Глава 18. «Учиха - не указ!»

Я лежала, уставившись в потолок, и в тишине был слышен каждый скрип убежища, каждое биение собственного сердца. Я готовилась в любой момент услышать ядовитое шипение или увидеть бледное лицо Орочимару в темноте. И в то же время мне даже хотелось этого. Сквозь каменную стену внезапно донёсся звук. Негромкий, сдавленный кашель. Один, затем второй — уже глубже, с хрипотцой, будто кто-то раздирает горло изнутри. Он шёл из комнаты Итачи. Меня бросило в жар, а потом резко пробрало холодом. Это был не тот кашель, что бывает при простуде. Он звучал... болезненно. Смертельно. Итачи Учиха болен. Чёрт. Он же умрёт. Я посмотрела на свои руки. Что я сейчас могу сделать? Я слишком слаба, чтобы спасти Акацуки. Если бы Орочимару… По спине пробежал холодок. Если он действительно может раскрыть мои способности, исследовать мою природу, то тогда шансы стать сильней возрастут. Я смогу защитить их. Смогу защитить его. Но тогда другой вопрос: каким образом мне попасть к Орочимару? Предать Итачи? Улизнуть из убежища, зная, что за мной охотится не только Змей, но и разгневанные Акацуки? Это был бы самоубийственный шаг, ведущий в рабство. Голова шла кругом. Я закрыла глаза, пытаясь вытеснить наваждение логикой, но усталость и стресс взяли своё. Мысли спутались, граница между реальностью и кошмаром истончилась. Тьма за веками сгустилась, закружилась. И из этого вихря возник образ. Сначала — лишь ощущение прохладной, скользкой чешуи под пальцами. Потом запах — влажной земли, старого пергамента и чего-то сладковато-приторного, лекарственного. И наконец, он. Он не был призраком или тенью. Он стоял передо мной в полумраке моего же сознания так же осязаемо, как тогда на полигоне. Орочимару. Его бледное лицо склонилось ко мне, длинные чёрные волосы обрамляли его улыбку, а жёлтые глаза с вертикальными зрачками горели холодным, гипнотическим любопытством. — Готова ли ты, наконец, раскрыть весь свой потенциал, дитя? — его голос был шепотом, который звучал прямо в моём разуме, обходя уши. Он был сладким и ядовитым одновременно. — Смотреть, как твой единственный защитник медленно угасает от болезни, которую ты не в силах исцелить? Позволить ему умереть ради тебя, так и не узнав, на что ты на самом деле способна? Видение было настолько реальным, что я почувствовала, как по коже бегут мурашки. Это не был сон. Это было искушение. Он бросал его в открытую рану моего страха и чувства вины. — Он видит в тебе инструмент, — продолжал шепот, и слова обволакивали разум, как змеи. — Интересную аномалию. Я же вижу сущность. Рождение новой формы силы. Позволь мне стать твоим проводником, и ты перестанешь быть беспомощной. Ты станешь той, от чьего слова будут зависеть жизни. В том числе... и его. Его бледная рука протянулась ко мне в темноте, но не чтобы схватить. Чтобы предложить. — Всё, что для этого нужно... это сделать один-единственный шаг. Просто... позови меня. Сердце заколотилось в груди, смешивая ужас с пьянящим, запретным любопытством. — Я всегда рядом. Жду твоего зова. Я резко открыла глаза и села на кровати, обливаясь холодным потом. В комнате было пусто и тихо. За стеной — тоже. Больше не было слышно ни кашля, ни чего бы то ни было. Теперь я чувствовала себя предателем. Ведь я согласилась существовать здесь для достижения целей Акацуки, а теперь глубоко внутри, в сердце, отзываюсь на зов того, кто предал организацию. Но это может быть единственным путём, чтобы спасти их. Наконец наступил рассвет. Ночь кошмаров официально закончилась. А