Глава 22. «Миллиарды сверкающих брызг»

Ветер, свистевший в ушах, наконец стих. Ощущение полета сменилось твердой, неподвижной землей под ногами. Я не сразу осмелилась открыть глаза, все еще вцепившись в Итачи, как обезьянка в мать. Воздух пах по-другому. Влажным камнем, мхом и тишиной. Он осторожно, почти невесомо, разжал руку на моей талии, давая мне понять, что можно стоять самостоятельно. Я сделала шаг назад, пошатнувшись, и наконец увидела, куда он меня принес. Мы стояли в небольшой пещере, скрытой за стеной низвергающейся воды. Водопад шумел снаружи, создавая завесу из брызг и непрерывного гула, скрывающего любые звуки. Внутри было сухо, просторно и пусто, если не считать нескольких гладких валунов. Свет проникал сюда, преломляясь через водяную завесу, и играл на стенах призрачными бирюзовыми бликами. Итачи стоял ко мне спиной, его черный силуэт был резким на фоне сияющего водного потока. Он не смотрел на меня. Его руки складывали печати, и по периметру пещеры вспыхнули и погасли слабые светящиеся символы. Он ставил барьер. Затем Итачи повернулся. Его лицо, как всегда, было маской. Но не ледяной, а... сосредоточенной. Сейчас он был не спасителем, а стратегом. Он медленно перевел взгляд на мое лицо, затем на автомат, все еще висящий у меня на шее, и, наконец, на генератор на моем предплечье. — Неудобная конструкция, — констатировал он, изучая самодельное крепление, от которого всё моё запястье было красным и воспалённым. — При длительном ношении нарушает кровоток. Затем его взгляд упал на мой АК-47. — И баланс смещен к дулу. При стрельбе очередью будет уводить вверх. — Да, очень неудобно, — призналась я, наконец опуская оружие и с облегчением потирая онемевшие пальцы. — Я планировала спроектировать что-нибудь лучше — может быть, композитный наплечный ремень или систему подвеса, — но у меня совсем не было времени. В бегах не до чертежей. Я посмотрела на своё творение с досадой, словно на неудачный лабораторный эксперимент. — Приходится работать с тем, что есть. Опустив автомат на землю, я медленно присела на гладкий валун у входа в пещеру. Водопад шумел снаружи, и этот гул постепенно вытеснял из головы остатки адреналина. Сквозь стену воды пробивался свет, играя радужными бликами на мокрых камнях. Воздух был свежим и влажным, пахло озоном и мокрым мхом. — Красота-то какая... — тихо прошептала я, не обращаясь ни к кому конкретно. — А в убежище даже времени не было заметить, что наступило утро. Дробясь о скалы, водопад превращался в миллиарды сверкающих брызг, и они висели в воздухе, словно застывшие алмазные слезы. Солнце, преломляясь в них, рисовало на стенах пещеры постоянно меняющиеся, живые узоры — то золотые змейки, то сиреневые круги. Впервые за этот бесконечный день в груди появилось что-то похожее на покой. Итачи стоял неподвижно, наблюдая за водопадом. Его профиль был резким на фоне сияющей водяной пелены. — Отсюда не видно тропы, — произнёс он, не поворачиваясь. Его голос был ровным, но в нём не было прежней отстранённости. — И звук воды заглушает шаги. Он медленно повернулся, его тёмные глаза скользнули по моему лицу, затем по разбросанному оружию. — Мы останемся здесь до заката, — объявил он, и в этих словах не было места для обсуждения. — Какаши будет прочёсывать периметр. Ночью двигаться безопаснее. — Итачи-сан, а что мы будем делать до заката? — спросила я, глядя на его неподвижную спину. Он медленно повернулся. В его руке был сухой паёк — плотный брикет, похожий на спрессованную глину. — Есть, — он протянул мне одну порцию. — И спать. Одним плавным движением он коснулся пальцами земли у середины пещеры. С сухим треском вспыхнуло небольшое, но яркое пламя — ровное и почти бездымное, будто горящий спирт. Оно отбрасывало тени на стены, делая пещеру уютнее. Итачи сел по одну сторону огня, скрестив ноги. Я — по другую, поджав под себя онемевшие конечности. Мы ели