Глава 20. «Подношение Учихе»

Хидан застыл с открытым ртом. Его брови поползли к волосам, а в красных глазах вспыхнуло неподдельное, почти детское изумление. — Нихуя себе! — он громко хохотнул, и эхо разнесло его смех по всему залу. — Бобовая паста? Серьёзно, блядь? Я уж думал, ты динамиту попросишь или там, череп какой ритуальный... А ты — бобовую пасту! Он ткнул пальцем в мою сторону, его плечи всё ещё вздрагивали от смеха. — Объясняй, Погребальская, творишь тут, блядь, чёрт знает что... А оказывается, печь собралась? Или это, — он подмигнул мне с преувеличенным пониманием, — такой новый шифр? "Бобовая паста" — значит, нужен яд? Говори прямо, не стесняйся! — Я хочу кое-что приготовить для Итачи-сана, — призналась я, глядя в пол. — Потому что он сердится на меня. Хидан присвистнул, но его взгляд стал ещё заинтересованнее. — Я боюсь, что он меня убьёт, — продолжила я, на ходу сочиняя оправдание. — И потому... приготовлю ему что-нибудь. В знак примирения. Наступила пауза. Потом Хидан разразился новым хохотом, ещё более громким. — Бляяядь! — выдохнул он, вытирая мнимую слезу. — Это гениально! Наш ледяной гений, который одним взглядом может напугать до усрачки, получает сладкий подарок от своей пленницы, потому что она боится, что он её прикончит. Охуенно! Он внезапно замолк, его лицо стало серьёзным, почти деловым. — Ладно, грешница, твоя идея мне нравится. Драматично, с надрывом... Джашин одобрил бы. Бобовая паста, говоришь? — Он почесал затылок. — Это к Какузу. У старого скряги на складе должно быть. Скажешь, что мне для... э-э-э... ритуальных лепёшек нужно. Он морщиться будет, но даст. — Нет, Хидан-сан, одна я не пойду. Боюсь. Хидан закатил глаза с таким видом, будто я попросила его пронести меня через цветочную поляну, а не через коридоры Акацуки. — Блядь, ну и тряпка же ты, — проворчал он, но уже разворачивался к выходу. — Ладно, поведу, посмотрю на эту комедию. Старый скряга любит такие сценки. Мы двинулись по коридорам, и вскоре Хидан остановился перед неприметной дверью. Он не стал стучать, а просто распахнул её. Кабинет Какузу оказался не похож ни на что, что я видела в убежище. Воздух густо пах старыми свитками, чернилами и пылью. Повсюду стояли стеллажи, заставленные аккуратными папками и глиняными табличками с цифрами. За массивным столом, освещённый свечой, сидел сам Какузу. Его лицо, забинтованное до глаз, было скрыто тенью, но я почувствовала, как его тяжёлый, оценивающий взгляд упал на нас. Перед ним лежали разложенные в идеальном порядке свитки, а его пальцы, покрытые чёрными нитями, перебирали счёты. Щёлк-щёлк-щёлк. Звук был таким же холодным и размеренным, как и он сам. Он не поднял головы, когда мы вошли. — Ты нарушаешь мой рабочий график, Хидан, — прозвучал его низкий, безразличный голос. — И привёл... объект. Объясни это вторжение. И сделай это быстро. Хидан, ни капли не смущаясь, шагнул вперёд и грузно упёрся руками в стол, заставив свечу на столе вздрогнуть. — Слушай, старый скряга, не заливай тут, — отмахнулся он. — Дай мне, блядь, пасту... как её там... бобовую, нахуй. Срочно надо. Щёлкание и счёт прекратились. Какузу медленно поднял голову. Его зелёные глаза, холодные и безжизненные, как у старой совы, перевели взгляд с Хидана на меня, а затем снова на Хидана. — Бобовую пасту, — повторил он без единой ноты удивления в голосе. — И для чего, если не секрет, тебе понадобился этот кулинарный изыск? Твои ритуалы обычно требуют несколько иных... ингредиентов. — А тебе какое дело? — Хидан скрестил руки на груди. — Для... для ритуальных лепёшек, окей? Новый обряд. Джашин требует разнообразия. Какузу испытующе посмотрел на него, затем его взгляд снова скользнул по мне, будто оценивая стоимость на аукционе. — Ритуальные лепёшки, — произнёс он с лёгкой, но ощутимой насмешкой. — Полагаю, они будут стоить организации определённую сумму. Ты готов внести депозит? Хидан обернулся, бросил на меня взгляд. Я закивала головой. — Ну да, блядь, разумеется! — рявкнул Хидан, хотя ни у кого из нас не было ни гроша. — Списание оформишь, как обычно. Для нужд культа. Какузу медленно отложил в сторону счёты. Его