я так и не сомкнула глаз, можно сказать. Меня звал зов судьбы. Мне надо было в туалет. Я быстренько сделала свои дела, и как только вышла в коридор, почти сразу же наткнулась на Хидана. Он прислонился к стене, потирая свой серп тряпкой с таким видом, будто ласкал любимого питомца. — Ну что, Погребальская, — оскалился он, заметив моё бледное, невыспавшееся лицо. — Видок, блядь, у тебя как у покойника на похоронах. Совсем хуёво, да? Я только кивнула, не в силах выдать даже свою обычную колкость. — А хуле ты тут торчишь, как столб? — он бросил тряпку в угол. — Пошли, блядь, прогуляемся. В столовой, слышь, Дейдара сакэ раздобыл. Весело будет, блядь! Меня будто холодной водой окатило. Все мысли про Орочимару и предательство мгновенно вылетели из головы, уступив место панике. — Но... Итачи-сан сказал, чтобы я без его разрешения никуда не ходила! — выпалила я, чувствуя, что звучу как испуганный ребёнок. Хидан фыркнул, его лицо исказилось в гримасе презрения. — Да похуй, блядь! — рявкнул он, размахивая серпом так, что воздух со свистом рассекался. — Этот Учиха не указ тебе, блядь! Он что, твой папаша, чтоб по струнке ходить? Мы тут все, блядь, взрослые дядьки, сами решаем, куда ходить! Иди нахуй с его запретами! Его слова, грубые и несуразные, странным образом подействовали. Они были так далеки от тонких манипуляций Орочимару, что казались... очищающими. Это был примитивный, но прямой вызов той давящей ответственности, что на меня взвалили. — А если... он узнает? — прошептала я, всё ещё сомневаясь. — Пусть узнает, блядь! — Хидан уже толкал меня в сторону столовой. — Скажем, что ты в туалет хотела, а я, как добрый самаритянин, проводил, чтоб не заплутала. Или что ты мне стихи Джашина читала! Он повертит своими чёрными глазами и отстанет, блядь! Мы вошли в столовую. Дейдара действительно сидел за столом, перед ним стояла открытая глиняная бутылка сакэ. Он поднял на нас свой единственный глаз, на лице — ленивая, немного презрительная ухмылка. — О. К нашему скромному утреннему банкету присоединились грешник и... пустота, хм, — протянул он, наливая себе ещё. — Заткнись, сопляк, — буркнул Хидан, плюхаясь на скамью и забирая у него бутылку. Он отхлебнул прямо из горлышка и с силой поставил её передо мной. — На, Погребальская, лечись, блядь! С лица, блядь, воду не пей! Я смотрела на бутылку, потом на Хидана, на его безумные, но в данный момент удивительно простые глаза. Потом на Дейдару, который наблюдал за этим с циничным любопытством. Чёрт возьми, я этого хочу! Я дрожащей рукой взяла бутылку. Запах ударил в нос — сладковатый, терпкий, чужой. Хидан смотрел на меня с одобряющим оскалом, Дейдара — с научным интересом, будто наблюдал, как его глина плавится в печи. — Давай, Погребальская, одним махом, блядь! Как настоящая жрица Джашина! Я зажмурилась и сделала большой глоток. Огонь! Не метафорический, а самый настоящий, который обжёг горло, пополз в желудок и заставил выступить слёзы на глазах. Я скривилась, закашлялась, чувствуя, как всё лицо искажается в гримасе. — Фу-у-у, гадость какая... — выдохнула я, чувствуя, как по телу разливается противная теплота. Дейдара тихо фыркнул и отхлебнул из своей собственной, точно такой же бутылки, с видом знатока. — Неискушённому вкусу требуется время, чтобы оценить нюансы, хм. Как и в искусстве. Хидан лишь громко хохотал, хлопая меня по спине так, что я чуть не грохнулась лицом в стол. Но потом... потом стало лучше. Теплота сменилась приятной тяжестью, огонь в горле — смутным покалыванием. Мои