молча, под шум водопада. И я вдруг осознала странную вещь: мне не было неловко. Неловко есть, сидеть, просто молчать перед ним. Обычно даже взгляд официанта в кафе заставлял меня краснеть и ронять вилку. А сейчас я сидела напротив одного из самых опасных людей этого мира, и... ничего. Только усталость и это необъяснимое чувство безопасности. Я доела одно печенье и сделала большой глоток воды из фляги. И вдруг, на одном дыхании, вытянув указательный палец вверх, торжественно провозгласила: — Как говорил Конфуций… бля, пацаны, зелёный чай — это тема! В пещере воцарилась тишина, нарушаемая лишь ровным гулом водопада. Мои слова повисли в воздухе, громкие и нелепые. Я медленно закрыла рот рукой. Мозг отчаянно пытался обработать произошедшее. Что, чёрт возьми, я только что сказала? Итачи сидел неподвижно. Его лицо не дрогнуло ни на миллиметр. Но его тёмные глаза, обычно скрывавшие все эмоции, сейчас были прикованы ко мне с редкой интенсивностью. — Конфуций, — произнёс он наконец своим идеально ровным, безжизненным голосом, — говорил иначе. — Просто зелёный чай был бы правда в тему, — пробормотала я, глядя на флягу с водой. — Жаль, что просто вода. Я допила воду, доела печенье и замолчала, наблюдая, как языки пламени рисуют танцующие тени на стенах пещеры. Водопад за стеной гудел низко и убаюкивающе, а свет от костра делал это каменное убежище почти уютным. Итачи бесшумно поднялся. Его движения были плавными и точными. Он извлёк из складок одежды небольшой свиток, развернул его и на мгновение приложил к нему сложенные в печать пальцы. Свиток на секунду озарился тусклым синим свечением, а затем в воздухе над ним материализовалось сложенное прямоугольное полотно толщиной в палец, из ткани странного, мерцающего в огне серого оттенка. Оно бесшумно опустилось в самый сухой угол пещеры, на гладкий камень. — Спи, — сказал Итачи, и это прозвучало как последний приказ на сегодня. Я кивнула, слишком уставшая, чтобы говорить, и перебралась на расстеленное покрытие. Оно оказалось на удивление мягким и немедленно отдало накопленное тепло телу. Я свернулась калачиком, укутавшись в своё кимоно, и прикрыла глаза. Ритмичный гул водопада укачал меня за считанные минуты. Я проснулась от того, что стало холодно. В пещере была кромешная тьма, сквозь водяную завесу не пробивалось ни луча. Костер погас, оставив лишь запах дыма. Я лежала, слушая, как теперь уже по-ночному глухо и грозно ревел водопад. Повернув голову, я увидела его. Итачи сидел у входа в ту же позу, что и до моего сна, его силуэт был неподвижным тёмным пятном на фоне чуть более светлой тьмы снаружи. Казалось, он не шелохнулся ни на миллиметр. Я тихо поднялась, стараясь не шуметь. Сложила термоизолирующее покрытие — на ощупь оно всё ещё было тёплым — и аккуратно положила его на камень. Поправила сбившееся кимоно, провела рукой по волосам. В темноте раздался его голос, ровный и безжизненный, но теперь знакомый до боли: — Пойдем. Он поднялся без единого звука. Я кивнула, хотя знала, что он вряд ли видит этот жест, подошла к своему АК-47, лежавшему у стены, и накинула ремень через плечо. Сердце забилось чаще — не от страха, а от предвкушения нового этапа этого безумного путешествия. Мы шагнули из-под спасительного крова водопада в чёрную, беззвездную ночь. Итачи замер на секунду, его взгляд скользнул по моему лицу, затем по тёмному лесу, поглотившему все тропы. — Мы не успеем, — прозвучал его ровный голос, нарушая оглушительную тишину ночи. — Дорога сложная. И прежде чем мой мозг успел обработать эти слова, мир снова перевернулся. Он просто резко, почти без усилия, подхватил меня на руки. Одна его рука уверенно легла под мои колени, другая — на спину. Движение было настолько быстрым и неожиданным, что из моей груди вырвался короткий, сдавленный вскрик. Я инстинктивно, почти рефлекторно, вцепилась ему в шею, чувствуя под пальцами прохладную кожу и