Глава 21. «Погрузка на выезд»

Вскоре мне стало скучно. Я краем глаза посмотрела на Итачи — он был погружён в свиток. На цыпочках я подобралась к столику и взяла кунай. Он был удивительно тяжёлым и холодным. Я вернулась на своё место и принялась вертеть его в руках, как когда-то вертела ручку на скучной лекции. Сначала я просто перекатывала его по ладони. Потом попробовала покрутить вокруг пальца, как это делают крутые ниндзя в аниме. Получилось криво. Лезвие со свистом рассекало воздух в паре сантиметров от моего запястья. Я фыркнула и попробовала снова. Итачи не поднимал головы. Казалось, он ничего не замечает. — Положи. Я застыла с кунаем, занесённым для очередной рискованной попытки вращения. Его голос прозвучал негромко, но с той самой неоспоримой интонацией, что заставляет подчиниться мгновенно. — Хорошо, — смиренно ответила я и аккуратно, почти благоговейно, вернула кунай на стол. Именно в этот момент по полу, прямо между нашими ногами, стремительно пробежал паук. Не маленький безобидный паучок, а нечто мохнатое, размером с половину моей ладони, несущееся с неясными, но явно зловещими намерениями. Возвышенный образ рыцаря и оруженосца разбился вдребезги. — А-А-А! Итачи-сан! — взвизгнула я, инстинктивно запрыгивая на кровать, на которой только что так благоговейно сидела. — Киллер! Убийца! Он сейчас заползёт под одеяло и отложит яйца! Итачи, до этого момента бывший воплощением спокойной силы, повернул голову. Его взгляд скользнул по мне, стоящей на его постели в позе напуганной кошки, затем опустился на пол, где паук уже скрывался в тени под столом. Он не сказал ни слова. Просто поднялся, подошёл к тому месту, где полз паук. — Выходи, — сказал он, и было неясно, обращается ли он ко мне или к пауку. Я, не сходя с кровати, продолжила нести чушь, полную научно-фантастического ужаса: — Он же ядовитый! Я читала! В этом мире даже пауки используют чакру! Сейчас он сплетёт гендзюцу прямо в углу, и мы будем вечно тонуть в паутине кошмаров! Итачи, не обращая внимания на мои вопли, наклонился, и его пальцы с хирургической точностью и невозмутимой медлительностью сомкнулись вокруг паука. Он держал его перед собой, словно рассматривая редкий экспонат. Паук беспомощно шевелил лапками в воздухе, но не мог ни укусить, ни убежать. — Этот вид обитает в Лесу Смерти, за двадцать лиг отсюда. Он не мог преодолеть барьеры самостоятельно. Воздух в комнате мгновенно изменился. Прежняя, почти мирная тишина стала звенящей и тяжёлой. Итачи поднялся с места, его движения были плавными, но полными скрытой энергии. — Его появление означает одно из двух, — продолжил он, глядя на дверь, словно мог видеть сквозь камень. — Либо барьеры повреждены сильнее, чем мы предполагали, после визита Орочимару. Либо… кто-то провёл его через защиту. Намеренно. Я смотрела попеременно то на Итачи, то на паука, который беспомощно дёргал лапками. Наконец Итачи сказал: — Сиди здесь. Не выходи. Он вышел за дверь, и щелчок замка прозвучал громче любого взрыва. Слава Богу, паука с собой забрал, а не оставил здесь. Я осталась одна в внезапно ставшей враждебной тишине. Воздух, только что пахнувший пылью и старой бумагой, теперь казался густым и колючим. Каждая тень на стене шевелилась подозрительно. Лес Смерти... Орочимару... Цепочка мыслей выстраивалась сама собой, и картина вырисовывалась леденящая. Внезапно дверь с грохотом распахнулась, впустив в комнату массивную фигуру Какузу. Его зелёные глаза холодно скользнули по мне, сидящей на кровати, затем по пустому месту за столом. — Мы выдвигаемся, — прозвучал его низкий, лишённый эмоций голос. — Собирайся. У тебя три минуты. Я побежала в свою комнату. Взяла АК-47. Закрепила электростатический генератор на предплечье. Запасные магазины раскидала по карманам. Сам автомат с ремнём повесила на шею. Когда я выскочила в коридор, запыхавшаяся и