тревожные мысли о предательстве, о болезни Итачи, об Орочимару стали какими-то... далёкими. Неважными. Словно кто-то взял и выключил в голове панику, оставив лишь ленивое, размягчённое барахтанье мыслей. Я уселась на корточки прямо на лавке, как гопник, а рядом устроились Хидан и Дейдара. — Понимаешь, — говорила я, размахивая рукой, — сидят как-то в бане гений, миллиардер, плэйбой и филантроп. Подходит к ним банщик и такой: «Так, кто тут Тони Старк? Шапочку свою оловянную на подоконнике забыл!». Хидан, обычно не отличавшийся тонким юмором, фыркнул и ударил себя по колену. — Бля, точно! Он же Железный Человек, да? Хохма! Дейдара, скептически хмыкая, тем не менее не ушёл. — Сомнительно, хм. Но продолжай. Я почувствовала прилив вдохновения. Я была центром вселенной, просветлённой гуру для двух конченых маньяков. — А вот ещё, — с наслаждением я глотнула ещё из бутылки. — Спрашивают как-то у ниндзя: «Почему вы маски носите?». А он отвечает: «А чтоб вот такие ебанаты, как ты, вопросы не задавали!». На этот раз заржал даже Дейдара, коротко и одобрительно: «Хм! В точку, да!». Меня понесло. Я отхлебнула снова сакэ, которое Хидан великодушно налил мне в жестяную кружку, и подняла палец, обретая новую мудрость. — Понимаешь, — сказала я, размахивая этим пальцем перед носом ошарашенного Хидана, — против лома... нет приёма. Это раз. Запомни. Хидан хмурился, его мозг со скрипом перемалывал эту информацию. — А ещё... — я сделала театральную паузу. — Дорогу осилит идущий! Иначе не достичь! Вот. Дейдара кивал с пьяной серьезностью: — Глубоко, да! Очень глубоко. — И самое главное! — Я подняла палец кверху, чуть не пошатнувшись. — Не всё то золото, что блестит! И... и волка ноги кормят! И... — я на мгновение задумалась, пытаясь выудить из алкогольного тумана очередную народную мудрость, — ...вода камень точит! Вот! Хидан смотрел на меня с редким вниманием, будто я открывала ему великие тайны мироздания. — И что... что это значит? — нерешительно спросил он. — Это значит, — с важным видом объяснила я, — что если тебя посылают — ты не тупи, иди! Или... подожди... — я потерла виски, чувствуя, что логика уплывает, — ...это значит, что надо пить воду, а не это вот всё. — Я потыкала пальцем в свою чашку. И тут моё затуманенное зрение выхватило из полумрака коридора две фигуры. Итачи и Кисаме. Они стояли неподвижно, прислонившись к противоположной стене, и наблюдали. Кисаме смотрел с той же акульей ухмылкой, но в его глазах читалось чистейшее, неподдельное развлечение. Итачи... его лицо было бесстрастной маской, но его чёрные глаза, казалось, сканировали всю сцену, впитывая каждую деталь моего позора и глупости. На секунду наши взгляды встретились. Но алкоголь и чувство собственной гениальности сделали своё дело. Я не почувствовала страха. Я великодушно кивнула им, как коллегам, зашедшим на огонёк, и продолжила, обернувшись к своим ученикам. — И запомни! — вдруг громко провозгласила я, поднимаясь и чуть не падая. — Лучше синица в руках, чем... чем... — я замолкла, на лице отразилась интенсивная мыслительная деятельность, — ...