шершавую ткань высокого воротника. Ветер свистел в ушах, хлестал по лицу мокрыми ветками. Я вжалась в него, зажмурившись. Мы мчались сквозь ночь, сначала по деревьям, затем по земле, и я уже начала привыкать к этой безумной скорости, к ветру, вырывающему слёзы из глаз, и к нерушимой крепости его рук. И тут Итачи замер. Не плавно, не замедляя хода, а резко, словно врезался в невидимую стену. От неожиданности я чуть не вылетела у него из рук и вцепилась в его плащ ещё сильнее. Тишина. Тот всепоглощающий гул ночи, что был фоном нашему бегу, вдруг лопнул. Лес затаил дыхание. Не было ни шелеста листьев, ни уханья совы. Только тяжёлая, звенящая тишина, давящая на уши. И тогда в темноте зажглись огоньки. Сначала одна пара жёлтых, холодных точек. Потом другая. Третья. Они появлялись бесшумно, возникая из мрака между стволами деревьев, пока не окружили нас сплошным полукольцом из ненавидящего света. Слишком много, чтобы счесть. Волки. Они были огромными, больше любой собаки, которую я видела. Их серые шкуры сливались с тенями, и только глаза горели неживым, голодным огнём. — Итачи-сан! — прошипела я, в ужасе вцепившись в его плащ. — Сожгите их! Катон! — Нет, — его голос прозвучал резко и тихо, как удар хлыста. — Вспышка огня в ночи — маяк для любого, кто ищет. Мы не можем себя обнаружить. В тот же миг стая ринулась в атаку. Серые тени метнулись к нам со всех сторон. Но Итачи уже не было на земле. Резкий толчок, и мир снова перевернулся. Вместо того чтобы встречать стаю лицом к лицу, он одним прыжком взмыл вверх. Его пальцы нашли опору в шершавой коре старого дуба, и мы оказались на толстой ветке, высоко над оскаленными мордами. Волки с рычанием окружили дерево, подпрыгивая и царапая кору когтями. Их жёлтые глаза яростно сверкали внизу. Но мы были уже вне досягаемости. — Держись, — его голос прозвучал ровно, без намёка на напряжение, и мы снова двинулись в путь. Мы летели сквозь ночь, которая постепенно начала разбавляться. Чёрный бархат неба на востоке порозовел, затем стал сизым, и в этом предрассветном сумраке я наконец разглядела очертания гор — могучие, заснеженные пики, встающие стеной перед нами. Итачи не сбавил скорость. Он нёсся вверх по почти отвесным скалам с той же пугающей лёгкостью, что и по земле. Воздух стал холодным и разреженным, заставляя меня глубже вдыхать. И тут я услышала новый звук — сначала далёкий рокот, нарастающий с каждой секундой. Вскоре он превратился в оглушительный гул, и перед нами, из разлома в скале, обрушился в пропасть гигантский водопад. Его пена билась о камни, поднимая в воздух облако ледяной водяной пыли. Итачи, не колеблясь, ринулся прямо в эту водяную пелену. Я инстинктивно вжалась в него, зажмурившись, ожидая ледяного шока. Но его вместо этого нас окутала плотная, звенящая тишина. Я открыла глаза. Мы стояли в небольшом гроте прямо за стеной падающей воды. Она струилась перед нами, как жидкое серебро, сквозь которое пробивался призрачный свет зари. Итачи опустил меня на ноги. Мои колени дрожали от напряжения и холода. Он сделал шаг вглубь грота, к участку скалы, который выглядел как сплошная мокрая стена, покрытая мхом. Его пальцы нащупали невидимую впадину, надавили. Раздался тихий щелчок, и часть скалы бесшумно отъехала в сторону, открывая тёмный проём. Оттуда пахнуло тёплым, влажным воздухом, пахнущим серой, камнем и… чем-то неуловимо знакомым, почти домашним — запахом старого дерева и воска. — Иди, — сказал Итачи, пропуская меня вперёд. Я переступила порог, и у меня перехватило дыхание. Это была не пещера. Это был зал. Высокий, просторный, с куполообразным потолком, из которого свисали призрачные сталактиты, подсвеченные изнутри мягким оранжевым светом. Стены были гладко отшлифованы, а под ногами — каменная мозаика, изображающая стилизованных карпов, плывущих среди волн. Вдоль стен стояли низкие деревянные скамьи, а в нишах горели масляные