Глава 19. «Секретный ингредиент доверия»

Первыми ощущениями, когда я пришла в себя, были тошнота и головная боль. Я застонала, пытаясь приподнять голову с тонкого матраса, и мир поплыл. Это была не моя комната. Аскетичные стены, единственный стол, слабый утренний свет, пробивающийся через высокое окно. Комната Итачи. Обрывки вчерашнего ударили по вискам с новой силой: пьяные крики, истерика в коридоре... и его молчаливое присутствие. Стыд залил меня горячей волной, почти перебив тошноту. «Надо выбираться. Пока он не проснулся». Я осторожно спустила ноги с кровати, стараясь не издавать ни звука. Пол был холодным. Сделав шаг, я почувствовала головокружение и инстинктивно протянула руку, чтобы опереться о дверной косяк. Но расчёт подвел — я с размаху угодила лицом в острый деревянный угол косяка. Тихий, сдавленный вопль вырвался у меня. Я отшатнулась, схватившись за лицо. Из глаз брызнули слёзы от боли. Когда я убрала ладонь, в крошечном зеркале на стене я увидела его — аккуратный, уже начинающий синеть фингал прямо под левой бровью. Идеально. И тут желудок, не выдержав стресса и остатков сакэ, окончательно взбунтовался. Спазм пронзил меня, и я едва успела прижать ладонь ко рту. В этот момент тень упала на меня. Итачи стоял в дверном проёме, уже полностью одетый. Его взгляд скользнул по моему позорному финалу — по новенькому фингалу, по моей позе, по моему зелёному от тошноты лицу. Ни один мускул не дрогнул на его лице. — В туалет, — выдавила я, чувствуя, как ещё один спазм подкатывает к горлу. Он молча отступил, давая пройти, и жестом указал направление. Я, сгорбившись, почти бегом пустилась по коридору, отчаянно пытаясь добраться до цели прежде, чем мой желудок предъявит свои права на содержимое прямо здесь. После того, как меня вырвало, я поспешила в душевую, хорошенько отмылась. В коридоре, мокрую, с фингалом под глазом, прислонившись к стене, меня поджидал Хидан. Его взгляд скользнул по моему зелёному лицу и синяку, и лицо расплылось в ухмылке. — Ну что, Погребальская, — просипел он с неподдельным удовольствием. — Видок, блядь, у тебя сегодня ещё тот. Красота, блядь! Прям как после хорошего ритуала! Я только промычала в ответ, прислонившись к прохладной стене. — Чего это тебя так, блядь, укачало? — продолжал он, не отставая. — Или это Учиха тебя, блядь, в глаз за дело ткнул? А? За вчерашние твои художества? Он подмигнул мне своим безумным глазом. — Не стесняйся, блядь, расскажи! Если он тебя обижает, мы его, на ритуал возьмём! Джашин разберётся нахуй! Я просто закрыла глаза, молясь, чтобы он исчез. Но Хидан, разумеется, никуда не делся. И тут во мне что-то щёлкнуло. Пьяная истерика прошла, но осталась пьяная же жалость к себе и желание подлить масла в огонь. — Дааа, — вдруг заныла я, трагическим тоном, указывая на свой фингал. — Итачи-сан меня обижает! Никуда не пускает, бутылки отбирает... И, видите? — я снова ткнула пальцем в синяк, — Это он меня! Ударил, понимаете? Без предупреждения! Я разошлась, не замечая ничего вокруг, кроме сочувствующей (как мне казалось) ухмылки Хидана. — Он тиран! — провозгласила я, чувствуя себя героиней мелодрамы. — Угнетает бедную, беззащитную... Хидан перестал ухмыляться. Его взгляд скользнул куда-то позади меня, и на его лице появилось редкое выражение — смесь предвкушения и дикого веселья. — Слышишь, Учиха? — рявкнул он через мое плечо. — Ты, выходит, садист, блядь? Девчонку по морде бьёшь? Нехорошо! Лёд пробежал по моей спине. Я медленно, очень медленно обернулась. Итачи стоял в двух шагах. Он молчал. Его лицо было абсолютно бесстрастным, но в глазах я прочитала всё: холодное, безразличное понимание того, что я только что сделала. Он не оправдывался. Не отрицал. Он просто смотрел на меня, и в его взгляде не было даже упрёка. Была лишь констатация факта моего полного идиотизма. Хидан фыркнул, явно разочарованный отсутствием драмы. — Ладно, блядь, разбирайтесь сами. А то скучно тут стало. Он развернулся и ушёл, оставив меня наедине с последствиями моего вранья и тяжёлым, безмолвным взглядом Учихи Итачи. Я зажмурилась так сильно, что перед глазами поплыли круги. Он меня не заметит. Он просто уйдёт. Сейчас он развернётся и уйдёт. Я — пустое место. Я — пыль. Он не станет тратить