нагруженная железом, меня там уже ждал Кисаме. Он прислонился к стене, его акулья ухмылка казалась ещё шире в тусклом свете факелов. Самехада на его плече шевельнулась, почуяв запах адреналина, исходящий от меня. — Ну что, рыбёшка, — прохрипел Хошигаки, окидывая меня насмешливым взглядом с ног до головы. — Снарядилась, я смотрю. И не зря. Погрузка на выезд. — Мы... все вместе идём? — неуверенно спросила я, озираясь по пустому коридору. Кисаме фыркнул, отталкиваясь от стены. — Всем скопом, как на парад? Нет уж. Так нас, как переспелых арбузов, с одного залпа накроют. — Он ткнул толстым пальцем в свою грудь. — Ты — со мной. Остальные разбились на группы. Учиха с лидером пошёл проверять периметр. Хидан с Дейдарой — прочесывать восточные туннели. Мы с тобой — на западный выход. «Мы с тобой». Эти слова прозвучали как приговор. Идти с Кисаме, одним на один, в неизвестность, из которой только что приполз ядовитый паук-лазутчик. Сердце упало куда-то в сапоги. — А... а нельзя мне с Итачи? — слабо попыталась я торговаться. Кисаме оскалился, обнажая все ряды своих острых зубов. — Боишься? Напрасно. Со мной веселее. И свинок для Самехады всегда найдётся. — Он похлопал по рукояти своего меча. — А Учихе сейчас не до тебя. У него работа поважнее, чем нянчиться с ребенком. Он развернулся и зашагал по коридору, не сомневаясь, что я последую. Его массивная спина заслоняла весь свет впереди. Я, сглотнув комок страха, поплелась за ним, чувствуя, как тяжёлый автомат бьёт по груди с каждым шагом. «Ты да я, да мы с тобой» — вспомнилась строчка из дурацкой песни. Чёрт возьми, в тему! Кисаме вёл меня не по главным артериям убежища, а вглубь, в сторону от жилых помещений. Воздух становился другим — не спёртым и пропахшим людьми, а сырым, пахнущим влажным камнем и далёкой, едва уловимой плесенью. Свет факелов сменился тусклым, призрачным свечением светящихся мхов, разбросанных по стенам, словно чьи-то равнодушные звёзды. Шум капель где-то вдалеке отбивал секунды, словно тиканье часов на допросе. Наконец, мы остановились перед, казалось бы, глухой каменной стеной, заваленной грудой битого камня. Кисаме, не говоря ни слова, упёрся плечом в один из массивных валунов. Мускулы на его спине напряглись, и с низким, скрежещущим звуком камень медленно отъехал в сторону, открыв узкую, чёрную как смоль щель, из которой пахнуло ветром и свободой. — Прямо, — коротко бросил он и, согнувшись, первым протиснулся в проём. Я последовала за ним, задевая плечами за шершавые, холодные стены. Туннель был низким и тесным, будто сама земля не хотела нас отпускать. Я шла, почти согнувшись в три погибели, цепляясь за выступы и чувствуя, как гравитация тянет меня вниз, к выходу. Свет. После полумрака убежища и кромешной тьмы туннеля он обрушился на сетчатку с физической, почти болезненной силой. Я зажмурилась, зашипев от резкой боли в глазах, и инстинктивно подняла руку, пытаясь закрыться от этого вторжения. Но он проникал повсюду — сквозь веки, сквозь пальцы, заливая всё вокруг ослепительным, пронзительным золотом. Я стояла, пошатываясь, на коленях, опираясь одной рукой о землю, а другой прикрывая лицо, и медленно, очень медленно, заставляла себя привыкнуть. Сначала я разлепила один глаз, потом второй, щурясь и моргая, пока мир не начал обретать формы. Мы были на склоне горы, в небольшом, почти незаметном гроте, прикрытом свисающими лианами и ветвями древних деревьев. Воздух... Боги, воздух! Он был таким густым и свежим, что им можно было почти что есть. Он пах хвоей, влажной землёй после дождя, цветами и чем-то неуловимо живым, чего я не чувствовала, кажется, целую вечность. Он обжигал лёгкие, чистый и невероятно холодный. А над головой... над головой было небо. Не каменный свод, не тусклая подсветка, а бесконечная, пронзительная синева, уходящая ввысь так высоко, что от неё кружилась голова. Солнце