Глава 15. «АК-47. Огонь»

Я стояла, сжимая в руках всё ещё тёплый автомат, и плечи мои предательски вздрагивали. Как же я скучаю по родине… И как же стыдно вот так вот неприкрыто плакать… Я смотрела вниз, на землю, на траву. — Лагеря смерти, — голос Итачи прозвучал неожиданно тихо, почти задумчиво. — Это была их техника? Их ниндзютсу? — Нет, — я вытерла слёзы рукавом. — Это была их… философия. Их вера. Они считали одни народы грязью, а другие — господами. И они строили фабрики по переработке людей, срывали с них волосы, набивали ими мебель, стягивали кожу. Я посмотрела на Учиху. Его лицо оставалось маской, но в глубине тёмных глаз что-то сместилось. Он был мастером убийства. Он стёр с лица земли целый клан. Но это… то, что я рассказывала — это было зверством. — И твой народ… победил это? — спросил он. — Да. Ценой миллионов жизней. С этим, — я потрясла автоматом, — в руках. Итачи медленно перевёл взгляд на АК-47. Теперь он видел в нём символ. — Пойдём, — сказал он наконец, и в его голосе не было приказа. Была констатация того, что здесь, на этом полигоне, между нами было сказано и показано достаточно. Обратный путь в убежище мы проделали в молчании. Я несла в руках не просто оружие. Я несла историю. А он… он нёс новое знание. Знание о том, что жестокость имеет иные, куда более чудовищные измерения, чем те, что он знал. Когда мы вошли в знакомые каменные коридоры, воздух снова сгустился, запахнув нас в привычную ауру опасности. И тут внезапно из тени бокового прохода выплыла высокая фигура в плаще с алыми облаками. Хидан. Его красные глаза сразу же ухватились за автомат в моих руках. Вместо привычной безумной ухмылки, его лицо исказилось в гримасе живого, неподдельного любопытства. — Оо, Погребальская! — просипел он, растягивая слова и заблокировав нам путь с видом радостного дегенерата. — А это что у тебя такое? Новая игрушечка? Я, не откладывая дело в долгий ящик и всё ещё находясь под впечатлением от стрельбы, коротко бросила: — АК-47. И, не целясь, почти не глядя, вскинула ствол и нажала на спуск. ТРА-ТАХ! Оглушительный залп потряс своды коридора. Гильзы со звоном запрыгали по каменному полу. А с потолка, с грохотом и клубами пыли, рухнул тяжёлый каменный горгулий, расколовшись у ног Хидана на десятки осколков. Повисла оглушительная тишина, в которой был слышен лишь лёгкий дымок, поднимающийся от ствола. Хидан стоял, не двигаясь, с открытым ртом, уставившись на груду обломков у своих ног. Потом его взгляд медленно поднялся на меня. На его лице застыла смесь дикого шока, священного трепета и безумного восторга. — БЛЯЯЯЯДЬ! ЭТО ЖЕ ПОЛНЫЙ ПИЗДЕЦ!!! Я плавно перевела автомат на предохранитель, с удовлетворением отметив лёгкую дрожь в руках. Воздух пах порохом и свежей каменной пылью. Итачи стоял неподвижно. Его взгляд скользнул по дырявому потолку, по осколкам горгулья, по моему лицу. Ни один мускул не дрогнул на его бесстрастном лице. Но он медленно, очень медленно поднял руку и смахнул со своего плеча мелкую каменную крошку, упавшую сверху. Этот жест был красноречивее любых слов. Хидан, наконец, пришёл в себя. Его лицо расплылось в самой ублюдочной и искренней ухмылке, которую я когда-либо видела. — Дай, сука, потрогать, а? Ну пожааалуйста! Руки, блядь, чешутся! Подниму настроение, блядь! Я посмотрела на его сияющую рожу, на свои мокрые от слёз ладони, и наконец не выдержала — рассмеялась сквозь слёзы, коротким, срывающимся смехом. Рассмеялась и тут же снова шмыгнула носом. Протянула ему АК. — На, держи, крепче, дубина, блядь, тяжелая. Только ствол в потолок, а то тут и так дыры лишние ни к чему. В глазах Итачи на миг промелькнуло что-то похожее на изумление. Хидан с благоговением, как священный артефакт, принял автомат. Он повертел его в руках, прицелился в воображаемого врага. — Охуеть, баланс, блядь, какой! Чётко ложится! — он снова посмотрел на меня, и в его безумных глазах читалось одобрение. — А то, — сказала я. — Штирлиц стрелял вслепую, слепая бегала зигзагами и кричала. Хидан замер с автоматом в руках, переваривая эту фразу. Его лицо сморщилось от концентрации, будто он пытался решить сложнейшее уравнение. — Штир... кто? Слепая? Зигзагами? — он медленно перевел взгляд на Итачи, будто ища объяснения, но Учиха оставался бесстрастным как скала. Затем