Глава 12. «Гангстер»

«АК-47». АК-47 — автомат Калашникова образца 1947 года. Это не просто оружие, это демократия смерти, отлитая в стали. Самое известное и распространенное в мире творение человеческих рук, рожденное в муках и парадоксах советской империи Михаилом Калашниковым. Его главные преимущества — не в убийственной эффективности, а в исключительной надежности, простоте и дешевизне. Он работает там, где любое другое оружие захлебнется песком, замерзнет в стуже или утонет в грязи. Он прощает своему хозяину всё: небрежность, невежество и грязь. Он — воплощение утилитарного зла, работающего по принципу отвода пороховых газов, калибр 7,62 мм, и он использует промежуточный патрон, что обеспечивает эффективную стрельбу на дистанциях до нескольких сотен метров. Благодаря этой боевой эффективности и конструктивной простоте, это оружие стало иконой, гербом XX и XXI веков. Его силуэт красуется на флагах повстанцев и в учебниках для террористов. Он — символ революций и военных конфликтов по всему земному шару, а его производство исчисляется десятками миллионов экземпляров. Целая планета, усеянная стальными цветками смерти. Создание автомата Калашникова в кустарных или домашних условиях технически невозможно, чрезвычайно опасно и является тяжким преступлением в любой цивилизованной стране. Процесс промышленного производства АК требует сложного высокоточного оборудования, знаний и чертежей, а также качественных материалов. Любая попытка самостоятельного изготовления такого оружия незаконна и неминуемо приведет к уголовной ответственности. Но я не в каком-то там государстве, а в Лесу Смерти, в совершенно другом мире, где единственный закон — это воля моих похитителей. Здесь, в этом подземном лабиринте, пахнущем сыростью и тайной, сами стены, казалось, шептали о безумии. Само мое сотрудничество с Акацуки — уже преступление против всего, что я знала. Они — ниндзя, а у меня нет того, что нужно ниндзя: ни чакры, чтобы плести иллюзии, ни сил, чтобы бежать по вертикальным стенам, лишь холодный, животный страх и отточенное в тишине кабинетов знание, которое теперь служит тем, кто смотрит на мир как на ресурс. В мире «Наруто» ниндзя — это не просто ассасины в черном. Это солдаты и маги в одном лице, основа могущества своих Деревень. С детства они учатся управлять внутренней энергией, чакрой, чтобы совершать невозможное: метать огненные шары, призывать гигантских существ, ходить по воде. Их жизнь — это миссии рангов от D до S, бесконечная война за свитки с техниками и борьба за Хвостатых Зверей, чудовищную мощь, которую можно запечатать внутри себя, становясь живым оружием. «Акацуки» — это кульминация этой идеи: организация гениальных и обезумевших от власти ниндзя, которые решили, что могут перекроить мир под себя, собрав всех Зверей. Они были похожи на демонов из свитков Иеронима Босха — каждый со своим извращенным идеалом прекрасного. Что я могу сделать против их мощи? Открыть потоки чакры, которой у меня нет? Я безнадежно пыталась прислушаться к себе, ища внутри хоть искру этой легендарной энергии, но находила лишь пустоту, звонкую, как в пустом кувшине. Они — боги войны, парящие в небесах иллюзий и пламени, а я — человек с голыми руками и отчаянными мыслями, затерянный в их подземном царстве. Но практика подтвердила, что наука, в частности физика, способна дать отпор их техникам. Я вспомнила холодные уравнения, которые когда-то учила в другом мире. Они не полагаются на веру или духовную энергию — только на неумолимые законы реальности, столь же твердые и незыблемые, как и стены этого убежища. Пока они плетут свои иллюзии, я могу рассчитать траекторию. Пока они призывают огненные шары, я могу предсказать, как пламя поглощает кислород и создает восходящие потоки, которые собьют с ног легкого противника. Их молнии — это всего лишь электрический разряд, а у меня есть электростатический генератор. Тот факт, что я смогла выйти из гендзюцу Итачи Учихи одним лишь усилием воли, заставляет задуматься о многом. Значит ли это, что мой разум, не отягощенный чакрой, невосприимчив к Шарингану