висело почти в зените, и его лучи пробивались сквозь листву, раскалённые, как расплавленное железо. Они падали на землю, рисуя на земле и на моих руках дрожащие, золотые узоры. Они грели кожу, и это тепло было таким настоящим, таким осязаемым после вечного подземного холода, что я невольно протянула к нему ладони, словно пытаясь поймать его, удержать. Я сидела на земле, задрав голову, и смотрела в небо, как заворожённая. Всё внутри замерло — и страх, и тревога, и мысли о пауках и Орочимару. В этот миг существовало только это: солнце на моём лице, ветер в волосах и оглушительный, всепоглощающий гул жизни — пение невидимых птиц, стрекот цикад, шелест листьев. Это было так красиво, что было больно. По щеке скатилась предательская слеза, и я даже не сразу это поняла. Рядом раздался низкий, хриплый смешок. — Ну что, Погребальская, — просипел Кисаме, стоящий в нескольких шагах и наблюдающий за моим немым спектаклем. Его акулья ухмылка казалась ещё шире на фоне этого ослепительного света. — Вспомнила, как выглядит мир, а? Или уже успела забыть? — Он... он пахнет, — выдохнула я, не в силах оторвать взгляд от бликов на листьях. — А в убежище воздух... безвкусный. Кисаме фыркнул, короткий, как удар хлыста, звук. — Всё в этом мире имеет свой вкус и цену. Воздух, земля, человеческая жизнь. Запомни это. — Его ухмылка исчезла, сменившись холодной, сосредоточенной маской. — А теперь хватит глазеть. Этот «вкусный» воздух может быть полон чужих глаз. Он резким жестом велел мне подняться. Восторг мгновенно угас, смытый ледяной волной реальности. Я вскочила на ноги, автоматически поправив ремень автомата на плече. Ладони, только что ловившие солнечное тепло, снова стали холодными и липкими. — Держись ближе и не шуми, — бросил он через плечо и, раздвинув завесу из лиан, шагнул в зелёную чащу. Мы двинулись вглубь леса. Свет, ещё недавно такой ослепительный, здесь, под сенью крон, становился извилистым и обманчивым. Он пробивался сквозь густой полог отдельными, пылающими столбами, в которых кружились мошки, а между ними царил влажный, прохладный полумрак. Воздух, пахнувший снаружи свободой, здесь сгустился, наполнившись тяжёлыми ароматами преющей листвы, грибов и влажной земли. Было тихо, слишком тихо. Далекий птичий щебет лишь подчёркивал звенящую, настороженную тишину вокруг. Кисаме шёл беззвучно, его массивное тело скользило между деревьями с пугающей лёгкостью. Он не продирался сквозь заросли, а будто растворялся в них, становясь частью пейзажа. Я же, напротив, чувствовала себя слоном в посудной лавке. Каждая сухая ветка громко хрустела под моими кроссовками, каждый куст цеплялся за рукав кимоно, а ствол автомата то и дело задевал за низко свисающие ветви, заставляя их шумно вздрагивать. Я старалась идти точно в его след, копируя его плавные, скользящие движения, но получалось это плохо. Моё дыхание казалось мне оглушительно громким в этой тишине. Внезапно Кисаме замер, подняв руку. Я тут же вжалась в землю, сердце заколотилось где-то в горле. Он стоял неподвижно, его взгляд был прикован к чему-то впереди. Прошло несколько секунд, показавшихся вечностью. Потом он медленно опустил руку и жестом показал «вперёд». Мы снова двинулись, но теперь напряжение витало в воздухе, осязаемое, как влажность. Лес перестал быть красивым пейзажем. Каждый ствол мог скрывать врага, каждый шорох в листве звучал как угроза. Я сжимала рукоять АК-47 так, что пальцы немели. И тут, в тишине, раздался хруст. Прямо перед нами. Кисаме замер, как изваяние. Его рука молниеносно легла на рукоять Самехады, и всё его тело напряглось, готовое к взрывной атаке. Я застыла за его спиной, затаив дыхание, палец непроизвольно лег на спусковой крючок. Из-за огромного, поросшего мхом кедра вышел он. Высокий, жилистый, в потрёпанном плаще поверх стандартной формы ниндзя Скрытого Листа. На его лице