Глава 13. «Физиология»

Я ходила по комнате из угла в угол, сжимая и разжимая кулаки. По стене скользили тени от единственной свечи, и моё отражение казалось чужим — осунувшееся лицо, спутанные волосы, горящие глаза. «Мм, Итачи-сан, я вас убью... — бормотала я себе под нос, вышагивая по холодному камню. — Мм, Итачи-сан... Как вы себе представляете, чтобы я ходила по стене? На руках, что ли?» Я ходила по комнате, бормоча проклятия в адрес Итачи и всех законов физики, которые вдруг решили стать моими личными врагами. «Умный стену обойдёт, умный в стену не пойдёт, — твердила я себе, ловя отражение своего измождённого лица в тёмном окне. — Особенно если это нарушает все законы физики: гравитацию никто не отменял...» И тут меня осенило. Я замерла посреди комнаты, словно меня ударило током. Глаза расширились, дыхание перехватило. «Абордажный... крюк... — прошептала я, и слова повисли в воздухе, наполненные внезапной, ослепительной надеждой. — Чёрт возьми, почему я не подумала об этом раньше?» Абордажный крюк - это довольно простая штука: от центрального основания расходятся три или четыре стальных когтя. К основанию прикреплено прочное стальное кольцо, а к нему — альпинистский трос, который может выдержать очень большую нагрузку. Такой крюк используют, чтобы зацепиться за что-нибудь на высоте — каменный выступ, деревянную балку, любую неровность. Забросить его можно метров на двадцать-двадцать пять. Если бросок удачный, когти крепко впиваются в поверхность, и потом по тросу можно подняться. Я лихорадочно чертила, не чувствуя усталости, сжимая уголь так, будто это было оружие. Рождалась схема механизма. Вечерами, когда убежище погружалось в гнетущую тишину, я оставалась в кузнице, где тусклый свет факелов отбрасывал гигантские тени на стены, и работала над созданием АК-47. Воздух был густ от запаха раскалённого металла и машинного масла. На верстаке, заваленном инструментами, постепенно рождался прототип. Мои пальцы, покрытые царапинами и ожогами, собирали деталь за деталью. А с первыми лучами, пробивавшимися сквозь каменную решётку, когда пальцы уже немели от ночной работы с вольфрамовыми сплавами, я переходила к крюку. Чёрный уголь сменял холодную сталь — на свежих листах рождались новые схемы. Без единой печати, без чакры — только чистая геометрия и упрямство. Скоро. Скоро я докажу им, что даже гравитацию можно обмануть простым куском металла. Днём я спала мёртвым, безрассудным сном, словно падала на дно глубокого колодца. Солнечные лучи, пробивавшиеся сквозь каменную решётку, медленно ползли по стене, но не могли разбудить меня. Руки, испачканные в угле и машинном масле, бессильно лежали поверх одеяла. Цикл сна сбился, режим дня перевернулся с ног на голову. Я жила в странном промежутке между глубокой ночью и тусклым рассветом. Как-то я проснулась среди дня от тупой, тянущей боли внизу живота. Месячные. Я уже о них и забыла. Обычное дело, хоть и не вовремя. Я кое-как справилась подручными средствами, порвав на полоски старое кимоно. Но через час боль изменилась. Она стала острой, спазмирующей, похожей на схватки. Я скрючилась на кровати, обливаясь холодным потом, и поняла — так не бывает. Никогда не было так больно. В отчаянии я поползла к двери. Каждый шаг отдавался огнём в матке. Я не думала о Пейне, не думала о Сасори с его клиническим интересом. Мозг, затуманенный болью, выдал единственное имя, которое ассоциировалось с хоть какой-то стабильностью в этом аду. Итачи. Я постучала в его дверь, едва держась на ногах. Когда она открылась, я, не в силах держаться прямо, просто оперлась лбом о косяк. — Итачи-сан... — мой голос был хриплым шёпотом. — У меня... всё плохо. Очень плохо. Я не знала, как объяснить. Глаза застилало пеленой, ноги подкашивались. В следующее мгновение я уже не стояла, а буквально вползала в его комнату, цепляясь за косяк двери. Воздух сдвинулся. Холодные пальцы с железной хваткой схватили меня за руку выше локтя, остановив моё падение. В его прикосновении не было грубости — только безжалостная