и его гипнотической силе? Что все их ментальные техники разбиваются о непривычную для них архитектуру моего сознания, как волны о скалу? Ответы на эти вопросы придется отложить. Сейчас у меня нет времени на теорию. Выживание требует действия, а не понимания. Автомат Калашникова, скоро ты будешь в моих руках. Эта мысль грела лучше любого огня. Я открыла глаза. Взгляд, мутный и тяжелый, зацепился за фигуру за столом. Сасори. Он сидел, склонившись над чертежами, и медленно, как марионетка на невидимой нити, повернул ко мне голову. Офигеть, какие они все замечательные! Всё замечают! Я ведь только проснулась, ещё не сделала ни одного движения… Его взгляд был пустым, как у куклы, но в глубине зрачков теплилась искра холодного, клинического интереса. Слишком изучающего. Я не помнила ровно ничего из того, что было после укола, и этот взгляд заставлял внутренне сжаться. Почему он так на меня смотрит? Я что-то натворила? Взгляд скользнул мимо него, к столу, и я заметила то, чего раньше не видела — скромную трапезу, аккуратно разложенную на низком столике в углу: миску дымящегося риса, тушеные овощи, несколько тонко нарезанных ломтиков мяса и кувшин с водой. Еда выглядела простой, но съедобной, и это было странным знаком заботы в месте, где царила только жестокость. — Ешь, — его голос прозвучал ровно, без всякой теплоты, скорее как констатация необходимости. Он не отводил от меня своего кукольного взгляда, пока я, повинуясь, медленно подошла и опустилась на циновку. Я ела осторожно, почти механически, чувствуя, как каждый кусок застревает в горле под тяжестью его наблюдения. Ложка дрогнула в пальцах, когда я чуть не подавилась, сглотнув одновременно рис и накативший страх. Что он хочет увидеть? Как я жую? Или ждет, что я проявлю еще какую-то странность? Этот безмолвный допрос был хуже любого крика. Всё, доела. — Я могу идти, доктор? — мой голос прозвучал хрипло, но увереннее, чем я ожидала. Сасори молча кивнул, и снова его взгляд скользнул по мне, а затем обратно к чертежам, будто я была уже изученным и отложенным в сторону объектом. — Итачи проводит тебя, — сказал он. Я медленно поднялась с кушетки, стараясь не смотреть в сторону Сасори, и прошла к выходу. Стараясь двигаться плавно, я вышла за дверь. В тусклом свете коридора, прислонившись к стене, меня уже ждал Итачи. Его темные глаза были непроницаемы, но в них читалось то же странное, пристальное внимание, что и у Сасори. Что они видели? Что произошло, пока я была отключена? Ответа не было, лишь тихий ужас от этой неизвестности и тяжелый взгляд Учихи, сопровождающий каждый мой шаг. Мы шли по холодному коридору, и молчание становилось невыносимым, густым, как смола. Чтобы его разрядить, я, всё обдумав, взвесив за и против, спросила: — Итачи-сан, а вы бы хотели стать гангстером? Он замедлил шаг. Поворот головы был плавным, почти неестественным. Его чёрные глаза, всегда скрывавшие бездну, в этот миг отражали редкую эмоцию — чистое, немое недоумение. Казалось, он перебирал в уме все возможные варианты: проверяю ли я его рассудок, говорю ли я кодовой фразой или это всё какая-то причудливая метафора. — Гангстером? — переспросил он наконец, и в его ровном голосе дрогнула едва уловимая ниточка чего-то, что можно было принять за искру абсурдного любопытства. — Ну да, — не сдавалась я, чувствуя, как проваливаюсь всё глубже. — В плаще, с томпсоном, «Крёстный отец», Mafia. Итачи внезапно остановился. Повернулся ко мне. Его чёрные глаза, глубокие и бездонные, пристально вглядывались в моё лицо, будто пытались прочитать скрытый смысл за этими бессвязными словами. В них не было ни гнева, ни раздражения — лишь тихое, сосредоточенное недоумение. Он молчал, и от этого молчания становилось только страшнее. Эти слова — «Крёстный отец», «Mafia», «томпсон» — были для него пустым звуком, чужими символами из мира, не имевшего ничего общего с его реальностью. Они висели между нами непроницаемой стеной, и я видела, как его ум сталкивался с ней. Пытаясь объяснить, я сделала самое очевидное — сложила пальцы в подобие пистолета и «выстрелила» в