лампы, отбрасывая на стены пляшущие тени. И это было только начало. Зал переходил в галерею, уходящую вглубь горы. Воздух был тёплым и влажным, и этот странный серный запах вёл дальше, намекая на источник тепла. И тут из арки в конце зала появилась фигура. Высокая, синяя, с ухмылкой во всю ширину лица. — Ну наконец-то, — прохрипел Кисаме, прислонившись к косяку и скрестив руки на груди. Самехада на его плече тихо щёлкнула. — А я уж думал, вы друг на друга насмотрелись и решили в лесу остаться. Учиха, тебя лидер ждёт. А ты, рыбёшка, — его акульи глаза скользнули по мне, — выглядишь как выжатый лимон. Источники в конце коридора налево. Смой с себя пыль дорог, а то вонять будешь. Я стояла, не в силах вымолвить ни слова, ошеломлённая масштабом этого места. Акацуки были здесь. Все. И это было… почти цивилизованно. Из другой арки, ведшей, видимо, на кухню, донёсся знакомый хриплый голос: — Блядь, Кисаме, не пугай девочку! — Хидан появился с яблоком в руке, с наслаждением откусывая от него. — Она же сейчас, блядь, снова в обморок грохнется от твоей рожи. — Он обернулся ко мне, и его безумные глаза блеснули интересом. — Место норм, да? Почти как храм Джашина, только, блядь, горячая вода есть. Весь грех смывает, я проверял! Я медленно перевела дух, оглядываясь по сторонам. По коридору бесшумно прошла Конан, кинув на нас беглый, ничего не выражающий взгляд. Где-то в глубине слышалось ритмичное постукивание — возможно, Сасори за работой. И над всем этим витал тяжёлый, спокойный дух Пейна. Они все были здесь. И это новое убежище, с его скрытой роскошью и тёплыми источниками, чувствовалось не как тюрьма, а как… штаб. И моё место в нём, похоже, снова изменилось. Итачи уже удалялся вглубь базы, к Пейну, бросив на меня на прощание короткий взгляд, который я не смогла прочитать. Я осталась стоять в центре зала, вся в грязи, с автоматом на плече, и понимала, что приключение только начинается. А прямо по коридору, налево, манил к себе тёплый, влажный воздух и обещание горячих источников. Проблема была лишь в том, что коридоров было три. Прямо, налево и направо. И все они выглядели абсолютно одинаково: каменные, тускло освещённые и уходящие в таинственную темноту. Эйфория от спасения и шок от нового места начали рассеиваться, уступая место нарастающей панике. Я обернулась. Проём, через который мы вошли, бесшумно исчез, слившись со стеной. Мы были заперты. В шикарном, тёплом, но всё же каменном мешке. «Так... Итачи ушёл туда... Кисаме сказал «налево»... но он имел ввиду источники или куда? А где тут вообще комната? Моя комната? Она есть? Или мне опять на пол в углу спать?» Я сделала неуверенный шаг к центральному коридору, затем отшатнулась, услышав оттуда приглушённый хриплый смех Хидана. Направо пахло пылью и старой бумагой — явно библиотека или архив, не вариант. Налево обещающе парило. Я заёрзала на месте, чувствуя себя полнейшей идиоткой. «Блять, ну что ты как маленькая, — попыталась себя приободрить я. — Просто иди... куда-нибудь». Но ноги не слушались. Социофобия, усугублённая переутомлением, заставляла меня вжиматься в пол. Я не могла просто пойти и потыкаться во все двери. А если я зайду не туда? А если я зайду к Сасори, когда он собирает очередную куклу? Или к Какузу, пока он пересчитывает свои деньги? Отчаяние подступило комом к горлу. Голова гудела от усталости, а вокруг — ни души. Взяв в охапку всю свою решимость, я сложила ладоши рупором у рта и громко, на всю каменную пустоту, крикнула: — Ау-у-у! Я тут потерялась! Куда мне идти? Ау-у-у! Эхо подхватило мои вопли, разнеся их по всем коридорам, и на секунду мне показалось, что я сошла с ума. Я уже собралась крикнуть снова, как воздух передо мной сдвинулся. Не было ни звука, ни вспышки дыма. Просто в трёх шагах от меня возник он. Пейн. Одно из его тел — с оранжевыми волосами и сиреневыми глазами, в которых не было ни капли интереса или