Глава 14. «Русская душа»

Вечером я поплелась в душ, чувствуя себя как выжатый лимон. Голова гудела от переживаний. В полутемном коридоре, резко повернув за угол, я не удержалась и прошипела в пустоту, сжимая кулаки: — Вот сука, Учиха долбаёб. И тут же носом врезалась во что-то твердое. Лбом — в складки плаща. Я отскочила, потирая ушибленный лоб, и подняла глаза. Передо мной стоял Учиха Итачи. Сердце прыгнуло в горло, а потом принялось отчаянно колотиться где-то в районе пяток. Меня бросило в жар, потом в холод. Я застыла, беспомощно опустив руки, и уставилась на него. — Утро, — произнес он. — Доброе, — прошептала я. — Какая удача! Я вас... как раз поблагодарить хотела… за помощь! Боже, что я несу? Его пронизывающий взгляд, казалось, видел все мои жалкие потуги что-то сообразить. И, чтобы заполнить звенящую тишину, я выпалила: — Как я могу вас отблагодарить? Итачи смотрел на меня так, будто наблюдал за редким видом бабочки, бьющейся о стекло — с легким научным интересом. Ему было... забавно? — Благодарность, — наконец проговорил он, — не является валютой в этом месте. — А что является? Он на секунду замер, словно удивленный необходимостью объяснять очевидные вещи. — Информация. Техники. Сила чакры. Верность. Результаты. — Легкий наклон головы. — Всё остальное не имеет веса. — У меня даже чакры нет, — выдохнула я почти отчаянно. — Только верность. Зачем вы меня тогда держите? — Аномалия, — прозвучало как приговор, — тоже имеет ценность. Ты — пробел в известных уравнениях. Пока твоя уникальность представляет интерес, ты будешь здесь. Верность… лишь гарантия, что этот пробел не станет угрозой. Холод его слов медленно оседал внутри. Воздух стал густым. — Итачи-сан… — голос сорвался на шепот. — Если я окажусь бесполезной, меня убьют? Он не смотрел на меня, его взгляд был устремлен в пустоту. — Да, — прозвучало тихо и бесстрастно, как прогноз погоды. Потом он медленно повернул голову, и его темные глаза снова встретились с моими. — Но тебя исследовали лишь частично. Кто знает, на что ты способна? Возможно, твоя истинная ценность еще не раскрыта. Он развернулся, чтобы уйти, но на прощание бросил через плечо: — Это должно мотивировать. Искать свои скрытые возможности. Дверь в душевую захлопнулась. «Мотивировать». Ну да, конечно. Что может быть лучше в качестве мотиватора, чем перспектива скорой и, вероятно, мучительной кончины? Я отбросила полотенце и уставилась на свое бледное отражение в запотевшем зеркале. «Скрытые возможности». А что, если он прав? Вдруг во мне и впрямь дремлет что-то мощное? Я неуверенно сложила пальцы в первый пришедший на ум знак печати — «Змея», кажется. Руки дрожали. — С-суйтон! — выдохнула я, вкладывая в слово всю свою надежду. Ничего. Лишь эхо и шипение воды. — Суйтон! — уже почти крикнула я. Снова ничего. Только я, мокрая и дрожащая, в пустой душевой. Я опустила руки. Что ж, возможно, моя единственная скрытая способность — это мастерски доводить себя до истерики. Потрясающе. Акацуки точно будут в восторге. Я вышла из душевой, всё еще чувствуя дрожь в коленях, и чуть не вскрикнула: здесь, прислонившись к стене, стоял Кисаме, и его акулья ухмылка обещала мало хорошего. — Ну что, Погребальская, — просипел он. — Слышал, ты тут водные техники осваиваешь. Суйтон, да? Я замерла. Внутренний идиот немедленно начал лихорадочно соображать, как выкрутиться. — А... это был не Суйтон! Кисаме оскалился, обнажив ряды острых зубов. — Аа, понятно, — с притворным пониманием просипел он. — Значит, это было что-то другое. — Ага, — хрипло бросила я. Надо было срочно сменить тему. — А вы сегодня в ударе. Я тут же замерла: Боже, что я несу? Какой