Хидан громко хохотнул. — Блядь, Погребальская, ты несешь такую хуйню, что мой Джашин нервно курит в углу! Это ж надо такую пургу нести! Он вертел автомат в руках, то прикладывая к плечу, то рассматривая прицел. — Ладно, хуй с ним, со Штирлицем. Это оружие — пиздато! — Он вдруг подмигнул мне. — Слушай, а с такими стволами можно такие ритуалы устраивать... м-м-м, блядь, даже представить страшно! Массовые жертвоприношения! Зигзагами, блядь, бегать заставим! Я невольно снова фыркнула, вытирая остатки слез. Идиот. Но чертовски заразительный идиот. — Может, — сказала я, забирая у него автомат обратно. — Но сначала научитесь не тыкать стволом в лицо соседу. — Ой, да ладно тебе! — он отмахнулся, но глаза его все еще горели. — Слушай, Погребальская, ты теперь моя любимая сумасшедшая. С такими стволами и с такой пургой в голове мы с тобой весь этот мир в табак свернем! Джашин будет в восторге! Он вдруг потянулся и грубовато потрепал меня по плечу — жест неожиданно братский, хоть и сильный до боли. — Ладно, не реви тут больше. С такими игрушками плакать — грех, блядь. — Он повернулся к Итачи. — Учиха, ты глянь за ней там, а то она тут в отчаянии, нахуй, все потолки наши покроет дырками! С этими словами Хидан, наконец, поплелся прочь, напевая себе под нос что-то бессвязное про «зигзаги» и «автоматы». Я стояла, держа свой АК-47, и понимала, что слезы окончательно высохли. Сказать, что я была в шоке - ничего не сказать. Я боялась Хидана с самого момента моего попадания в этот мир, а теперь на душе было странно легко и даже весело. Этот псих сумел разрядить напряжение лучше любой терапии. И, кажется, мы с ним нашли общий язык. Итачи молча смотрел на меня. В его взгляде не было ни осуждения, ни одобрения. Была лишь все та же непроницаемая глубина. — Кажется, — произнес он наконец своим ровным голосом, — ты нашла общий язык с одним из самых неуравновешенных членов организации. — Ну, знаете ли, — я вздохнула, пожимая плечами. — Когда теряешь всякую надежду, начинаешь ценить хорошую компанию. Даже если эта компания — религиозный маньяк с серпом. Уголок губ Итачи дрогнул на миллиметр. Возможно, мне это показалось. — Возвращайся в свою комнату, — сказал он. — Тебе нужно отдохнуть. И... — он бросил взгляд на дыру в потолке, — в следующий раз, когда захочешь продемонстрировать оружие, выбирай менее... архитектурно значимую цель. Я кивнула и пошла по коридору, чувствуя, как тяжесть сегодняшнего дня понемногу отступает. Впереди меня ждали чертежи абордажного крюка, новые испытания и, черт побери, возможно, даже совместные стрельбы с Хиданом. Ноги несли меня сами, пока сознание пыталось осмыслить весь этот безумный день. Полигон. Слезы. История, которую я выложила Итачи. И этот... этот идиотский выстрел в потолок. Я только что чуть не разнесла убежище и подружилась с религиозным маньяком. Что вообще происходит? Я шла, почти не глядя по сторонам, обнимая свой АК как талисман. И вот из-за поворота, заполняя собой весь проход, возник он. Кисаме. Его акулья ухмылка медленно поползла по лицу, когда он заметил автомат в моих руках. — О-хо, — прохрипел он, скрестив массивные руки на груди. — Наша рыбёшка вернулась с рыбалки. И судя по запаху пороха, улов был знатный. Я попыталась пройти мимо, но он блокировал путь, его глаза с интересом скользнули по моему заплаканному лицу, затем по АК. — Что, Итачи уже устроил тебе проверку новой игрушки? — Он наклонился ко мне, и его дыхание пахло морем и опасностью. — Или это ты сама решила похулиганить? Слышал какой-то шум... Он вдруг заметил мелкую каменную пыль на моём плече и проследил взглядом до дыры в потолке в дальнем конце коридора. Его ухмылка стала ещё шире. Я невинно подняла брови и посмотрела в направлении дыры с выражением неподдельного любопытства, словно впервые вижу это разрушение. — Ой, а что это там такое? - сделала самое удивлённое лицо, которое только могла, а затем начала отступать назад. — Ну, я наверное... пойду... Кисаме молча стоял, скрестив руки. Его акулья ухмылка медленно расползалась по лицу, но он не произносил ни слова. Только следил за моим отступлением с явным развлечением в глазах. Я продолжала пятиться, пока не оказалась на безопасном расстоянии. Развернулась и почти побежала по коридору, чувствуя на спине его