раздражения. Лишь плоское, безжизненное отражение моего собственного, внезапно обрубленного, идиотства. Мой крик застрял в горле. Я просто стояла, разинув рот, с глупо торчащими в стороны руками, всё ещё сложенными для крика. Пейн не сказал ни слова. Он медленно, с неземственной плавностью, поднял руку и указал пальцем в левый коридор Развернувшись с той же беззвучной грацией, он поплыл прочь, оставив меня в оглушительной тишине, нарушаемой лишь смущённым стуком собственного сердца. «Ну ты и дура, Вика», — прошептала я самой себе и, покраснев до корней волн, поплёлась в указанном направлении. Сделала три шага и замерла. Стоп. А куда это я, собственно, пойду? Это Пейн... ПЕЙН... лично мне показал путь. До моей комнаты, наверное. Или до камеры пыток? Нет, он же сказал «для тебя». Значит, комната. Или это ловушка? Может, за третьей дверью меня ждёт разгневанный Какузу с счётной книгой? Или Хидан с предложением немедленного ритуального омовения? Я простояла так минут пятнадцать, буквально вживаясь в каменную мозаику пола, переминаясь с ноги на ногу и ведя ожесточённый внутренний спор. В конце концов, запах сероводорода и манящее тепло перевесили парализующий страх. Я поплелась по коридору, застенчиво потупив взгляд. «Первая дверь... вторая...» Третья дверь была не из дерева, а из тёмного, отполированного камня, с простой железной скобой вместо ручки. Я толкнула её, и тяжёлая плита бесшумно отъехала в сторону. Внутри был небольшой грот, освещённый тем же приглушённым светом, что и главный зал. В центре, прямо в скале, зиял овальный бассейн, из которого поднимался густой пар. Воздух был густым, влажным и пахнул серой и камнем. Никого. Я осторожно прикрыла каменную дверь, оглядываясь по сторонам в поисках засова. Его не было. Чёрт. Ну хоть бы никто не вошёл. Скинув грязное кимоно и бросив его в дальний угол, я ступила босой ногой на тёплый камень у кромки воды и медленно, почти благоговейно, погрузилась в источник. Ощущение было блаженным, почти болезненным. Горячая, почти обжигающая вода обняла моё измученное тело, заставляя кожу покалывать. Вся грязь, весь пот и страх дороги начали растворяться, поднимаясь на поверхность в виде лёгкой серой плёнки. Я опустилась по шею, запрокинула голову на гладкий выступ камня и закрыла глаза. Тепло проникало глубоко внутрь, размягчая закостеневшие мышцы, смывая напряжение из каждого позвонка. Я чувствовала, как дрожь в коленях наконец утихает, сменяясь тягучей, ленивой тяжестью. Это было так хорошо, что аж плохо. Хотелось расплакаться от этого простого, физиологического облегчения. Но расслабиться полностью не получалось. Каждый шорох за дверью, каждый отдалённый звук заставлял меня вздрагивать и инстинктивно прикрываться, хотя вода была мутной от минералов. Я вглядывалась в пар, пытаясь разглядеть дверь, и мысленно проклинала отсутствие замка. «Только бы не Кисаме... только бы не Хидан... боже, даже Итачи... нет, особенно Итачи...» Я просидела так, наверное, с полчаса, балансируя между нирваной и паранойей, пока пальцы не сморщились, а голова не закружилась от жары. Наконец, с невероятным усилием воли, я выбралась из блаженной теплоты, чувствуя себя заново рождённой — чистой, тёплой изнутри и до смешного уязвимой без слоя грязи и оружия в руках. Быстро вытерлась краем чистого кимоно, что лежало сложенным на камне, и, крадучись, как преступник, высунула голову из купальни. Коридор был пуст. Куда мне идти? Кричать «ауу» и привлекать внимание снова мне, разумеется, не хотелось. Представлялось, как Пейн материализуется, молча достаёт свиток «Штрафы за нарушение тишины» и начинает выписывать штраф, попутно глядя на меня взглядом, от которого хочется провалиться сквозь землю. Поэтому я решила действовать тихо и методично. Надо просто проверить все двери подряд. Рано или поздно я найду свою. Я подошла к ближайшей двери и прислушалась. Тишина. Осторожно толкнула. За