точность. Я пыталась говорить, но лишь сдавленно простонала. Вся моя гангстерская бравада испарилась. Итачи не стал ждать объяснений. Его взгляд скользнул по моему лицу, по дрожащему телу, и в его глазах мигом промелькнуло понимание ситуации. Одним движением он подхватил меня на руки. Его движения были резкими, но точными. Он уложил меня на свою постель — жёсткую, почти аскетичную — и отступил на шаг. Затем он исчез в глубине комнаты, вернувшись через мгновение с глиняной чашей. Пахло горькими травами. — Пей, — приказал он, поднося чашу к моим губам. — Это ослабит спазмы. Я послушно сделала глоток. Жидкость была отвратительной на вкус, но почти сразу по телу разлилось тепло, и острая боль начала отступать, превращаясь в тупую ноющую тяжесть. Когда я наконец смогла нормально дышать, я медленно приподнялась на его кровати, всё ещё чувствуя слабость, но уже не ту всепоглощающую агонию. — Итачи-сан... спасибо вам большое, — прошептала я, глядя на его неподвижную фигуру у стены. — Не знаю, что бы я делала… Затем я медленно поднялась, всё ещё ощущая слабость в ногах. — Я пойду. — Подожди, — его голос остановил меня у самого порога. Я обернулась, ожидая чего угодно — упрёка, предупреждения, холодного взгляда. — Есть ли у тебя всё необходимое? — его голос по-прежнему был лишён эмоций, но вопрос застал меня врасплох. — Для естественного физиологического цикла. Я почувствовала, как на меня накатывает горячая волна стыда. Замялась, глядя в пол. — Нет... — прошептала я. — Я... приспособилась как могла. Итачи молча смотрел на меня несколько секунд, его лицо оставалось непроницаемым. — Тебе нет нужды заботиться об этом, — произнёс он наконец. — Ты будешь обеспечена всем необходимым. Я широко открыла глаза. Откуда он вообще знает про это всё? И ещё так прямо спрашивает у меня? В голове пронеслись самые нелепые предположения: «Неужели у Шарингана есть специальная техника „Видение женских гигиенических проблем“?» — Итачи-сан, — наивно спросила я, — а откуда вы знаете... это всё? Он посмотрел на меня — долгим, безмятежным взглядом, в котором на мгновение мелькнуло нечто, отдалённо напоминающее искру тёплой насмешки. — Медицинская подготовка — часть базового обучения ниндзя, — ответил он невозмутимо, но уголок его рта дрогнул ровно настолько, чтобы я поняла: он находит моё изумление забавным. Я подняла бровь. — Но вы не куноичи. — Знание анатомии не зависит от пола, — произнёс он, и в его ровном голосе послышалась лёгкая, почти неуловимая усмешка. — Иначе как бы мы лечили раненых товарищей? Он сделал паузу, давая мне осознать простоту этого логического умозаключения. — Или нейтрализовали противников, — добавил он уже совершенно сухим тоном, и в этих словах вдруг повеяло леденящей душу профессиональной отстранённостью. — А откуда же вы всё возьмёте? У Пейна… у Конан? — спросила я, чувствуя, как снова краснею. — я зажмурилась. — Пожалуйста, скажите, что это вам нужно, а не мне! Итачи посмотрел на меня с тем же невозмутимым выражением, но в его глазах читалось лёгкое понимание моего ужаса. — Не беспокойся об этом. Он слегка склонил голову. — И нет необходимости придумывать предлоги. В Акацуки каждый отвечает за свой участок работы. Мой участок — ты. Я выдохнула. — Слава Богу, что никто не узнает об этом. Итачи посмотрел на меня с лёгким наклоном головы. Я обняла себя за плечи, словно пытаясь стать меньше. — Зачем стыдиться естественного? Твоё тело функционирует в соответствии со своей природой. Я потупила взгляд, чувствуя, как по щекам разливается краска. — Нуу... — я беспомощно развела руками, не в силах подобрать слов. — Потому что... это неловко. Я сжала пальцы, пытаясь собраться с мыслями. — Вы ниндзя, — прошептала я. — Не хочу, чтобы вы были в курсе моих... проблем. Но хотя вам я больше доверяю. Не знаю, что бы я делала, если бы вместо вас был Кисаме или кто-то другой. — Почему? Вопрос повис в воздухе, острый и безжалостный. — Потому что Кисаме страшный, — выдохнула я. — Хидан... страшный. Все остальные... — я замолчала, понимая, что