удар? Это же полный бред! Кисаме медленно склонил голову, его ухмылка стала еще шире. Казалось, он только этого и ждал. — В ударе? — повторил он с насмешливым весельем. — Милая девочка, я всегда в ударе. В отличие от некоторых, — он многозначительно посмотрел на мои дрожащие руки, — кому сегодня явно не везет ни с речью, ни с водными техниками. Он издал нечто среднее между хриплым смешком и рычанием. — Беги лучше. Пока мое настроение действительно не улучшилось. — Бля, а куда бежать? — растерянно спросила я, озираясь по сторонам. Лабиринт коридоров Акацуки внезапно показался абсолютно незнакомым. Кисаме оскалился на мой мат: — Беги куда глаза глядят. Может, повезёт, и ты не заплутаешь. А может... — он многозначительно потрогал рукоять Самехады. И тут, неожиданно для себя самой, я резко подняла подбородок. — Ага, — выдохнула я с наигранной бравадой. — Может, и повезёт. Только вот вопрос — кому именно повезёт? Кисаме медленно поднял бровь. — Ну что ж, — просипел он с опасной игривостью. — Похоже, ты решила поиграть в опасные игры. Мне это нравится. Он сделал шаг вперед, нависая надо мной как гора. — Ну что, продолжим? Или ты все-таки предпочтешь ретироваться, пока твоя наглая улыбка еще на месте? Сердце у меня заколотилось где-то в желудке. — Я бы с радостью, — выдавила я. — Но у меня неотложные дела. Не могу. С этими словами я резко развернулась и почти побежала прочь, стараясь не слышать его низкого, хриплого смеха. Следующие несколько дней прошли в тумане. Критические дни — мой личный скрытый джутсу, отнимающий все силы. Но странным образом, эта физическая слабость принесла некое подобие душевного спокойствия. Я не металась, не пыталась складывать печати. Я просто лежала и собирала по крупицам рассыпавшуюся волю. Четыре ночи подряд в кузнице. И вот, на верстаке лежит Автомат Калашникова. АК-47. Не чертёж, не детали, а готовое изделие. Сталь холодная и гладкая, кожа — шероховатая. Он весил ровно столько, сколько и должен был. В нём не было ни капли чакры. Только чистая, безжалостная физика. Мы с Итачи вышли на полигон под открытым небом. После каменных коридоров яркий свет резал глаза. Воздух пах хвоей и землей. Я заняла позицию, уперев приклад в плечо. Пальцы легли на цевье с непривычной уверенностью. Вдалеке виднелись деревянные мишени. Итачи стоял в стороне, его внимательный взгляд ощущался физически. Я сделала глубокий вдох, поймала мушку. Мир сузился до прицела и мишени. И в этот миг случилось необъяснимое. Воздух застыл, стал густым и звенящим. По коже пробежали мурашки, и мои волосы медленно поднялись и застыли, будто в невидимом поле. Тихий гул нарастал, исходя будто из меня самой. В голове заиграла музыка: «Славянином был рожден, русский дух и сила в нём...» Взгляд заострился. Палец лег на спуск, и в такт нарастающему аккорду я нажала. Мир разорвался. Не взрывом, а коротким, хлестким, оглушительным хлопком. Плечо отдало резким толчком. Из ствола вырвалось пламя и облачко дыма, пахнущее гарью. А вдалеке, на мишени, была не просто дырка. Идеально круглая дыра с обугленными, дымящимися краями. Пуля не пробила дерево — она его испепелила. Тишина стала оглушительной. Даже птицы замолчали. Я опустила автомат, чувствуя, как волосы опадают на плечи. Гимн в голове стих, оставив лишь звон в ушах. Я рискнула взглянуть на Итачи. Он стоял неподвижно, но его поза изменилась. Плечи напряжены, подбородок приподнят. Его взгляд был прикован к дымящейся дыре в мишени. В нем не было ни удивления, ни страха. Было чистейшее внимание стратега, столкнувшегося с новым, опасным фактором. Он медленно перевел взгляд на меня. Его молчание было красноречивее любых