красовалась маска-противогаз, скрывающая нижнюю часть лица, а налобник с зазубренным знаком Конохи был сдвинут набок. Но больше всего поражали глаза — холодные, они смотрели на нас с безразличной, почти скучающей оценкой профессионального убийцы. Хатаке Какаши. Он остановился в нескольких метрах, его поза была расслабленной, но в этой расслабленности чувствовалась смертоносная пружина. Один его глаз скользнул по мне, затем по Кисаме, и в его глубине что-то щёлкнуло — мгновенное, безошибочное узнавание. — Кисаме, — произнёс Какаши, и его голос был на удивление ленивым, почти дружелюбным, но в нём вибрировала сталь. — Давно не виделись. Не ожидал встретить тебя так... близко к дому. И с таким... интересным попутчиком. Его взгляд снова вернулся ко мне, задерживаясь на автомате в моих руках. Кисаме не ответил на приветствие. Его акулья ухмылка медленно поползла по лицу, но в этот раз в ней не было насмешки. Было предвкушение. — Копирующий ниндзя Хатаке Какаши, — прохрипел он, и Самехада на его плече издала тихое, щелкающее шипение, будто почуяв сильную чакру. — Место для прогулки выбрал неудачное. Воздух между ними сгустился, зарядившись невысказанной угрозой. Какаши не ответил на угрозу. Его единственный видимый глаз, тёмный и невозмутимый, скользнул с Кисаме на меня. Взгляд был быстрым, аналитическим, словно он за долю секунды сканировал и мой нелепый автомат, и дрожащие руки, и отсутствие видимой чакры. — Кисаме, — произнёс он своим нарочито ленивым тоном. — Всегда знал, что у Акацуки своеобразный вкус в рекрутах. Но брать в напарники девочку, которая пахнет... порохом и страхом? Это даже для вас низко. Она что, твой новый громоотвод? Кисаме оскалился, но это уже не была ухмылка. Это был оскал хищника. — Не твоё дело, копировальщик. Она — актив организации. А ты — помеха на пути. Самехада давно не пробовала чакру столь... разрекламированного шиноби. — Актив? — Какаши медленно покачал головой, и в его голосе прозвучала искренняя, почти уставшая жалость. — Она ребёнок, Кисаме. Похоже, ваш лидер окончательно перестал различать солдат и невинных жертв. Отпусти её. В его словах не было гнева. Была констатация факта, от которой у меня ёкнуло сердце. Невинная жертва. Это было так близко к правде, что стало больно. — Никто никого не отпускает, — рыкнул Кисаме, и его рука с хватом обхватила рукоять Самехады. — Особенно по велению Конохи. Если хочешь её — попробуй отнять. Это прозвучало как сигнал. Взрыв движения был почти одновременным. — Водный стиль: Водяной дракон! — руки Кисаме сложились в печать с пугающей скоростью. Но Какаши уже не было на месте. Он исчез в клубах внезапно поднявшейся из-под ног земли и листьев. — Стиль земли: Стена земли! Грубая каменная стена взметнулась из-под земли, принимая на себя удар водяного смерча, разбивавшегося о неё с оглушительным рёвом. Брызги, холодные как лёд, окатили меня с ног до головы. Я отпрянула, едва удерживаясь на ногах, и в этот момент увидела его. Какаши, словно призрак, материлизовался прямо за спиной у Кисаме, его кунай с тихим свистом рассекал воздух, целясь в шею. Кисаме, не оборачиваясь, отшвырнул Самехаду назад, и меч, будто живой, развернулся в воздухе, парируя удар с огненной вспышкой искр. — Стиль молнии: Ложная тьма! Воздух затрещал, наполнившись запахом озона. Не ослепительная молния, а полдюжины теневых копий Какаши, каждая с сверкающим кунаем в руке, ринулись на Кисаме со всех сторон. Кисаме ответил рёвом и водоворотом. Он не стал уворачиваться. — Водный стиль: Великий водопад! Стена воды, грязная от поднятой с земли почвы, обрушилась прямо на него, смывая тени-фантомы, как паутину. Деревья вокруг с грохотом ломались под напором стихии. Одна из теней успела проскочить, её кунай чиркнул по плечу Кисаме, оставив кровавую полосу. Синий гигант лишь хрипло рассмеялся, разворачиваясь на