звучу как капризный ребёнок, — страшные. И я их боюсь. Итачи смотрел на меня, его лицо оставалось невозмутимым. — Почему же тогда я не страшный? — спросил он, и в этом вопросе не было угрозы. Было чистое, почти клиническое любопытство. Я замерла. Потому что это был самый страшный вопрос из всех возможных. И самый честный. — Вы хороший, — прошептала я, и слова прозвучали так же нелепо, как если бы я назвала ураган «милым». Воздух в комнате застыл. Итачи не двинулся, но что-то в нём изменилось — не выражение лица, а сама его неподвижность стала иной, более... хрупкой. Он смотрел на меня так, будто я произнесла не слово, а заклинание, способное разрушить все известные ему законы мироздания. — Хороший, — повторил он, и в его обычно абсолютно ровном голосе прозвучала лёгкая, почти неуловимая трещина. Не гнев, не насмешка. Нечто более сложное — отзвук чего-то давно забытого и похороненного под слоями расчётов и боли. Затем он медленно повернулся к окну, его силуэт чётко вырисовывался на фоне тусклого света. — В этом месте нет хороших, — прозвучал его ровный голос. — Есть целесообразные решения. Ты — одно из них. Я смотрела на его неподвижную фигуру, и слова сорвались сами собой, тихо и по-детски прямо: — По крайней мере вас я не боюсь. Воздух в комнате замер. Итачи не шелохнулся, но я увидела, как его пальцы едва заметно дрогнули. Он медленно повернулся, и его тёмные глаза изучали моё лицо с новой, незнакомой интенсивностью. Он сделал шаг вперёд, и его тень снова накрыла меня. — Бойся, как и всех остальных. Это единственный способ выжить. Я закатила глаза, забыв обо всей осторожности. — Господи, да что вы мне сделаете? — вырвалось у меня с вызовом. — Вы же не можете ничего сделать! Вы же один из моих самых любимых... Я не успела договорить. В следующее мгновение он оказался в сантиметре от меня. Его пальцы с железной хваткой сомкнулись на моих запястьях, прижимая их к стене. Движение было таким быстрым, что я даже не успела моргнуть. — Не могу? — его голос прозвучал тихо, но в нём впервые зазвучала опасная, стальная нотка. И тогда случилось то, чего я боялась больше всего. Его глаза вспыхнули. Не метафорически — они буквально загорелись кроваво-красным светом, и в их глубине три чёрных томоэ закружились в гипнотическом танце. Шаринган. Я застыла, не в силах отвести взгляд. Комната поплыла, распадаясь на куски, как смытая водой акварель. Каменные стены убежища исказились, почернели, поползли вниз тягучими потоками. Вместо пола под ногами возникла узкая каменная глыба, висящая над бездной. Внизу, в бесконечной глубине, копошилось что-то — неясные тени, шепчущие голоса, обрывки моих же самых страшных воспоминаний. Воздух стал ледяным и густым, им невозможно было дышать. Всё это время его хватка на моих запястьях не ослабевала — она была единственным, что ощущалось по-настоящему, якорем в этом безумии. Но теперь это был якорь, приковавший меня к кошмару. — Всё, что ты видишь... — его голос прозвучал уже не в ушах, а прямо в сознании, обходя все преграды, — ...я могу изменить. Исказить. Разрушить. Твоё сознание — просто глина в моих руках. И я поняла. Поняла до дрожи в коленях и кома в горле. Он не просто угрожал. Он демонстрировал абсолютную власть. Власть, перед которой я была абсолютно беззащитна. Мир снова собрался, как плёнка, отмотанная назад. Мы стояли в его комнате. Он отпустил мои запястья, на которых остались чёткие красные отпечатки его пальцев. — Теперь ты боишься? — спросил он своим обычным, ровным тоном. Я не смогла ответить. Всё моё тело дрожало мелкой, предательской дрожью, которую невозможно было скрыть. Я смотрела на него широко раскрытыми глазами, в которых читался не просто страх, а глубочайший, животный ужас перед тем, что только что произошло. Затем я не выдержала этого пронизывающего взгляда. Голова сама отвернулась, взгляд упал на скомканную простыню, в которую мои пальцы впились с такой силой, что побелели костяшки. Голос прозвучал тихо, сдавленно, всё ещё отзываясь эхом пережитого кошмара: — Да...