чем Хидан на дереве! Я сама залилась хриплым, довольным смехом. Хидан, после секундного замешательства, раскатисто захохотал. Дейдара фыркнул. И тут я почувствовала, как чья-то рука легла мне на плечо. Твёрдая, но не грубая. Я обернулась. Это был Итачи. Он смотрел на меня своим непроницаемым взглядом. — Пойдём, — сказал он ровным тоном, в котором не было ни гнева, ни упрёка. — А что? — искренне удивилась я. — Я ещё не допила вот. Сакэ на донышке чашки казалось мне сейчас самым важным делом во вселенной. Я потянулась к ней, но мою руку перехватила его. Пальцы обхватили запястье — не больно, но так, что и пошевелиться было невозможно. — Эй! — возмутилась я и попыталась дёрнуть руку на себя. Это было как пытаться сдвинуть каменную стену. — Отстаньте! Я упиралась ногами в каменный пол, пытаясь отклониться назад, но Итачи даже не пошевелился. Его рука оставалась неподвижной, будто её высекли из гранита. — Дайте допить! — я заверещала, уже просто из принципа, потому что в тумане сакэ это стало вопросом чести. — Я там... я там на дне истину увидела! Надо проверить! Я сделала особенно сильный рывок, и моё тело, встретив абсолютное сопротивление, качнулось вперёд. Я чуть не грохнулась носом ему в грудь, но он другой рукой мягко, но неумолимо остановил меня, придерживая за плечо. — Вы! Сейчас же отпустите меня! Он не отвечал. Просто слегка увеличил давление, заставляя мою руку опуститься, и разжал пальцы. Я тут же отдернула ладонь и стала тереть запястье, хотя никаких следов там не было. — Не имеете права вот так… — обиженно начала я, но он молча взял меня под локоть и повёл к выходу из столовой. — Ну и ладно, ведите. Я перестала сопротивляться, покорно зашагав рядом, но чувство справедливости требовало высказаться. — Только слепой ведёт слепого, — с пьяной торжественностью изрекла я, — и оба упадут в яму. Он не замедлил шаг. Его голос прозвучал ровно и бесстрастно, как будто он комментировал погоду: — В данном случае слепой всего один. И если он не прекратит нести эту чушь, он действительно рискует упасть. В ближайшую по пути. Кисаме, хрипло усмехнувшись, скрылся в боковом туннеле. Мы с Итачи продолжили путь по пустынному коридору. Я шла, покорно переставляя ноги, пока в моём затуманенном сознании не родился внезапный и гениальный, как мне показалось, вопрос. — Итачи-сан, — торжественно объявила я, останавливаясь как вкопанная посреди каменного прохода. — А что будет, если я не буду идти? Я скрестила руки на груди, изобразив непоколебимую решимость, и уставилась на него, ожидая реакции. Выдержу паузу. Покажу характер. Он прошёл ещё два шага, понял, что я не следую, и медленно обернулся. Его тёмные глаза без всякого выражения изучали мою позу. — Тогда, — произнёс он своим ровным, безразличным тоном, — я продолжу путь один. А ты останешься здесь. Он сделал паузу, дав этим словам просочиться сквозь алкогольную пелену. — Выбор за тобой. И развернулся, чтобы уйти, как будто и вправду был готов бросить меня здесь одну. В пьяном угаре его уход показался мне концом света. Абсолютным, беспросветным и лично ко мне направленным. — ИТАЧИИИ-СААН! — зашлась я в рыдании, которое вырвалось из самой глубины души, разрывая горло. Это был не крик, а стон, полный настоящего отчаяния. Я не побежала. Ноги подкосились, и я рухнула на колени, схватившись за голову. Всё тело сотрясали беззвучные, судорожные спазмы, прежде чем рыдания вырвались наружу с новой силой. — Не... не уходите... — захлёбывалась я, слёзы текли ручьями, капали на каменный пол, смешиваясь с пылью. — Пожааалуйста... Не оставляй меня однууу... Я била кулаком по холодной плите, но уже беззвучно, обессиленно. Вся пьяная бравада смылась этим потоком слёз, обнажив голый, животный страх и жгучую, иррациональную обиду. — Я же... я же боюсь... — выдохнула я, почти неразборчиво, уткнувшись мокрым лицом в рукав кимоно. — Мне так страшно... одно-о-ой… Плечи тряслись, дыхание сбивалось. Я сидела на полу, маленькая, пьяная и