Глава 16. «Жарко»

— Неизвестно, — ответил он наконец. Это слово повисло в каменной тишине комнаты, густое и тяжёлое, как сам пепел от сгоревшей бумаги. «Неизвестно». Не «угроза», не «актив». Неизвестно. Для организации, стремящейся к абсолютному контролю, для разума, привыкшего всё раскладывать по полочкам, это было, пожалуй, самым страшным вердиктом. — Но это делает тебя уникальным активом, — продолжил Пейн, его сиреневые глаза пристально изучали меня, будто я была сложнейшим шифром. — И уникальной проблемой. Он перевёл взгляд на Итачи. — Она переходит под твоё прямое наблюдение. Полное. Никаких послаблений, никаких неконтролируемых экспериментов. Ты будешь документировать всё: её состояние, её попытки повторить этот результат, любые, даже самые незначительные проявления. Пока мы не поймём принцип. Итачи молча склонил голову, принимая приказ. Его взгляд, вернувшийся ко мне, был лишён прежней отстранённости. Теперь в нём читалась интенсивная концентрация. Я была для него больше не досадной помехой или любопытным происшествием. — Возвращайся в свою комнату, — сказал он мне, и в его голосе снова зазвучала привычная сталь. — Не выходи без моего разрешения. Я приду к тебе позже для первого сеанса наблюдений. Путь обратно был абсолютно безмолвным. Я чувствовала взгляд Итачи в спину — не оценивающий, а сканирующий. Он вёл меня уже не как пленницу, а как нестабильный и чрезвычайно ценный образец. Дверь в мою комнату закрылась с тихим, но окончательным щелчком. Я осталась одна, прислонившись к дереву, и впервые за весь день позволила себе полностью осознать, что только что произошло. У меня есть чакра. Стихия Огня. Но она невидима и неощутима. Я посмотрела на свои руки. Те самые, что только что породили пламя. Я не чувствовала в них ничего необычного. Ни остаточного тепла, ни покалывания. Ничего. Как будто ничего и не было. Я подошла к столу, где лежал мой АК-47. Он казался таким простым, таким понятным теперь. Пушка. Всего лишь пушка. «Неизвестно», — эхом отозвалось в голове. Я сжала кулаки. Что ж. Если я стала загадкой, то мне придётся разгадать себя первой. Пока Итачи будет наблюдать за мной, я буду наблюдать за собой. Поздно вечером, когда пламя единственной свечи уже отбрасывало на стены длинные, пляшущие тени, дверь скрипнула. Итачи вошёл без звука. Он взял деревянный стул, что был у меня в комнате, и поставил его прямо напротив меня, так близко, что наши колени почти соприкасались, и сел. И снова — молчание. Но на этот раз оно было иным. Тесным. Давящим. Тусклый свет падал на его лицо, подчёркивая высокие скулы и делая его тёмные глаза ещё более бездонными. Он не отводил взгляда, изучая каждую черту моего лица с такой интенсивностью, будто пытался прочитать ответ не на свитке, а прямо у меня на коже. Прошли минуты. Я пыталась выдержать его взгляд, но под этим пристальным, безмолвным вниманием мне стало не по себе. Я почувствовала, как по щекам разливается предательский жар. Я опустила глаза, чтобы скрыть своё смущение, и принялась рассматривать узоры на своём кимоно, чувствуя, как глупо краснею под взглядом одного из самых опасных людей этого мира. — Ты избегаешь контакта, — наконец прозвучал его ровный голос, нарушая тишину. В нём не было ни насмешки, ни укора — лишь констатация факта. Я опустила голову ещё ниже, уставившись в складки своего кимоно, чувствуя, как горит лицо. Это был тот самый ужас. Тот самый парализующись страх, что заставлял меня выбирать самый дальний столик в кафе, дрожащей рукой подносить чашку, отводить взгляд от официанта. Только сейчас моим «официантом» был Учиха Итачи, а ставки были неизмеримо выше. Итачи наблюдал за этим несколько долгих секунд. Затем его голос прозвучал тихо, но с той неоспоримой уверенностью, что не оставляла места для возражений: — Дай сюда руку. Это была не просьба. Даже не приказ. Это была