слов. — Это смерть, которую не увидеть, — произнес он наконец. Эхо его слов раскатилось по тихому полю. — Которую нельзя отразить или предугадать. Эта скорость превосходит скорость сюрикена. Меня накрывала эйфория. Я просто стояла и держала автомат дрожащими руками. — Теперь, — его голос вернул меня в реальность. Он протянул руку. — Дай мне. Я хочу выстрелить сам. Это была не просьба, а необходимость. Тактик в нем не мог положиться только на наблюдения. Я молча протянула автомат. Он взял его с отточенной плавностью. Его пальцы обхватили приклад и цевье. Он вскинул оружие — и в его позе не было неуверенности, лишь чистая адаптация. Он не стал целиться долго. Взгляд встретился с мишенью, палец плавно нажал на спуск. Грохот выстрела прокатился по полигону, но на этот раз он звучал иначе — как холодный эксперимент. Пуля ударила в мишень чуть левее центра. Итачи опустил автомат, его лицо оставалось невозмутимым, но в глазах читалась интенсивная работа мысли. — Эффективно, — произнес он, возвращая мне АК-47. В этом слове был весь смысл: он не восхищался, он признал новый фактор силы. Я взяла автомат. Металл хранил тепло его рук. — Итачи-сан, это ещё не всё, — сказала я, снова вскидывая автомат. Мой палец плавно нажал на спуск. Три громовых хлопка, слившихся в один рокот. Деревянные мишени не просто получили пробоины — они разлетелись в щепки. Одна из них, с грохотом переломившись, рухнула на землю. — Оружие массового поражения… Интересно, — не сводя с меня глаз, произнёс Итачи. — Эта техника стирает разницу в мастерстве генинов и джонинов. — Этим оружием была взята Берлинская крепость, — сказала я. — Вернее, целая страна, вооружённая миллионами таких стволов, штурмовала столицу великой империи и водрузила своё знамя над её руинами. — Берлин, — произнёс Итачи, и это слово прозвучало на его языке странно. — Что это была за крепость? Какая империя пала? Я на мгновение закрыла глаза, представляя чёрно-белые кадры. — Это не была крепость в вашем понимании, Итачи-сан. Не стены и башни. Это был мозг чудовища. Город-цитадель. Империя, что пала... она возомнила себя тысячелетним рейхом, попытавшись перекроить мир под себя огнём и железом. Я открыла глаза и посмотрела на дымящийся ствол. — И против этой тьмы поднялась другая сила. Армия, одетая в шинели цвета земли, с этим в руках. Они не были магами. Они не бегали по стенам. Они шли. Километр за километром. И когда они вошли в Берлин... это был молот. Город дробили на части. Улицы превратились в коридоры смерти. Я встретила его взгляд. — И когда всё было кончено, над руинами взвилось алое знамя. Не как магия, а как символ. Вот что такое этот «металлический шквал», Итачи-сан. Это — голос народа. Голос, который нельзя заглушить. Когда я замолчала, повисла тяжёлая пауза. — Ты пережила эту войну? — спросил он наконец. — Нет. Но её пережил мой народ. Они стояли в осаде, когда ели столярный клей и варили кожу с ремнём. Они шли в атаку, где камни плавились от огня. Они освобождали лагеря… Вы... знаете, что такое лагеря смерти? — голос неожиданно охрип. — Там с людьми обращались хуже, чем со скотом. Нацисты могли забить человека до смерти просто за взгляд. А потом… — я сглотнула ком в горле, — потом снимали с них кожу. Для сувениров. Воцарилась тишина. Не было слов, чтобы что-то добавить. Я смотрела на полигон — на изрешечённые мишени, на шрамы от пуль, на холодный металл в моих руках. И тут внутри, будто в самой груди, заиграла музыка: «Я вдыхаю этот воздух, солнце в небе смотрит на меня...» И вдруг я почувствовала такую тоску по дому, по бескрайним полям, и в то же время такое единение с природой, что расплакалась. Навзрыд.