время... Воздух сдвинулся. Я почувствовала его присутствие в сантиметре от себя, хотя он не издал ни звука. Сквозь сомкнутые веки я ощутила на себе его взгляд — тяжёлый, безразличный, прожигающий мою жалкую попытку стать невидимой. — Открывай глаза, — прозвучал его голос. Спокойно. Без угрозы. Но с той неоспоримой интонацией, против которой не попрёшь. Я медленно, мучительно разлепила веки. Он стоял прямо передо мной, и мой взгляд уткнулся в ворот его плаща. Поднимать глаза выше, чтобы встретиться с его взглядом, не было сил. — Итачи-сан, меня тут нет, вам кажется, — прошептала я в пол его плаща, надеясь, что сработает логика трёхлетнего ребёнка. Воздух не дрогнул. Он не рассмеялся, не фыркнул, не ушёл. Его палец коснулся моего подбородка и мягко, с неумолимым давлением, заставил меня поднять голову. Мой взгляд, полный ужаса и стыда, встретился с его абсолютно ровным, читающим взором. — Запомни, — его голос был тихим, но каждое слово падало с весом свинцовой печати. — Ты можешь обманывать Хидана. Можешь пытаться обмануть себя. Но лгать мне — бесполезно. Я вижу ложь так же ясно, как вижу этот синяк на твоём лице. И в отличие от него, ложь не исчезнет через несколько дней. Она останется между нами. Понимаешь? Он не ждал ответа. Сделав паузу, чтобы слова обрели нужный вес, он продолжил с той же неумолимой уверенностью: — С этого момента твои слова будут иметь для меня вдвое меньший вес. Чтобы вернуть доверие, тебе потребуется вдвое больше действий. Таковы последствия. Прими это как данность. Словно прорвало плотину. Всё, что копилось — страх, стыд, похмелье, отчаяние — вырвалось наружу в одном горловом, истеричном вопле. — Ну и ХОРОШО! — закричала я, снова теряя контроль над голосом и телом. — Мне и не нужно ваше доверие! Мне вообще ничего от вас не нужно! Вы думаете, я хочу тут быть? Хочу, чтобы на меня охотился этот ползучий урод? Хочу, чтобы вы смотрели на меня как на... на неопознанный объект?! Я затрясла головой, слёзы снова потекли по лицу, смешиваясь с остатками тошноты и болью от фингала. — Забирайте своё доверие! Забирайте обратно! Оно мне не надо! Я сама! Я... я… Я замолчала, потому что слова кончились. Осталась только дрожь в коленях и давящая тишина, в которой его молчание звучало громче любого крика. Сжав кулаки так, что ногти впились в ладони, я резко развернулась и побрела прочь от него, вглубь коридора, в сторону от своей комнаты. Просто чтобы идти. Чтобы не стоять здесь под тяжестью его взгляда. Я не сделала и пяти шагов, когда его голос остановил меня. Он не был громким. Он был абсолютно ровным, но он прорезал темноту с неоспоримой силой. — Куда? Я замерла, не оборачиваясь, чувствуя, как его взгляд прожигает спину. — Подальше от вас! — выкрикнула я. Наплевав на все правила, на последствия, на его тихий, всевидящий гнев, я сделала шаг. Потом другой, ускоряясь, почти бегом. И тут мир дрогнул. Не физически. Не было ни звука, ни вспышки. Это было похоже на сбой в матрице, на мгновенную глючную потерю кадра в плёнке. Краем глаза я на долю секунды увидела его — всё так же стоящим на том же месте, с тем же бесстрастным выражением. Его тень от свечи на стене не шелохнулась. Но в реальности, в той, в которой я только что кричала и убегала, он всё ещё держал мой подбородок. Его пальцы всё ещё обжигали кожу. Всё это время. Ледяная волна прокатилась от макушки до пят. Я замерла на полном ходу, инерция чуть не швырнула меня вперёд. Голова резко повернулась назад. Он не двигался с места. Он даже не смотрел на меня сейчас — его взгляд был опущен, будто он изучал узоры на каменном полу. Но его пальцы... они всё ещё касались моего подбородка. В настоящей реальности. Вся моя истерика, мой крик, мой побег — всё это было лишь разыграно в моём сознании. Я кричала, рыдала, поворачивалась и убегала только у себя в голове. А в реальности я так и стояла перед ним, с запрокинутой головой и глазами, полными слёз, пока он молча наблюдал за этим внутренним цирком. Он медленно отпустил мой подбородок. Кожа там горела, будто он оставил на ней невидимый шрам. — Ты не контролируешь даже саму себя в моём присутствии. Твой бунт — это шум, который я могу отключить. Мир не просто рухнул. Он рассыпался в мелкую, ядовитую пыль, которая забила