дверью оказалось что-то вроде кладовки с полками, заставленными свитками. Быстро ретировалась. Следующая дверь... Я приоткрыла её на щелочку. Пахло металлом, маслом и чем-то едким. В полумраке угадывались верстаки и странные механизмы. Быстро захлопнула. Мастерская Сасори. Не туда. Я уже начала терять надежду, когда увидела в конце коридора ещё одну дверь, более массивную. Ну, это должно быть оно! Я подбежала, полная решимости, и изо всех сил распахнула тяжёлую каменную плиту. Плотная стена пара ударила мне в лицо, ослепив на секунду. Сделав несколько шагов вглубь, я замерла, щурясь и пытаясь разглядеть что-то сквозь молочно-белую пелену. Зал был огромным, и густой туман скрывал его границы. Я стояла посреди него, как дура, совершенно потерянная. И тут пар немного рассеялся, и я увидела их. Прямо передо мной, по грудь в воде, стоял Кисаме. Его синяя кожа лоснилась от влаги, массивные мышцы плеч и спины перекатывались под ней, когда он повернул ко мне свою акулью морду с медленно расползающейся ухмылкой. Слева, прислонившись спиной к гладкому камню, полулежал Хидан. Он развалился с видом хозяина жизни, его безумные глаза блестели в полумраке, а на груди красовались свежие царапины — видимо, результат недавнего «ритуала». А справа... справа сидел он. Итачи. Он откинулся на выступ скалы, его голова была запрокинута назад, а глаза закрыты. На нём не было ни плаща, ни пончо с красными облаками. Только простые чёрные штаны, намокшие до колен. Вода поднималась до его пояса, и я впервые видела его без привычных слоёв одежды. Его тело... оно не было грубым накачанным монстром, как у Кисаме. Это была отточенная, сухая мускулатура фехтовальщика — длинные, чётко очерченные мышцы пресса, узкие бёдра, сильные плечи и руки, покрытые сетью бледных, едва заметных шрамов. Один из них, тонкий и длинный, тянулся от ключицы вниз, теряясь под поверхностью воды. Каждая линия его тела говорила не о силе ради массы, а о силе ради смертоносной точности и контроля. Капли воды стекали по его бледной коже, задерживаясь в впадинах ключиц, и он казался одновременно уязвимым и невероятно опасным. Я просто стояла и таращилась, забыв, как дышать. Мозг отказывался обрабатывать информацию. Вся моя предыдущая усталость, стыд и растерянность слились в один оглушительный гул в ушах. Первым нарушил тишину Кисаме. — Ну что, рыбёшка, — прохрипел он, и его голос прозвучал особенно громко в звенящей тишине. — Решила оценить ассортимент? Мой вариант, я слышал, девочкам нравится. Солидный. Хидан фыркнул и брызнул в его сторону водой. — Заткнись, акулья пасть! Её, блядь, чистая душа твоим уродством осквернится! — Затем он повернулся ко мне, и его лицо расплылось в похабной ухмылке. — А вот Учиха — другое дело, да? Мужик хоть куда, хоть и ебнутый в край. Подходи, грешница, место найдём! Итачи медленно открыл глаза. Его тёмные, бездонные зрачки встретились с моим взглядом, застывшим в немом ужасе и оцепенении. Он не шевельнулся. Не попытался прикрыться. Он просто смотрел. — Я... я просто... — выдавила я, и мой голос прозвучал как писк мыши, тонущей в этом огромном зале. — Комнату ищу... Я рванулась назад, но ноги, подкошенные шоком и мокрым камнем, поехали. Руки беспомощно взметнулись в воздух, и с оглушительным плеском я шлёпнулась в воду прямо посередине бассейна, между Кисаме и Итачи. Инстинкт сработал мгновенно. Я умела плавать, и довольно неплохо — годы походов на дикое озеро с одногруппниками не прошли даром. Но шок и паника сделали своё дело. Вместо изящного кроля я заработала ногами и руками, как паровозное колесо, подняв вокруг себя фонтан брызг. Моя неуклюжая рука в полёте зацепила что-то лёгкое, и по воде, словно кораблик, от меня уплыл... чей-то поношенный сандаль. Из угла, где сидел Какузу, уткнувшись в глиняную табличку, раздался ледяной голос: — Повреждение имущества. Удержать пятьдесят рё из следующего