пальцы с чёрными швами сложились домиком перед лицом. — «Как обычно», — повторил он с лёгким шипением в голосе. — Твои «нужды культа» уже стоили организации два бочонка сакэ, три рулона священных свитков, которые ты использовал для розжига костра, и возмещение ущерба храму в Стране Дождя после твоего последнего «просветления». Он перевёл свой тяжёлый взгляд на меня. — И теперь ещё бобовая паста. Объясни, почему я должен утвердить этот расход. — Потому что если Джашин останется без своих ебаных лепёшек, — Хидан мрачно ткнул пальцем в сторону потолка, — он может наслушать молитвы. И тогда нам всем будет хуже, чем от твоих счетов. Какузу несколько секунд молча смотрел на него, затем его плечи слегка вздрогнули — самое близкое к смеху, на что он был способен. — Угрозы религиозного характера — невалидная валюта, — произнёс он, но всё же потянулся к одной из глиняных табличек и сделал на ней отметку заострённым ногтем. — Но твоя настойчивость заслуживает... оценки. — Он открыл ящик стола и достал небольшой глиняный горшочек, плотно обвязанный бечёвкой. — Пол-меры. Больше — только по предоплате. Хидан с торжествующим видом выхватил горшочек. — Вот и славно! Нечего было разводить тут бюрократию! Мы вывалились из кабинета, и Хидан с хлопком захлопнул дверь, едва не сбив с неё табличку. Мы двинулись обратно по коридорам, на этот раз в сторону столовой. Я прижимала к груди драгоценный горшочек, а в голове крутился один вопрос. Наконец я не выдержала и тихо спросила: — Хидан-сан... как мне вас отблагодарить? Почему вы так... добры ко мне? Хидан фыркнул, не сбавляя шага. — Добр? — он бросил на меня искоса взгляд, полный дикого веселья. — Погребальская, мне с тобой, блядь, не скучно. Ты тут носишься со своими учебниками, супом, фингалами... а теперь ещё и старого скрягу за бобовой пастой штурмуешь, чтобы Учиху задобрить. Таких ебанутых я давно не встречал, это же пиздец! Он громко хохотнул, и эхо разнеслось по каменным стенам. — С тебя, считай, благодарность уже получена. Лучшего представления я не видел со времён последнего массового жертвоприношения! Так что не благодари. Проще говоря, — он грубовато потрепал меня по плечу, — ты, грешница, моё новое развлечение. Только не подведи — испеки те лепёшки как следует. Хочу посмотреть, как Учиха будет это есть, нахуй! — Ну нихуя себе! — вскрикнула я, не в силах сдержать удивлённую ухмылку. Реакция Хидана была мгновенной и оглушительной. Он загрохотал таким лающим хохотом, что с дальних сводов посыпалась каменная пыль. — Вот! Вот, блядь! — он вытер выступающую слезу, широко оскалившись. — Именно так! "Нихуя себе!" — идеально! Никаких там "спасибо" или "я вам обязана". Чистая правда жизни! Он снова грубовато толкнул меня в плечо, на этот раз почти с братской гордостью. Мы вошли на кухню. К моему облегчению, она была пуста, если не считать следов чьего-то недавнего присутствия: на столе стояла наполовину слепленная глиняная птичка Дейдары, а в раковине засохли какие-то подозрительные пятна, похожие на кровь. — Ну, валяй, шеф-повар, — Хидан с грохотом уселся на стол, закинув ногу на ногу, и с видом критика приготовился наблюдать. — Покажи, на что ты способна. Я принялась за дело с сосредоточенностью сапёра. Сначала нашла в шкафу мешок с рисовой мукой — к счастью, он был подписан, иначе рядом лежал мешок с пометкой «ЯД/НЕ ЕСТЬ». Сахар отыскался в банке с приклеенной запиской «Собственность Какузу. Воровать — воспрещается. Стоимость возмещению — 5000 рё». Рецепт начался. Я насыпала муку в миску, добавила воды и принялась месить. Тесто получалось слишком крутым. — Эй, ты его не замешиваешь, а душишь, — прокомментировал Хидан, наблюдая за моими усилиями. — Давай сильнее! Как будто это глотка твоего врага! Я сжала тесто с новой силой, представив, что это… нет, лучше не представлять. Затем я оторвала кусок теста и попыталась скатать шарик. Он вышел кривым и потрескавшимся. — Блядь, — Хидан склонил голову. — На жертвенный пирог даже как-то не тянет. Джашин, боюсь, не одобрит такую кривизну. Наполнив кастрюлю водой, я с замиранием сердца опустила в неё свои уродливые творения. Они дружно