Итачи Учиху, сделав соответствующий звук выстрела. — Ну, понимаете... такой короткий ствол. Пахнет порохом и предательством. Бам-бам — и ты уже плаваешь в бетоне где-то на дне залива. Выглядело это до глупости театрально, почти по-детски. Но эффект оказался неожиданным. Итачи замер. Он смотрел на мою руку, все еще сложенную в подобие пистолета, с внезапной напряженной серьезностью. В этой тишине мой детский жест вдруг стал казаться чем-то бесконечно более опасным. — Это печать? — спросил он, и в его голосе прозвучала редкая нота настороженности. Его взгляд анализировал положение каждого пальца, ища скрытый смысл, пытаясь вычислить, не является ли этот странный жест началом неизвестной ему техники. В его мире каждый незнакомый жест мог нести смертельную угрозу, и моя нелепая попытка объяснить «мафию» внезапно обрела в его глазах совершенно иное, зловещее значение. Я медленно опустила руку, всё ещё сложенную в том же жесте. Пальцы онемели от напряжения, но я не спешила их разжимать, позволив руке опуститься плавно, почти ритуально. Итачи следил за каждым сантиметром этого движения. Его тёмные глаза, неподвижные и всевидящие, заставили меня почувствовать, будто я действительно разжимаю какую-то опасную печать, а не отказываюсь от глупой шутки. Я прошептала, чувствуя на себе этот взгляд: — Regnum in plateis. И взгляд Итачи стал ещё тяжелее. Да, надо держать планку. Если я сейчас раскрою ему, что это был шутливый жест, мне будет пизда. Поэтому продолжаем добивать Учиху. — Кокаин, — зловеще произнесла я. — Всё, звоню кентам. Слова повисли в воздухе, лишенные смысла для одного из присутствующих. Итачи не дрогнул. Его аналитический взгляд теперь был прикован ко мне с новой силой. Тяжёлый, изучающий. «Кокаин», «кенты», «звонить» — для него это ничего не значило, ровно как и латинская фраза, означающая «Власть на улицах», но он с абсолютной ясностью читал интонацию. Итачи слышал металл в моем голосе, видел театральный жест с воображаемым предметом в моей руке. Он видел не конкретную угрозу, а ее архитектуру — позу, взгляд, набор звуков, означающих «объявление войны». Он простоял молча еще несколько секунд, его темные глаза изучали меня так, будто пытались проникнуть за грань непонятных слов и увидеть саму суть намерения. Он чувствовал эскалацию. Чувствовал, что игра вышла на новый, еще более непредсказуемый уровень. Затем, без единого слова, он плавно развернулся и снова зашагал по коридору, его плащ едва колыхнулся. Его молчание было красноречивее любых вопросов. Это было молчание человека, который признает, что столкнулся с хаосом, который пока не в силах систематизировать. Я ликовала внутри. Все сделала правильно. Моя тактика была проста и гениальна в своем безумии: вести себя непредсказуемо. Пусть их гениальные умы захлебнутся в этом потоке абсурда. Они будут искать тайный смысл, сложный заговор, и мне это только на руку. Внезапно, из полумрака бокового туннеля, словно порождение самой мрачной части убежища, выплыли две фигуры. Впереди, широко шагая и жестикулируя, шёл Хидан. Он был без плаща, и его серп мерно покачивался за спиной, словно маятник, отсчитывающий секунды до очередного жертвоприношения. Сразу за ним, сохраняя дистанцию, следовал Какузу. Его зелёные глаза холодно мерцали из-под повязки, словно подсчитывая стоимость каждого нашего вздоха. Хидан, увидев нас, резко остановился. Его взгляд скользнул по Итачи, затем прилип ко мне с неприкрытым любопытством. — Ну что, Погребальская? — хрипло бросил он. — Жива ещё? Кисаме не размазал тебя по полу окончательно? Я почувствовала, как воздух стал гуще. Какузу бесстрастно наблюдал, а Хидан ждал ответа с хищной ухмылкой. Мне стало страшно. Прежде чем я успела открыть рот, сзади раздался ровный, холодный голос: — С ней всё в порядке. — Итачи сделал шаг вперёд, его плащ едва колыхнулся. — Мы идём дальше. Его слова повисли в воздухе не как просьба, а как констатация факта. Хидан замер, его ухмылка слегка потухла. Даже Какузу перестал мысленно подсчитывать что-то и с лёгким интересом посмотрел на Учиху. Итачи не стал ничего