безумно одинокая, и рыдала, словно он уходил от меня навсегда. Его шаги не были слышны, но я почувствовала, как воздух сдвинулся передо мной. Сквозь мокрую пелену слёз я увидела его сандалии. Он стоял и молча смотрел на мою истерику. Я, не прекращая всхлипывать, протянула к нему руку — беспомощный, детский жест. Не требовательный, а умоляющий. Он не сразу её взял. Секунду, другую его тёмные глаза изучали мою дрожащую ладонь, будто взвешивая все риски этого прикосновения. Но потом его пальцы обхватили мою руку. Горячие, твёрдые. Он потянул, поднимая меня с пола с пугающей лёгкостью. И тут же я, не помня себя, не думая ни о чём, кроме потребности в хоть какой-то опоре, прижалась к нему, уткнулась лицом в его плащ. Он замер. Не отстранился, но и не ответил на объятие. Через мгновение я почувствовала, как его рука легла мне на спину - не обнимая, а скорее как бы фиксируя на месте, сдержанно и без участия. — Успокойся, — произнёс он прямо над моим ухом, и в его ровном голосе прозвучала та же снисходительность, с какой взрослый унимает расплакавшегося ребёнка. — Твои слёзы ничего не изменят. Он позволил мне ещё несколько секунд держаться за него, затем мягко, но неуклонно отстранил. — Нет! — вырвалось у меня, и пьяный ужас снова накатил волной. Вместо того чтобы отпустить, я, пользуясь внезапной силой отчаяния, рванула его на себя — и он, застигнутый врасплох этой неожиданной агрессией, на шаг отступил, спиной упершись в каменную стену. Мои руки вцепились в его запястья, прижимая их к стене по бокам от его головы. Итачи не дрогнул. Его тело, прижатое к стене, оставалось расслабленным, но в этой расслабленности чувствовалась готовность взрывной пружины. Его взгляд, изначально застигнутый врасплох, за считанные мгновения очистился от изумления и стал абсолютно плоским, бездонным и читающим всё с пугающей скоростью. Он даже не попытался вырваться. Просто посмотрел на мои пальцы, впившиеся в его запястья, затем медленно перевёл этот тяжёлый, всевидящий взгляд на моё лицо. В его глазах не было ни гнева, ни угрозы. Было нечто иное — бесконечная, почти усталая снисходительность. — И что ты надеешься доказать этим представлением? — спросил он, и в его ровном голосе слышалась лёгкая, почти незаметная насмешка. — Что ты сильнее? Или что ты нуждаешься во внимании? — Я? Что я? Что я сильнее! — пьяно выкрикнула я, и его слова стали тем спусковым крючком, которого не хватало. Я изо всех сил сжала его запястья, пытаясь впечатать их в камень. Мои пальцы дрожали от напряжения, но он даже не моргнул. — Видишь? — просипела я, и мой взгляд блуждал по его бесстрастному лицу в поисках хоть какой-то реакции. Я отпустила одну его руку и попыталась оттолкнуть его в плечо, чтобы продемонстрировать своё могущество. Результат был таким же, как если бы я толкала гору. Моя собственная инерция чуть не отбросила меня назад. — Да! — объявила я миру, снова хватаясь за его запястье обеими руками, как будто это было величайшее достижение. Я трясла его руки, которые были неподвижны, как будто прикованы к стене самой природой, и смотрела на него с пьяным торжеством, абсолютно уверенная, что демонстрирую невероятную мощь. Итачи не сопротивлялся. Он позволил мне трясти его запястья, наблюдая за этим с тем же выражением, с каким взрослый наблюдает за игрой ребёнка, пытающегося сдвинуть с места шкаф. В его тёмных глазах читалась лишь холодная, отстранённая уверность в том, что он в любой момент может положить конец этому фарсу. Внезапно моё пьяное настроение переменилось. Я