утонули и некоторое время лежали на дне, словно речная галька. — Они, блядь, не всплывают, — констатировал Хидан. — Это плохой знак. Мёртвые данго никому не нужны. Когда шарики наконец всплыли, я с облегчением выловила их. Они были липкими, бесформенными и напоминали бледных, тонувших когда-то кукол. Я попыталась нанизать их на палочки, но один из шариков размазался у меня в пальцах. — Вот хуета, — с неподдельным интересом произнёс Хидан. — А можно этот, размазанный, мне? Для коллекции. Последним аккордом стала бобовая паста. Я попыталась аккуратно обмакнуть в неё данго, но вместо изящного покрытия получились толстые, комковатые наплывы. Один из шариков, не выдержав позора, свалился с палочки прямо в горшочек с пастой и утонул там безвозвратно. В итоге на тарелке красовались три палочки. На одной болтались три комка разного размера, щедро залитые тёмной пастой. На второй — два шарика, причём один треснул посередине. На третьей — единственный, но зато самый идеальный (относительно) шарик. Я выдохнула, вытирая испачканные мукой и пастой руки о кимоно. Кухня выглядела как после небольшого взрыва. Хидан смотрел на результат, затем на меня, и его лицо расплылось в самой ублюдочной ухмылке, которую я когда-либо видела. — Блядь, — с почти что благоговением произнёс он. — Это даже лучше, чем я ожидал. Иди, неси это Учихе. Скажи, что это, блядь, ритуальное подношение. Посмотрю, как он это будет жрать. — Ну что, несём? — довольная собой, переспросила я, поднимая тарелку. — Несём, блядь! — с неподдельным энтузиазмом рявкнул Хидан, сгребая в охапку наше кулинарное... творение. Один кривой шарик свалился с тарелки и покатился по полу, но Хидан ловко подхватил его и водрузил обратно, размазав пасту по краю дерева. — Ничего, так даже, блядь, душевнее! — заключил он, сжимая в руке три палочки с уродливыми, залитыми тёмной массой шариками. — Смотри, чтоб по дороге не растерять! Это же, блядь, произведение искусства! Мы двинулись обратно по коридорам. Я, сияя от гордости за свой первый кулинарный подвиг в мире ниндзя, и Хидан, несущий нашу «жертву» с таким торжественным видом, будто вёз голову поверженного врага. — Только смотри, — бросил он мне на ходу, — когда будешь вручать, скажи что-нибудь этакое... торжественное. Типа «прими сей дар, смертный» или «сие подношение во искупление грехов моих». Так, блядь, солиднее будет! Я кивнула, уже репетируя в голове речь. Мой план вступал в решающую фазу. Мы двинулись по коридору. Пламя факелов бросало на холодные каменные стены пляшущие тени, отчего знакомый путь казался зловещим и торжественным одновременно. Я шла, не сводя глаз с трёх палочек в руках Хидана, с которых то и дело угрожающе капала тёмная бобовая паста. — Он точно будет в восторге! — прошептала я больше для себя, глядя на эти кривые, липкие шарики. — Ну просто не может не быть! Хидан только хрипло хмыкнул в ответ, но в его глазах читалось неподдельное ожидание цирка. Наконец мы добрались до двери Итачи. Я замерла на секунду, собираясь с духом, затем робко постучала костяшками пальцев по старому дереву. — Войдите. Его голос был таким же ровным и безразличным, как всегда. Я толкнула дверь и переступила порог, оставив Хидана подглядывать из-за косяка. Комната была погружена в полумрак, освещённая единственной свечой на столе. Итачи сидел там же, его профиль чётко вырисовывался в мерцающем свете. Он не поднял на меня взгляд, продолжая писать. Сделав шаг вперёд, я протянула тарелку: — Итачи-сан, это вам... подношение. Итачи медленно поднял взгляд от свитка. Его тёмные глаза скользнули по моей дрожащей руке, по тарелке, на которой красовались три уродливых шарика, щедро залитых неровным слоем бобовой пасты. Один из данго криво съехал с палочки, другой украшала глубокая трещина. В его обычно бесстрастном лице ничего не изменилось. Но в глубине тех бездонных глаз, куда я боялась смотреть слишком долго, что-то дрогнуло. Во-первых, это было... тепло. Неожиданное и странное. Эта жалкая, кривая попытка что-то исправить была такой детской и искренней, что на мгновение растопила лёд вокруг его сердца. В мире, где каждый шаг был продиктован