лёгкие и заставила сердце биться с такой болью, словно его рвали изнутри. Стыд был уже не жгучим, а ледяным. Он сковал всё тело, не давая дышать. Он не просто поймал меня на лжи. Он видел. Он видел всё — мой жалкий спектакль, мою попытку выставить его тираном, моё предательство. Для него, для человека, чья жизнь была построена на верности и жертве, пусть и извращённой, я была теперь не просто проблемной пленницей. Я была лгуньей. Предателем, который пачкает его имя за его же спиной. Слёзы хлынули ручьём, но это были не слёзы истерики. Это были тихие, безнадёжные слёзы полного крушения. Я смотрела на него, и в его бесстрастном лице читался безмолвный приговор. Доверие, тот хрупкий мостик, что начал возникать между нами после вчерашней ночи, был не просто подорван. Он был уничтожен. И виновата в этом была только я. Мои же глупые, подлые слова. «Он никогда не будет видеть во мне ничего, кроме этого», — пронеслось в голове, и от этой мысли стало физически плохо. Желудок сжался в тугой узел. Я не стала ничего объяснять. Какие могут быть оправдания? Что «я не всерьёз»? Это лишь усугубило бы позор. В его мире не было «не всерьёз». Были поступки и последствия. Вместо этого я просто стояла, беззвучно рыдая, глотая солёные слёзы и чувствуя, как по щекам стекают новые. Я смотрела на него, и мой взгляд, полный отчаяния и самоотвращения, должен был говорить сам за себя: Я понимаю. Я всё испортила. Я та, кем ты меня сейчас видишь. Вся моя ложь Хидану, которая минуту назад казалась смешной и незначительной, теперь висела на мне тяжелым, грязным плащом. Я была не просто дурочкой с фингалом. Я была предательницей в глазах Учихи Итачи. И для меня, в тот момент, это был конец света. Он смотрел на меня. Не двигаясь. Его взгляд был тяжёлым и бездонным, будто вбирал в себя всю мою истерику, весь стыд, всю глупость — и растворял в своей тишине. Затем его глаза, на секунду задержавшись на моём вздрагивающем подбородке, медленно поднялись и встретились с моими. — Довольно, — произнёс он. Его голос был ровным, но в нём слышалось железо. Не приказ, а ознаменование конца спектакля. — Идём. Он развернулся и сделал шаг вперёд, не оглядываясь и не проверяя, следую ли я. В его позе, в его уходящей спине была абсолютная уверенность в том, что его слово — закон, и что у меня не хватит духу его ослушаться. После того, что только что произошло, у меня и правда не осталось сил ни на что. И, всхлипывая, я поплелась за ним, как приговорённая. Даже не подозревая о том, что для него мои действия не были настоящим предательством, как и мои глупые жалобы Хидану о том, что Итачи, такой плохой, обижает меня. Я всерьез верила, что совершила что-то непоправимое и что теперь доверие начало рушиться, как скала, образуя между нами глубокую пропасть. А раз рушится, значит, нужно строить заново. Мысль засела в голове, как заноза, оттесняя даже стыд. Как вернуть доверие? Что я вообще могу сделать? Извинения явно не сработают. Нужно что-то большее. Что-то, что докажет, что я не совсем безнадёжна. Мы шли по безлюдному утреннему коридору, и в голове, словно вспышка, возникла картинка из старой филлерной арки: Итачи, стоящий у ларька с данго. Три разноцветных шарика на палочке. И его редкая, почти невидимая улыбка. Данго. Сердце ёкнуло от внезапной надежды. Да! Это же его слабость! Его единственная, известная всему фэндому слабость! Если я приготовлю ему данго... идеальные, сладкие, совсем как в аниме... Может быть, тогда... Мой внутренний фанат-отличник тут же оживился, составляя план. Мука, сладкая бобовая паста, сахар... Я же биоинженер, чёрт возьми, я смогу рассчитать пропорции! Это будет не просто жест. Это будет научно обоснованный жест примирения! Я украдкой взглянула на его спину, на развевающийся плащ с алыми облаками. Он шёл впереди, абсолютно бесшумный, погружённый в свои мысли, даже не подозревая, что в голове у его «проблемного актива» созрел план по завоеванию его расположения с помощью кондитерских изделий. И впервые за это утро уголки моих губ дрогнули. Слёзы ещё не высохли, но внутри уже затеплился крошечный, дурацкий огонёк надежды. Вот только где, интересно, в этом логове убийц раздобыть бобовую пасту? Итачи не оборачивался и не прибавлял шаг, его спина в