отпустила его запястья и вместо этого схватила его за руку, повернувшись к коридору. — Всё, пойдём, — с важным видом заявила я и попыталась «потащить» его за собой. Разумеется, он даже не пошевельнулся с места. Я обернулась, нахмурившись. — Ну же! — потребовала я, снова дёргая его руку. — Я сказала, пошли! Разве вы не видите, кто здесь главный? Итачи медленно, с той же бесконечной снисходительностью, поднял бровь. Он не сказал ни слова. Просто позволил мне ещё несколько секунд беспомощно дёргать его руку, прежде чем его пальцы мягко, но неотвратимо разжались, освобождая свою кисть. — Вы хотите... сбежать? — просипела я, пьяный мозг выстроил новую бредовую логическую цепочку. — Нет, ку-да? Я снова сделала выпад, пытаясь схватить его за руку, чтобы удержать. Но на этот раз, вместо того чтобы уклоняться, его пальцы встретили мою руку на полпути. Он не просто взял её — его хватка была твёрдой, тёплой и абсолютно неоспоримой. Это был не грубый захват, а нечто более властное — железная уверенность, обёрнутая в бархат. — Довольно, — произнёс он, и в его голосе не было места для дискуссий. И он повёл меня. Не тащил, не толкал — его шаги были размеренными и неспешными, но каждый из них ощущался как неотвратимая сила природы. Моё тело, послушное его направляющему усилию, двигалось рядом, хоть я и пыталась упираться пятками в каменные плиты. И тут меня накрыло. Слёзы, которые я пыталась подавить истерикой и пьяной бравадой, хлынули с новой силой. Он не повёл меня к моей комнате. Вместо этого его шаги были направлены в другую сторону — к его собственным покоям. Дверь бесшумно отворилась, и он ввёл меня внутрь. В последний момент я попыталась уцепиться за косяк, но его хватка даже не дрогнула, мягко, но неумолимо размыкая мои пальцы. Комната была такой же аскетичной, как и её хозяин. Ничего лишнего. Он подвёл меня к своей собственной узкой, жёсткой кровати и усадил на край. — Сиди, — прозвучал короткий приказ, не терпящий возражений. Он отошёл к столу, налил воды в простую глиняную чашку и вернулся. Я сидела, сгорбившись, и тихо плакала, слёзы капали на сложенные на коленях руки. Он протянул мне чашку. — Пей. Я не двигалась, погружённая в пучину самосожаления. Тогда он одной рукой взял мою ладонь, вложил в неё чашку, а другой мягко, но твёрдо наклонил её ко мне, помогая сделать глоток. Вода была прохладной и безвкусной, но она немного прочистила сознание. Он забрал пустую чашку, поставил её на стол и вернулся, чтобы сесть рядом. Не близко, но и не далеко. Просто присутствуя. Он не смотрел на меня, уставившись в пустоту перед собой, но его поза говорила сама за себя — он никуда не уйдёт. Я сидела и плакала, пока рыдания не сменились прерывистыми всхлипами, а те — тихой дрожью. Когда слёзы окончательно иссякли, осталась лишь пустая, пьяная усталость. Я сидела, сгорбившись, и тупо смотрела перед собой. Потом мой взгляд упал на него. Он сидел неподвижно, наблюдая. Медленно, как будто рука весила центнер, я подняла её и вытянула указательный палец. Я ткнула ему в грудь. Он даже не дрогнул. — Как можно быть таким... — я ткнула ещё раз, пытаясь придать своим словам вес, но получался лишь пьяный шёпот. — Ах, как вам не стыдно! Еще один тычок. — А где ваша совесть? Я не могла придумать ничего более сложного, чем тыкать в его грудь. Он наблюдал за этим бессмысленным ритуалом с тем же терпением, с каким смотрят на падающий дождь, пока мои тычки окончательно не прекратились, а сознание не отключилось, не выдержав тяжести век и полного истощения.