молчаливый, насмешливый взгляд. Из темноты позади донёсся лишь низкий, хриплый смех, больше похожий на рычание. Этого было достаточно. Вот и моя комната. Убежище. Я рванула внутрь, захлопнула дверь и прислонилась к ней спиной, пытаясь перевести дух. И тут до меня наконец дошло. Я только что... Стреляла внутри убежища. Почти подружилась с Хиданом. Держала в руках оружие, способное изменить правила этого мира. И рассказала Итачи Учихе о Холокосте. Воздух в комнате внезапно показался густым и спёртым. Я подошла к столу, на котором лежали чертежи абордажного крюка — такие простые, такие понятные. Механика. Физика. Всё, что я понимала. Но сейчас мир вокруг меня состоял из вещей, которые я не понимала. Ни себя, ни свою внезапную "уникальность", ни этих людей — убийц с причудами, которые вдруг стали проявлять ко мне странное, почти человеческое любопытство. Я провела пальцами по холодному металлу автомата. Эта "железка" была единственной реальной точкой опоры в этом безумии. Но достаточно ли её? Достаточно ли против Шарингана, против шести путей Пейна, против всей этой чакровой магии? Шаринган. Иллюзии, ломающие разум. Что сделает моя пуля против мира, который он перепишет по своей воле? Я буду стрелять в мираж, пока не умру от жажды или безумия. Шесть путей Пейна. Шинра Тенсей, притягивающий целые города. Чакра-рецептор, поглощающий любую технику. Чанда, вырывающая душу. Мои пули? Пыль на ветру. Шесть противников, каждый — бог смерти. Я не успею даже прицелиться. Цукуёми Обито. Фазовая магия. Целая реальность, где я бессильна. Я могу палить очередями в пустоту, пока он не решит закончить игру. Моя пушка бессильна против того, кто может просто... перестать существовать в этом мире. Призыв животных. Гамабунта, слизни, змеи размером с небоскрёб. Что сделают мои жалкие пули против лавины плоти? Я утону в клочьях шерсти и слизи, даже не увидев хозяина. Хвостатые биджуу, стирающие с лица земли горы, леса, целые страны. Мой АК-47? Он не оставит даже уголька на пепелище. Я исчезну в секунду, не успев даже понять, что произошло. Автомат вдруг стал казаться невероятно тяжёлым. Груда бесполезного металла. Я сильна против мишени. Против Кисаме на тренировке. Но против истинной мощи этого мира? Я сжала ствол так, что пальцы побелели. Нет. Этого недостаточно. Совсем. Эта пушка несёт смерть, но что она сделает против океана? Против урагана? Против богов? Опустив голову, я застонала, вцепившись в волосы. Что же мне делать? И тут мысль ударила, как током, заставив выпрямиться. Неужели во мне нет чакры? Все их тесты, все их взгляды... «Пустое место». «Отсутствие чакровой сети». Они считают, что во мне нет чакры, потому что меня не засекают барьеры, потому что на меня не действуют техники и потому что они просто не видят и не чувствуют во мне ничего. Я вскочила с кровати, сердце заколотилось в груди, уже не от страха, а от безумной, ослепляющей надежды. А что, если они просто смотрят не туда? Что, если моя «пустота» — это не отсутствие, а иная форма наполненности? Мне не нужно было сидеть здесь и гадать. Мне нужны были ответы. Не свои догадки, а по фактам. Я решительным шагом вышла в коридор и направилась к двери Итачи. Не стала стучать, а просто распахнула её. Он сидел за столом, читая свиток. Его тёмные глаза поднялись на меня без намёка на удивление. — Итачи-сан, — заявила я, не давая ему заговорить. — Мне нужен тест на природное преобразование чакры. Со специальной бумагой. Сейчас. И мы идём к Пейну. Он отложил свиток. Его взгляд стал пристальным, изучающим. — Ты уверена? — спросил он ровным тоном. — Если бумага не среагирует... — Она среагирует, — перебила я его, в голосе звучала стальная уверенность, которой я сама не чувствовала минуту назад. — Просто не так, как вы ожидаете. То, что вы не можете обнаружить, не значит, что этого нет. Итачи несколько секунд молча смотрел на меня. Казалось, он взвешивал все «за» и «против», все риски. — Хорошо, — наконец сказал он, поднимаясь. — Но помни: если результат будет отрицательным, твой статус изменится. Из загадки ты превратишься в известную величину. Бесполезную. — Я готова, — твёрдо ответила я. Мы шли по коридорам к покоям Пейна. Каждый шаг отдавался гулко в тишине. Я не позволила страху взять верх. Внутри горела новая уверенность — уверенность учёного, стоящего на пороге открытия. Итачи постучал в массивную дверь. Голос Пейна прозвучал в наших головах, как всегда, безжизненно и властно: — Войдите. Мы вошли. Пейн парил в центре комнаты. Его сиреневые глаза уставились на нас. — Лидер, — склонил голову Итачи. — Объект просит провести тест на природное преобразование чакры. Пейн медленно перевёл взгляд на меня. Давление его внимания стало почти физическим. — Объясни, — прозвучало в моей голове. Я сделала шаг вперёд, сжимая кулаки. — Все ваши тесты показывают, что у меня нет чакры. Но я игнорирую барьеры. Выхожу из гендзюцу. Я не думаю, что я «пустая». Я думаю, что моя чакра... другая. Её нельзя обнаружить вашими обычными методами. Дайте мне бумагу для теста. Пейн смотрел на меня несколько долгих секунд. Затем одно из его тел жестом призвало небольшой свиток. Он развернулся, и в воздухе повисли пять маленьких листков специальной бумаги. — Подойди, — приказал Пейн. Я подошла, сердце колотилось где-то в горле. Это был момент истины. Я опустилась на каменный выступ напротив Пейна, чувствуя, как его шесть пар сиреневых глаз пронизывают меня насквозь. Итачи стоял чуть поодаль, его пристальный взгляд был тяжёлым, как свинец. Я закрыла глаза, отсекая всё лишнее. Собрала в кулак всю свою ярость — на этот мир, на свою беспомощность, на боль, которую только что выплеснула. Внутри себя я почувствовала что-то горячее, оно жгло моё сердце, все мои внутренности. Воздух затрещал. Пять листков бумаги, висевшие передо мной, вспыхнули ярким, яростным, оранжево-красным пожаром, как в старом камине. Пламя бушевало секунду, жадно пожирая бумагу, и смолкло, оставив в воздухе лишь горстку пепла, медленно оседающую на каменный пол. Горячий воздух опалил лицо. Пахло гарью. По-настоящему. Наступила тишина, но на этот раз — гробовая, оглушительная. Итачи стоял неподвижно, но его поза была неестественно застывшей. Его тёмные глаза, всегда скрывавшие бездну расчётов, были прикованы к пеплу. В них читалось не просто изумление — а полный, абсолютный когнитивный сбой. Его Шаринган, способный видеть потоки чакры, не зафиксировал ничего. Ни всплеска, ни движения энергии. Только бумага... и внезапный огонь из ниоткуда. Он медленно перевёл взгляд на меня, и в его взгляде был немой вопрос, который он, Учиха Итачи, не мог задать вслух: «Как?» Пейн парил в воздухе. Все шесть его тел замерли в абсолютной неподвижности. Его сиреневые глаза, обычно выражавшие лишь холодную волю, были расширены. В них плескалась редкая, почти невозможная для него эмоция — чистое, незамутнённое недоумение. — ...Как? — Это слово прозвучало не как приказ или констатация, а как настоящий, вырвавшийся вопросительный возглас. — Ничего. Ни единого всплеска. Ни колебания в чакровом поле. Барьеры молчат. Сенсоры слепы. Один из Пейнов медленно поднял руку, словно проверяя, не изменились ли фундаментальные законы реальности вокруг. — Это невозможно, — продолжил его голос, и в нём впервые слышалось нечто, похожее на раздражённое любопытство учёного, столкнувшегося с феноменом, опровергающим все его теории. — Ты использовала Катон. Чистейший огонь. Но... без чакры. Этого не может быть. Итачи медленно поднял голову. Его обычные тёмные глаза вспыхнули кровавым светом, и три томоэ закружились в зрачках с гипнотической скоростью. Шаринган был активирован. Он смотрел на меня с интенсивностью, способной разложить любое дзюцу на атомы, увидеть потоки чакры, прочитать малейшее колебание энергии. Но его взгляд, всегда такой пронзительный и всевидящий, теперь выражал лишь глубочайшее, почти шокирующее недоумение. — Ничего, — произнёс он, и его голос, обычно абсолютно ровный, дрогнул от редкого изумления. — Шаринган... не видит ничего. Пейн медленно склонил голову. Его сиреневые глаза сузились. — Значит, это не отсутствие чакры, — прозвучал его безжизненный голос, но теперь в нём слышалось леденящее душу любопытство. — Это нечто другое. Я стояла, чувствуя, как дрожь бежит по спине. Они смотрели на меня не как на угрозу или инструмент. Они смотрели на меня как на аномалию. Как на неопознанный объект. Как на ходячее нарушение всех законов их мира. — Что со мной? — прошептала я, и голос мой прозвучал хрипло. Пейн замер на мгновение. — Неизвестно, — ответил он наконец.