плаще с алыми облаками была единственным ориентиром в полумраке каменных коридоров. Он привёл меня не в мою комнату, а в свои покои. Наверное, чтобы опять ничего не натворила. Я послушно прошла внутрь и неуверенно уселась на край его кровати. Итачи сел за деревянный стол, открыл свиток и начал что-то в нём писать. Ноги сами по себе, от нервного напряжения, закачались вперёд-назад, пятки постукивали по полу. Я смотрела на него. Свет от единственной свечи падал на его профиль, подсвечивая кончик кисти, который плавно скользил по бумаге. Он был полностью поглощён работой. Именно в этой гробовой, нарушаемой лишь скрипом его пера тишине, план с данго и созрел окончательно. Надо было действовать. Пока он не передумал и не запер меня здесь навечно. Я сделала глубокий вдох, заставив ноги замереть. — Итачи-сан, можно мне погулять с Хиданом? Слова сорвались с губ прежде, чем я успела их обдумать. Тишина в комнате была такой густой, что мой голос прозвучал неестественно громко. Итачи медленно повернулся на стуле. Его движение было плавным, почти неестественным. Тёмные глаза уставились на меня, и в них на секунду мелькнуло нечто — не удивление, нет. Скорее... холодная, почти клиническая оценка абсурда. Это действительно звучало сюрреалистично. После вчерашнего ада с сакэ, после того как именно Хидан был заводилой того позорного банкета, после моей утренней истерики... просить разрешения на прогулку с ним — это было высшей степенью идиотизма. Я сама это понимала. Но цель оправдывала средства. Мне нужен был доступ к Хидану, чтобы выяснить про ингредиенты для данго. Он смотрел на меня, и в его взгляде читался безмолвный вопрос: «Ты действительно настолько необучаема?» Я сглотнула, чувствуя, как на щеках снова загорается предательский румянец, но не от стыда, а от решимости. — Я... я буду вести себя прилично, — выдавила я, пытаясь придать своему голосу максимальную серьёзность. — Обещаю. Просто... выйти ненадолго. С ним. Последние два слова я произнесла чуть тише, будто в них заключалась вся суть моего безумного плана. Итачи смотрел на меня. Его взгляд был тяжёлым и непроницаемым. Тишина затягивалась, становясь невыносимой. — Я не буду пить, — поспешно добавила я, чувствуя, как горит лицо. — Честно. Ни капли. И жаловаться на вас тоже не буду. Он медленно поднял одну идеальную бровь. Всего на миллиметр. Этого было достаточно, чтобы я почувствовала себя полной идиоткой. — И что ты намерена делать на этой... прогулке? — его голос был ровным, но в нём слышалось лёгкое, почти неуловимое ведёрко скепсиса. Мозг заработал на пределе. Я не могла выложить ему весь план с данго! Это бы разрушило всю магию жеста! — Просто... подышать, — выпалила я первое, что пришло в голову. — И поговорить. О... о Джашине! — осенило меня. — Хидан-сан так интересно рассказывает о своём божестве! Я хочу... расширить свой кругозор. Я сияла от собственной находчивости. Какая же я умная! Изучение местных религиозных культов — это же так благонадёжно и познавательно! Итачи смотрел на меня ещё несколько секунд. Казалось, он мысленно перебирал все возможные риски, от самого вероятного (я снова напьюсь) до самого абсурдного (Хидан всё-таки уговорит меня принять участие в ритуале). Наконец, он медленно, почти незаметно кивнул. — Один час, — произнёс он, и в его голосе зазвучала сталь. — В пределах центрального и северного коридоров. Если ты нарушишь любое из этих условий... Он не стал договаривать. В этом и не было нужды. Он просто отвёл взгляд обратно к свитку, как будто только что разрешил мне выйти в туалет, а не на прогулку с садистом-религиозным фанатиком. Сердце у меня ёкнуло от восторга. Получилось! Первая часть плана «Завоевать доверие с помощью данго» была в действии! — Спасибо! — выдохнула я и, не теряя ни секунды, рванула к двери, пока он не передумал. Остановившись на пороге, я обернулась и с самой серьёзной миной на лице добавила: — Я буду вести себя прилично! Обещаю. И выскочила в коридор, оставив его в одиночестве с его свитками и моими невыполнимыми обещаниями. Сделав пару шагов, я замерла. Энтузиазм столкнулся с суровой реальностью: я понятия не имела, где искать Хидана. Логово Акацуки — это лабиринт, и заблудиться здесь проще простого. Развернувшись, я