и влажный воздух. Сквозь густые кроны деревьев едва пробивается солнечный свет. Я бегу, спотыкаясь о корни, в груди колет, а за спиной — приближающиеся шаги. Они быстрые и тяжёлые. Вдруг меня пронзает острая, жгучая боль в спине. Я падаю лицом в грязь, в прошлогоднюю листву. Тёплая кровь растекается по спине. Я пытаюсь ползти, но не могу. Силы покидают меня. Он подходит. Высокий, в маске. В его руке — окровавленный кунай. Он говорит что-то, но я не слышу. Просто смотрю, как он заносит руку для последнего удара. И тут... тяжесть в моих руках. Знакомая. Металлическая. Холодная. Вес магазина. Деревянный приклад у плеча. Палец на спуске. Я не целилась. Просто нажала. «Трат-тата-тат-та..!» Оглушительная канонада разорвала тишину леса. Ствол раскалился докрасна. Гильзы дождём вылетали вправо, блестя на тусклом свету. Пули выкашивали лес передо мной, срезая ветки, вгрызаясь в стволы, в землю, в него. Он отскакивал, метался, пытался сделать печать, но моя очередь была повсюду. Его тело дёргалось, разрываемое свинцом. Красные пятна цвели на его одежде. Его ноги подкосились, и он плашмя упал на сырую землю. Тишина. Глухая. Пахло гарью, порохом и кровью. Я лежала в луже своей и чужой крови, прижимая к плечу горячий, дымящийся металл. И чувствовала власть. Холодную, безразличную, всесокрушающую власть. И в этот миг, на самом дне наркотического океана, меня осенило. Мысль была кристально чистой, ясной и безумной. Я хочу быть гангстером. Не ниндзя. Не шиноби с их дурацкими печатями и завываниями о чакре. А гангстером. Холодным, прагматичным, с равнодушными глазами и ровным дыханием. Тот, кто решает проблемы не пением заклинаний, а простым, элегантным движением пальца. Мне нужен пистолет. Я проснулась с одним словом на губах: «АК-47».