расчётом или страхом, такая дурацкая прямота оказалась единственным, что могло достучаться. А во-вторых... это было до чёртиков забавно. Абсурд ситуации оглушал. Он, Учиха Итачи, сидит в своей комнате, а какая-то девчонка, хаос в человеческом обличье, вручает ему нечто, с трудом поддающееся описанию, приготовленное, судя по всему, не без помощи идиота за дверью. Это было настолько нелепо, что его разум на секунду просто отказался это анализировать. — Мне, — произнёс Итачи, и в его абсолютно ровном голосе едва слышно дрогнула одна-единственная струна. — Подношение. Он взял тарелку. Долгий, тяжёлый взгляд на три кривых шарика, один из которых предательски качнулся, грозя свалиться. Уголок его губ дрогнул. Всего на миллиметр. Меньше, чем тень от мигающего пламени свечи. Но для того, кто знал его способность сохранять полную неподвижность лица даже в аду Цукуёми, это было равноценно громовому раскату хохота. Его пальцы, осторожные и точные, выбрали тот самый, самый уродливый шарик, с подтёком пасты и глубокой трещиной. Он отломил кусочек. Прожевал. Проглотил. — Принято, — сказал он, и в этих двух словах звучала вся странная, почти невыносимая теплота этого момента. Словно айсберг на секунду подтаял с краю, показав подо льдом что-то почти человеческое. Я застыла, затаив дыхание, наблюдая за каждым его движением. Он отламывал по маленькому кусочку от кривых шариков, и его обычно бесстрастное лицо оставалось серьёзным, но в самом ритме его действий была какая-то новая, странная обстоятельность. С порога доносились сдавленные хрипы Хидана, который, казалось, вот-вот лопнет от сдерживаемого смеха. И тут произошло нечто невероятное. Итачи, закончив с первым данго, перешёл ко второму. Потом к третьему. Он ел методично, без намёка на отвращение к их неказистому виду, словно проглатывая не просто сладкие шарики, а самую суть этого нелепого, искреннего жеста. Он доел. На тарелке остались лишь три голые палочки и несколько тёмных пятен. Он поставил её на стол, и его тёмные глаза встретились с моими. В них не было ни насмешки, ни снисхождения. Была лишь та самая, едва уловимая теплота, что растопила лёд в его голосе. — Вкусно, — произнёс он, и это простое слово прозвучало как высшая награда. В этот момент Хидан, не выдержав, рухнул на пол в коридоре, захлёбываясь оглушительным, лающим хохотом. А я просто сияла, понимая, что мой дурацкий, отчаянный план сработал. — Итачи-сан, я очень старалась, правда. В следующий раз получится лучше, — скромно сказала я. Его взгляд, до этого смягчённый странной теплотой, снова стал пристальным и читающим. Он смотрел на меня несколько секунд, и в его тёмных глазах, казалось, происходила сложная внутренняя работа. Он видел не просто слова. Он видел дрожь в моих руках, слышал искренний надрыв в голосе, ощущал ту самую потребность в одобрении, которая двигала мной с самого начала. Уголок его губ снова дрогнул. На этот раз почти заметно. — Верю, — произнёс он своим ровным, но теперь уже лишённым прежней ледяной стали голосом. — Но в следующий раз, если соберёшься готовить... попроси кого-нибудь помочь тебе с пропорциями. — Кого... вас? — вырвалось у меня. Наступила пауза, такая густая, что стало слышно, как за дверью Хидан перестал даже пытаться сдерживать хриплое хихиканье. Итачи поднял на меня взгляд. В его тёмных, бездонных глазах на мгновение мелькнуло что-то неуловимое — не раздражение, а скорее... лёгкое, почти призрачное удивление. Казалось, он вновь столкнулся с чем-то, что абсолютно не вписывалось ни в одну из известных ему логических схем. — Меня, — подтвердил он наконец, и в его ровном голосе, казалось, прозвучала едва слышная, но твёрдая нота. — Возможно. — Бляяядь! — просипел из-за двери Хидан, и я услышала, как его смех, перемежаемый отборным матом, медленно удаляется по коридору. — Теперь я всё видел! Учиха, блядь, на кухне! Мир сошёл с ума! Дверь с тихим щелчком закрылась, оставив нас в полной тишине. Мы остались одни. Итачи смотрел на меня. Не так, как раньше — не как на объект наблюдения или источник проблем. Его чёрные глаза, казалось, вбирали в себя всё: мои перепачканные