добавлять. Он просто продолжил движение, и мне ничего не оставалось, кроме как последовать за ним, чувствуя, как напряжение в коридоре медленно рассеивается. Итачи молча довёл меня до комнаты. За высоким окном уже густели вечерние тени, окрашивая камень в сизые, свинцовые тона. Воздух стал холоднее и неподвижнее, словно сам мир затаил дыхание. На пороге я остановилась и, собравшись с духом, тихо сказала: — Итачи-сан, я хочу работать над одним проектом. И мне понадобится ваша помощь. Он замер, его чёрные глаза в полумраке казались бездонными. В его молчании читался вопрос. Я сделала глубокий вдох, готовая назвать ему то, что стало моим тайным оружием, моим замыслом, моим шансом. — Автомат Калашникова, — выдохнула я, вкладывая в эти слова всю свою решимость. — АК-47. — Что это? — спросил он с неуловимой нотой интереса. Я почувствовала, как сердце забилось чаще. Это был мой шанс. — Это оружие, — начала я, подбирая слова. — Оружие, которое может использовать любой. Даже человек без чакры. — Я посмотрела ему прямо в глаза. — Оно метает маленькие металлические снаряды с такой скоростью, что могут пробить броню. Быстро. На расстоянии. Без единой печати. Итачи не двигался, но я видела, как его взгляд стал острее. — Продолжай. — Оно работает на принципе контролируемого взрыва, — объясняла я, чувствуя, как волнение придаёт мне сил. — Порох воспламеняется, газ толкает снаряд по стволу... Это чистая физика. Как мой электростатический разряд, но мощнее. Намного мощнее. Я замолчала, ожидая его реакции. Итачи смотрел на меня, и в его обычно непроницаемом взгляде читалось нечто новое — не просто любопытство, а стратегическая оценка. — Хорошо, — произнёс он наконец. — Когда ты готова приступить? — Сегодняшней ночью, — ответила я без колебаний. — Я достаточно выспалась после боя с Кисаме. И медлить нельзя. Итачи медленно кивнул. В его глазах мелькнуло что-то — возможно, тень уважения к такой решимости. — Хорошо, — повторил он. — Жди меня через час в кузнице. Он развернулся, и его плащ скрылся в полумраке коридора. Я осталась стоять на пороге, слушая, как его бесшумные шаги затихают вдали. Сердце колотилось от предвкушения и страха. Сегодня ночью я начну создавать своё оружие. Сегодня ночью всё изменится. Через час я стояла в кузнице. На массивном каменном столе были разложены принесённые Итачи материалы: листы плотной бумаги, уголь для черчения, острые гравёрные инструменты, металлические линейки и циркули. В углу догорал факел, отбрасывая длинные, пляшущие тени, которые извивались на стенах, как духи этого подземного мира. Итачи стоял в нескольких шагах, слившись с темнотой, но я чувствовала его взгляд на себе, тяжелый и всевидящий. Я взяла кусок угля. Его шершавая поверхность была знакомой и успокаивающей. — Сначала — общая концепция, — сказала я больше для себя, но понимая, что объясняю и ему. — Нам нужно понять, как всё это будет работать вместе. Я провела на бумаге длинную горизонтальную линию. Итачи внимательно наблюдал за моими действиями. — Это — ствол. Пуля будет двигаться по нему. Внутри он должен быть идеально гладким, иначе её поведёт в сторону. Затем я нарисовала рядом прямоугольник. Итачи всё так же наблюдал и внимательно слушал. — А это — ствольная коробка. Сердце автомата. Здесь будет находиться весь механизм. Я углубилась в работу, и мир сузился до листа бумаги и кончика угля. Я рисовала, стирала ладонью неудачные линии и рисовала снова. Пояснения лились сами собой, будто я снова готовилась к защите курсового проекта в давно забытой жизни, и про присутствие Итачи, а точнее о том, кто он, я даже забыла. — Вот ударно-спусковой механизм, — я вывела несколько сочленённых линий. — Когда ты нажимаешь на это... — я ткнула углём в точку, — курок бьёт по капсюлю патрона. Капсюль воспламеняется, поджигает порох... Я нарисовала небольшую полость. Затем показала движение несколькими стрелками. — Затворная рама... вот эта деталь... она выбросит стреляную гильзу и, возвращаясь вперёд, досыпает новый патрон из магазина. — Я нарисовала изогнутый прямоугольник под ствольной