снова подбежала к его двери и осторожно заглянула внутрь, уцепившись за косяк. — Итачи-сан? — тихо позвала я. Он даже не поднял головы от свитка, будто знал, что я вернусь. — А где Хидан находится вообще? Он на секунду оторвал взгляд от текста, глядя куда-то в пространство перед собой, словно сверяясь с внутренней картой. — В тренировочном зале. Северное крыло, — его голос был ровным, без тени интереса. — Не задерживайся. — Не задержусь! — тут же выпалила я и, не теряя больше ни секунды, рванула по коридору в указанном направлении, мысленно повторяя: «Северное крыло, тренировочный зал... Северное крыло...» Теперь главное — не заплутать и найти того, кто, сама не зная того, должен был помочь мне в моём великом плане примирения. Я уже сворачивала в северный коридор, как из тени бокового прохода возникла массивная фигура, едва не сбив меня с ног. — О, Кисаме-сан, я вас так рада видеть! — вырвалось у меня прежде, чем я успела подумать. Кисаме остановился, его акулья ухмылка медленно поползла по лицу. Он оглядел меня с ног до головы, задерживаясь на моём свежем фингале. — Ну надо же, — прохрипел он с притворным удивлением. — Погребальская вышла на промысел. И без сопровождения. Что, Учиха надоел? Ищешь, с кем повеселее пообщаться? Он похлопал рукоятью Самехады. — У меня как раз есть парочка идей, как развлечься. — Кисаме-сан, а я уже нашла себе развлечение на сегодня, — поспешно ответила я, чувствуя, как по спине пробегают мурашки. Его ухмылка стала лишь шире, обнажая ряд острых зубов. — Охо-хо, — прохрипел он с притворным одобрением. — Наша девочка становится самостоятельной. И какое же развлечение могло перевесить перспективу пообщаться с Самехадой? Я сглотнула, понимая, что просто так он меня не отпустит. — Я... иду искать Хидана, — призналась я, стараясь говорить как можно увереннее. Кисаме громко хохотнул, и звук этот эхом разнёсся по каменным стенам. — С одного маньяка на другого? — он покачал головой с явным удовольствием. — Ну что ж, выбор... интересный. Только смотри, наш фанатик сегодня с утра что-то слишком воодушевлён. Как раз новую молитву своему Джашину сочиняет. Как раз ищет, на ком её опробовать. Он снова похлопал по своему мечу. — Не переживай. Если что — я неподалёку. Самехада всегда рада помочь... закончить неинтересное представление. — Да, хорошо, спасибо вам большое! — бросила я через плечо, уже убегая прочь. Его низкий хриплый смех провожал меня по коридору. Я прибавила шагу, мысленно отмечая, что в этом логове даже самые простые поручения превращаются в испытание на выживание. Теперь нужно было найти Хидана до того, как он действительно решит сделать меня участником своего следующего ритуала. План с данго внезапно показался ещё более срочным и важным — нужно было задобрить Итачи до того, как его напарник случайно превратит меня в жертвоприношение. Я рванула в тренировочный зал. Дверь была тяжёлой, но я вложила в неё весь свой порыв. Зал встретил меня эхом и запахом пота и пыли. И одинокой фигурой в центре. Хидан стоял на коленях, его серп лежал перед ним на полу, и он что-то бормотал, чертя пальцем замысловатые узоры на камне. Услышав скрип двери, он резко поднял голову. Его красные глаза блеснули раздражением, которое тут же сменилось диким любопытством, когда он узнал меня. — Ну надо же, блядь, — просипел он, медленно поднимаясь во весь рост. — Погребальская-сан почтила мои скромные тренировки. Учиха наконец отпустил поводок? Или твоя грешная душа жаждет истинного благословения Джашина? — Он ленивым жестом указал на начертанные на полу символы. — Как раз новую молитву обкатываю. Не желаешь стать первым прихожанином, а? Он сделал шаг ко мне, и я инстинктивно отступила. — Нет! То есть... я по делу! — выпалила я, собирая волю в кулак. — Мне нужна помощь. Не ритуальная! — уточнила я, видя, как его глаза снова загораются. — Материальная. Хидан замер, скрестив руки на груди. На его лице читалось редкое для него выражение — чистое, незамутнённое недоумение. — Ты меня всё больше заинтересовываешь, блядь, — протянул он, и в его голосе послышались нотки искреннего любопытства. — Ладно, выкладывай. Какая такая «материальная» помощь тебе от меня, грешника, требуется? — Мне нужна бобовая паста! — выпалила я.