месте. — Водный стиль: Тысяча акул-голодняков! Вода у его ног вскипела и взорвалась десятками чешуйчатых тварей с острыми, как у Самехады, зубами. Они устремились на Какаши, перекрывая все пути к отступлению. Какаши не отпрянул. Его единственный глаз сузился. Он вскинул руку, и в его ладони, с диким гулом, сконцентрировалось малиновое сияние. — Чидори! Пронзительный, как крик тысячи птиц, звук прорезал воздух. Сгусток спиральной энергии, дикий и неистовый, встретил стаю водяных акул. Взрыв ослепительного света и пара на мгновение ослепил меня. Когда зрение вернулось, на месте акул бушевало облако пара, а земля была испещрена глубокими бороздами. Из клубов пара, словно демон, вынырнул Кисаме. Самехада в его руке свистела, рассекая пар, и целилась прямо в голову Какаши. Тот, едва увернувшись от смертельного удара, оказался в сантиметре от лезвия. Он использовал инерцию уворота, чтобы вонзить свой кунай в руку Кисаме, держащую меч. Кисаме рыкнул от боли, но не отпустил хватку. Вместо этого он свободной рукой схватил Какаши за плащ и с силой швырнул его в ближайшее дерево. Тот ударился о ствол с глухим стуком, но тут же оттолкнулся, превратив падение в сальто назад. Они замерли на мгновение, тяжело дыша, разделенные десятком метров выкошенной, залитой водой и усеянной обломками поляны. Воздух гудел от остаточной чакры, пахло гарью, озоном и свежей землей. И тут взгляд Какаши снова нашел меня. Он был быстрым, но я успела увидеть в нем расчет. Быстрый, как молния, план. Он не стал атаковать Кисаме. Вместо этого он исчез. Не в клубах дыма, а просто растворился в воздухе, оставив после себя лишь шевелящийся лист. И в тот же миг он материализовался прямо передо мной, его рука в черной перчатке уже тянулась, чтобы схватить меня за плечо. Я инстинктивно рванулась назад, в лесную чащу. Бежала изо всех сил, как только могла. Но он, Какаши, неумолимо следовал за мной. Я завернула за бугор, споткнулась о корень… И вдруг мир перевернулся. Сильный рывок, и мои ноги оторвались от земли. Чья-то рука с железной хваткой обхватила меня вокруг талии, прижав к себе так плотно, что у меня перехватило дыхание. Лес превратился в размытую зелёную полосу, мелькающую под ногами. Ветер свистел в ушах, вырывая из груди остатки крика. Я зажмурилась, вжавшись в своего невидимого спасителя, чувствуя, как мы не бежим, а летим, отталкиваясь от ветвей с неестественной, птичьей лёгкостью. Прыжок, толчок, снова прыжок — ритм был быстрым и неумолимым. Снизу, сквозь свист ветра, донёсся яростный рёв Кисаме и короткий, отрывистый возглас Какаши, но они уже оставались далеко позади, их битва растворялась в гуще леса. Только тогда я осмелилась открыть глаза и поднять голову. И увидела его профиль. Чёрные волосы, развевающиеся на ветру, бесстрастное, высеченное из камня лицо и тёмные глаза, пристально смотрящие вперед, в цель, которую видел лишь он. Его плащ с алыми облаками хлестал меня по ногам. Учиха Итачи. Мы летели так быстро, что ветер выл в ушах, а земля внизу превратилась в сплошное зелёное месиво. Чувство невесомости, полное отсутствие контроля — всё это сжимало мне желудок ледяным комом. Инстинкт самосохранения оказался сильнее страха перед ним. Я вжалась в него ещё сильнее, обвив руками его шею и бессознательно вцепившись пальцами в ткань его плаща, боясь, что одно неверное движение — и я сорвусь в эту зелёную бездну. — Пожалуйста... не уроните, — выдохнула я прямо ему в ухо, голос сорвался до шепота, полного первобытного ужаса. Он не ответил, но его рука, обхватывавшая мою талию, на мгновение сжалась чуть сильнее — короткое, безмолвное, но недвусмысленное подтверждение. «Я тебя не уроню». И этого одного жеста, этой крошечной поправки в хватке, было достаточно. Напряжение начало медленно уходить из моих плеч. Впервые за долгое время я позволила себе просто закрыть глаза и довериться.