констатация неизбежного, произнесённая с холодной, хирургической точностью. Он не ждал согласия. Он уже протянул свою ладонь, ожидая моей. Я застыла, глядя на его протянутую ладонь. Внутри всё сжалось. Это было вторжение. Но в его взгляде не было ни угрозы, ни насмешки — лишь та же неумолимая концентрация учёного. Он ждал. Сердце бешено колотилось, протестуя. Но что-то глубже страха — отчаянное, почти истеричное любопытство — заставило меня медленно, предательски дрожа, поднять руку. Я положила свою ладонь на его. И обожглась. Кожа оказалась на удивление горячей. Не просто тёплой, а по-настоящему горячей, будто он только что держал в руках раскалённый уголёк. Я зажмурилась, ожидая чего угодно — боли, шока, вторжения в сознание. Но ничего не произошло. Он просто держал мою руку. Его пальцы не сжимались, не пытались удержать. Они просто лежали под моей ладонью — обжигающие, твёрдые, живые. Я чувствовала лёгкую пульсацию в его запястье — ровный, неспешный ритм, не похожий на бешеную дробь моего собственного сердца. Этот ритм и это тепло проникали в меня, растекались по венам, становились почти невыносимыми. «Зачем?» — кричало у меня в голове. Что он хочет этим доказать? Что я дрожу как осиновый лист? Что он может сделать со мной всё что угодно, даже просто сидеть и жечь мне кожу своим прикосновением? Я попыталась сглотнуть, но горло было пересохшим. Пальцы мои непроизвольно дёрнулись в его ладони, и от этого жеста по всему телу пробежали мурашки. Это было до ужаса интимно. И от того — в тысячу раз унизительнее. Он видел не боевой потенциал, не аномалию. Он видел жалкую, смущённую девчонку, которая не может выдержать простого прикосновения. — Итачи-сан, — голос мой прозвучал хрипло и неестественно высоко, — а зачем вам моя рука? Вопрос повис в воздухе, глупый и детский, как будто я спрашивала, зачем дождь идёт с неба. Я тут же пожалела о сказанном, ощущая, как жар заливает меня всю. Он медленно перевёл взгляд с наших рук на моё лицо. Его тёмные глаза, казалось, видели не просто меня, а саму структуру моего смущения. — Чтобы понять, что ты чувствуешь, когда боишься, — ответил он своим ровным, безразличным тоном, будто читал из учебника по физиологии. — Страх имеет физические проявления. Учащённый пульс. Повышенное потоотделение. Дрожь в конечностях. — Итачи-сан, — прошептала я, и голос мой дрогнул, — а мне ведь так ещё более неловко становится... Слова сорвались с губ тихо, почти неслышно, но в гробовой тишине комнаты они прозвучали оглушительно громко. Я не смогла сдержаться — это был чистый, детский лепет, вырвавшийся из самой глубины моего смущения. Его взгляд, до этого изучавший наши руки, медленно поднялся на моё лицо. Казалось, он впервые действительно увидел меня — не как набор физиологических реакций, а как человека, готового сгореть от стыда. В его тёмных, бездонных глазах на мгновение мелькнуло нечто. — Ты боишься взаимодействия с людьми, — сказал он просто, без всякого диагноза или оценки в голосе. Это был факт, такой же неоспоримый, как то, что вода мокрая. И затем он аккуратно убрал руку. Жар его прикосновения исчез, оставив на моей коже странное, прохладное пятно, будто на неё пролили лунный свет. Я непроизвольно сжала ладонь, ощущая остаточное тепло и лёгкое дрожание, и подняла на него взгляд. Его тёмные глаза по-прежнему были прикованы ко мне, безмолвные и всевидящие, и под этим взглядом моё смущение достигло пика. — Итачи-сан, — голос мой сорвался на шепот, — а вы бы не могли отвернуться? Слова вышли тихими, почти детскими, полными беззащитной мольбы. Я больше не могла выносить этого пронизывающего внимания, этого ощущения, будто меня препарируют взглядом. Мне нужно было хотя бы на мгновение спрятаться, перевести дух, собрать рассыпавшиеся по крупицам остатки самообладания. Он не ответил сразу. Секунду, другую в комнате царила