мукой руки, синяк под глазом, смешную серьёзность на моём лице. В них не было ни осуждения, ни снисхождения. Был просто... факт. Я стояла здесь. И всё, что происходило между нами — истерики, ложь, эти уродливые данго — было теперь частью этого факта. И тут во мне что-то переключилось. Без всякой мысли, на чистом порыве, я опустилась на колени и глупо, по-идиотски, наклонилась в поклоне, уперевшись лбом в прохладный каменный пол. — Итачи-сан, простите меня за мой лживый язык! Итачи не двигался. Он просто смотрел. Его тёмные глаза изучали меня с тем же безмолвным, всевидящим вниманием, что и раньше, но теперь в них читалась не просто констатация факта. В них была... пауза. Та тихая, заинтересованная пауза, которая возникает, когда наблюдаемый объект вдруг совершает нечто совершенно непредсказуемое даже для расчётливого ума Учихи. — Простите меня, простите меня! — каялась я. Он медленно закрыл глаза и снова открыл их, будто перезагружая восприятие. — Встань, — прозвучал его голос, ровный, но с лёгкой, новой нотой в тембре. — Это излишне. Но я пропустила это мимо ушей. Меня понесло дальше. — Я буду служить вам до конца своих дней! — выпалила я, сгоряча позаимствовав фразу из дорамы. Итачи, который уже начал поворачиваться к столу, замер. Он медленно обернулся, и на его лице впервые за вечер появилось не просто удивление, а полная, безмолвная растерянность. Он смотрел на меня так, словно я внезапно заговорила на древнем, забытом языке. — Ты... — он сделал паузу, словно подбирая слова. — Ты понимаешь, что только что сказала? — Конечно понимаю, Итачи-сан! Его лицо оставалось неподвижным, но в глазах, казалось, на мгновение отразилась вся бездна усталости человека, вынужденного иметь дело с ходячим культурным барьером. Он медленно провёл рукой по переносице. — В этом мире, — произнёс он с лёгким, но ощутимым оттенком заявления, — такие слова... являются клятвой. Невыполнение которой карается смертью. — Я не против, — тут же выпалила я, всё ещё не до конца осознавая тяжесть своих слов, но чувствуя, что готова на всё, чтобы загладить вину. Итачи замер. Он смотрел на меня так, словно я была не просто странной, а нарушающей все известные ему законы физики и логики. В его глазах плескалась редкая смесь шока, недоумения и чего-то, что могло бы сойти за начало уважения к масштабам моего безумия. — Ты... — он снова сделал паузу, и на этот раз в его голосе прозвучала лёгкая, почти неуловимая трещина. — Ты не понимаешь, что говоришь. — Нет, понимаю. И я с удовольствием была бы с вами всю жизнь, — сказала я с искренней, не замутнённой условностями решимостью. Он же мой любимый аниме персонаж. Итачи медленно поднял на меня взгляд. В его чёрных глазах не было смущения. Напротив, он смотрел на меня слишком внимательно. — Ты понимаешь, что твои слова подразумевают? — спросил он ровным, лишённым эмоций голосом. — «Вся жизнь» — это не просто фраза. Это клятва. Это решение делить кров, пищу и судьбу. Ты готова к этому? Или ты просто повторяешь то, что где-то услышала? Его взгляд был тяжёлым и пронизывающим, будто он видел не только меня, но и все те дорамы и аниме, что крутились у меня в голове. — Конечно, Итачи-сан. Я с удовольствием делила бы с вами еду и жила вместе. Итачи медленно поднял на меня взгляд. В его глазах не было гнева — лишь глубокая, почти бездонная усталость от необходимости объяснять очевидное. — Ты не понимаешь, что предлагаешь, — произнёс он ровным, но твёрдым голосом. — В этом мире совместная жизнь мужчины и женщины — это не просто соседство. Я замерла, в полной растерянности. Мои мысли были наполнены совсем другим — яркими картинками из аниме, где верный спутник следует за своим господином сквозь огонь и воду. Это было обожание. Фанатичная преданность зрителю своему любимому персонажу, желание быть рядом, видеть его величие каждый день. В моём воображении это выглядело как бесконечная совместная тренировка, разговоры о тактике, возможность просто находиться в ауре его спокойной силы. «Спать вместе» в моём понимании значило — иметь честь делить одно убежище, быть под одной защитой, как верный оруженосец при рыцаре.