коробкой. — Магазин. В нём будут храниться патроны. Думаю, для начала хватит тридцати. Наконец, я откинулась назад, чтобы оценить работу. На бумаге лежала узнаваемая схема автомата Калашникова. Без точных размеров, без проработки каждой детали, но с главными принципами. Я посмотрела на Итачи. Он подошёл ближе и несколько минут молча изучал чертёж. Его взгляд скользил по линиям, останавливался на узлах, будто он мысленно собирал и разбирал этот механизм. — Откуда тебе известна вся эта информация? — спросил он наконец. Я отвела взгляд, глядя на закопчённую стену кузницы. В горле встал ком. — Отец служил, — тихо сказала я. — На государственной службе. — Я обвела пальцем контур ствольной коробки на чертеже. — Оттуда информация. Я не стала говорить о похоронах с воинскими почестями. О гробе, покрытом флагом. О том, как долго потом отмывала руки от запаха пороха и металла, пытаясь стереть память о прощальном салюте. Эти знания достались слишком дорогой ценой, и делиться этой болью с ним я не собиралась. Итачи ещё несколько секунд вглядывался в чертёж, его взгляд скользил по линиям, будто он запоминал каждую деталь. Затем он положил его на стол. — Продолжишь завтра, — произнёс он ровным тоном, в котором не было ни одобрения, ни осуждения. — Утром тебя снова будут испытывать. На что ты способна ещё. Утро застало меня в том же состоянии внутренней собранности, что и вечер. Итачи пришёл беззвучно, как всегда, и жестом велел следовать. На этот раз тренировочный зал был пуст. Без зрителей, без Пейна, без циничных комментариев Хидана. Только мы двое под высокими сводами, где эхо наших шагов звучало особенно громко. — Покажи, как ты владеешь оружием, — его голос разрезал тишину. Он указал на стойку с кунаями. На другом конце зала красовалась деревянная мишень. Казалось, она смотрела на меня с насмешкой? Или мне только казалось. Я подошла к стойке. Пальцы сомкнулись на холодной рукояти куная. Металл был чужим, не таким, как мои воображаемые пистолеты. Я приняла стойку — не стойку ниндзя, а ту, что видела в старых гангстерских фильмах. Ноги чуть расставлены, корпус слегка повёрнут, рука с кунаем отведена назад в вызывающей, почти театральной позе. Резким, почти небрежным движением я метнула кунай. Он вонзился в самую середину мишени с глухим стуком. — Папа учил, — коротко бросила я, отряхивая ладони. — Неплохо. Но техника броска незнакомая, жёсткая и быстрая. Ты даже не целишься. — А это чтоб не втыкали, — вырвалось у меня. — Папа говорил: «пуля не дура — сама найдет куда вписаться». Видимо, с кунаями та же история. Я сделала глупое выражение лица и пьяной походкой пошла вытаскивать кунай из мишени. Итачи внимательно смотрел на меня. Едва я вернулась, последовала следующая команда: — Теперь — пройди по стене. «Я же не умею! — закричало у меня в голове. У меня нет чакры! Я разобьюсь! Он что, прикалывается, забыл, что я не скалолаз, что я без чакры?!» Но отступать было нельзя. Я отошла подальше, чтобы набрать разгон. Приняла другую позу — сгорбилась, как гангстер перед дракой, сжала кулаки. — Ну, погнали... — прошипела я себе под нос и рванула вперёд. Я бежала изо всех сил, пока передо мной не выросла серая каменная стена. В последний момент я попыталась оттолкнуться, закинуть ногу... и с размаху впечаталась в неё всем телом. Звезды брызнули перед глазами. Я отлетела назад и грузно шлёпнулась на пол, боль пронзила плечо и бок. — Не-а... — сдавленно выдохнула я, катаясь по холодному камню. — Не вышло. Стена крепкая. Итачи медленно подошёл. Его тень накрыла меня. Он смотрел сверху вниз. — Как я и думал. — Итачи-сан, почему вы такой жестокий? — вырвалось у меня, пока я потирала ушибленный бок. — Я же не ниндзя. Я не могу бегать по стенам. Зачем заставлять меня биться о камень? Он не ответил сразу. Его взгляд был тяжёлым и непроницаемым. — Жестокость? — наконец произнёс он. Его голос был спокоен, как поверхность озера. — Нет. Это необходимость. — Но у меня же нет чакры! — голос мой дрогнул от отчаяния. — Значит, найдёшь другой способ, — прозвучал его безразличный голос. — Если хочешь выжить.