тишина, нарушаемая лишь треском свечи. Затем, к моему изумлению, он медленно, почти величаво склонил голову и развернул её в сторону, уставившись в стену. Его профиль в полумраке казался высеченным из тёмного камня — отстранённый, невозмутимый, но в этой уступке была странная, почти невероятная тень уважения к моей просьбе. Я замерла, не в силах поверить, что он действительно это сделал. Теперь я могла свободно дышать, могла украдкой вытереть ладонью влажные глаза, могла попытаться прогнать со щёк предательский румянец. — Мы начнём с простого, — наконец прозвучал его твёрдый голос. — Ты будешь учиться вызывать этот огонь не случайно. Ты будешь искать его внутри себя. Намеренно. Его слова повисли в воздухе, и вся моя предыдущая неловкость мгновенно испарилась, сгорела в ослепительной вспышке осознания. Это не эксперимент. Это экзамен на выживание. От того, смогу ли я подчинить эту непонятную силу, зависело всё — моя жизнь, моё место здесь, в этом логове убийц, моя ценность в их глазах. Я закрыла глаза, отсекая все посторонние мысли — и стыд, и страх перед ним, и даже саму себя. Внутри, там, где раньше была лишь смутная вибрация, я начала искать источник. И тогда я почувствовала кое-что. Тепло, жар. Нет, даже нечто большее. Глубоко в груди, там, где бьется сердце, зародился крошечный, но невероятно плотный вихрь. Он не горел в привычном смысле — он вращался, сжимаясь и разжимаясь, и с каждым оборотом рождалась невидимая энергия, та самая, что сожгла бумагу. Он был там всегда, тихий и невостребованный, как спящий вулкан. Я просто никогда не пыталась до него дотянуться. Дыхание перехватило. Глаза распахнулись сами собой, и я, не в силах сдержать изумлённый шёпот, выдохнула: — Я чувствую! Мой взгляд встретился с взглядом Итачи. — Что именно? — спросил он. Его голос потерял клиническую отстранённость, в нём проснулась острая, живая заинтересованность. — Внутри... — я прижала руку к груди, пытаясь описать неописуемое, — становится горячо. Как от огня, а в самой середине меня собирается вихрь. Маленький, но очень плотный. Он сжимается... и от этого становится жарко. Я открыла глаза и посмотрела на Итачи. Огонь ведь тоже был его стихией. — Продолжай концентрироваться, — сказал Итачи, и его голос приобрёл новую, стальную остроту. — Ты должна научиться контролировать этот огонь, а не просто быть его проводником. Я закрыла глаза, пытаясь сжать этот вихрь ещё сильнее, обуздать его вращение. Внутри всё было похоже на рождение маленького солнца. От его ядра расходились волны сконцентрированного жара, которые текли по жилам вместо крови. Дыхание стало густым и обжигающим, каждый вдох будто подпитывал внутренний огонь. Мне казалось, будто я держу в груди раскалённый уголь, который вот-вот прожжёт плоть и вырвется наружу. — Достаточно, — его голос разрезал напряжённую тишину, вернув меня в реальность. Я открыла глаза, и искры погасли, оставив в воздухе лёгкий запах озона и слабое тепло на коже. Внутренний вихрь медленно утих, но не исчез — теперь он был тяжёлым и тёплым сгустком где-то под сердцем, словно уснувший вулкан. — Завтра утром выйдем на полигон, — сказал Итачи, поднимаясь. — Здесь ты научилась чувствовать источник. Там ты научишься выпускать его наружу. И он ушёл. Я осталась одна. Дверь закрылась с тихим щелчком, но в комнате всё ещё витал его след — в дрожании воздуха, в запахе дыма и кожи, в памяти моей ладони. Я подняла руку и прижала её к груди. Кожа там всё ещё пылала — отзвук его горячего прикосновения смешался с внутренним жаром. Затем я резко встряхнула головой, отгоняя все мысли. Скоро надо ложиться спать, но пара часов у меня есть, чтобы доделать аборджаный крюк. Едва я подошла к двери, как вспомнила, что Итачи запретил мне выходить из комнаты без его разрешения. Я вздохнула: ладно. Улеглась на кровати и вскоре отправилась в Царство Снов.