довольствия. — БЛЯДЬ! — взревел Хидан, получивший порцию моих брызг в лицо. — Ты что, грешница, ослиные ванны тут устраиваешь? Джашин не одобрит такое бултыхание! Я отплыла назад, пытаясь прийти в себя, и со всего размаху спиной врезалась во что-то твёрдое и синее. Это была спина Кисаме. — Ты куда, глупая? — обернулся он, и его акулья ухмылка была шире обычного. — Места мало? Или Самехаду хочешь почесать? В этот момент мои заплетающиеся ноги под водой задели небольшую каменную плитку, прикреплённую к краю бассейна. На ней было высечено: «НЕ СОРИТЬ. НЕ БУЛТЫХАТЬСЯ. ШТРАФ 1000 РЁ». — Тысячу?! — выдохнула я в ужасе, глядя на табличку. — Это ещё без учёта морального ущерба, — безразлично прокомментировал Какузу. Ошеломлённая, я оттолкнулась от края, желая лишь одного — исчезнуть. И совершенно слепая от стыда и воды, заливающей лицо, я вынырнула прямо перед Итачи. Я оказалась буквально в полуметре от него, лицом к лицу. Капли стекали с его чёлки на высокие скулы, а его тёмные глаза, широко раскрытые от внезапности, смотрели прямо на меня. Он явно не ожидал такого стремительного и идиотского приближения. Я застыла, не в силах пошевелиться, глядя в эти бездонные зрачки с расстояния, на котором можно было разглядеть каждую ресницу. Весь предыдущий хаос — летающий сандаль, ворчание Какузу, крики Хидана и ухмылка Кисаме — всё это разом испарилось. Существовал только этот пронизывающий взгляд и оглушительная тишина, в которой я слышала лишь бешеный стук собственного сердца. — Ну всё, — раздался довольный голос Хидана. — Теперь, блядь, точно жених и невеста. Поздравляю, Учиха, ловко ты её к себе приманил! Мозг отключился. Я резко ушла под воду, надеясь, что утону. Но железная хватка за запястье выдернула меня обратно в ад. Паника, бешеная, слепая, затопила сознание. Я забилась, как рыба на крючке, дико рванулась — и моя рука, не контролируемая разумом, со всего размаху заехала Итачи прямо в челюсть. Время замерло. Я застыла, смотря на свою покрасневшую ладонь. Итачи даже голову не отклонил — лишь глаза его сузились, став двумя узкими щелями. По его подбородку стекала тонкая струйка крови — он прикусил губу. В бассейне повисла оглушительная тишина. Первым взревел Хидан: — БЛЯЯЯДЬ! — проревел Хидан, с силой шлепнув ладонью по воде. — ДА ОНА ЕГО, БЛЯДЬ, БЬЁТ! ПРЯМ В МОРДУ! ВОТ ЭТО ХАРАКТЕР! Кисаме, до этого хрипевший от смеха, теперь выл, бьющий ладонями по воде: — Малышка! А ты оказывается с характером! Самехада, смотри! Даже Какузу перестал пересчитывать свитки и смотрел на нас с редким для него выражением — почти что уважением к масштабам беспредела. Я сама не могла поверила в то, что сделала. Я медленно подняла обе руки и прижала их ко рту, пытаясь загнать обратно новый вопль. Я только что ударила Учиху Итачи. Прямо в челюсть. Тишина. Густая, звенящая, давящая. Из уголка его губ всё медленно текла тонкая алая струйка. Он, не сводя с меня тёмных глаз, медленно поднял руку и тыльной стороной ладони смахнул ее. Его взгляд был тяжелым и непроницаемым. Ни тени гнева, лишь холодная, всевидящая серьезность, от которой кровь стыла в жилах. — Глупо, — произнес он. Его голос был ровным, но это одно слово прозвучало громче любого крика. Я почувствовала, как дно уходит из-под ног. Мой взгляд метнулся по сторонам, бессознательно ища спасения, поддержки, хоть какого-то понимания, и остановился на Хидане. Он сидел, широко раскрыв глаза, с застывшей на лице гримасой, в которой читалось откровенное, почти профессиональное восхищение произошедшим беспределом. Но когда наши взгляды встретились, он лишь медленно, почти одобрительно, качнул головой, будто говоря: «Ну ты и влипла, грешница». Никакого сочувствия. Лишь любопытство зрителя, наблюдающего за интересным зрелищем. Никто не двинулся с места. Никто не сказал ни слова. Я осталась один на один с последствиями своего поступка под тяжелым взглядом Учихи Итачи.