Глава 23. «Сэмпай приглашает на ужин»

Тишина становилась невыносимой. Она давила, физически сжимая горло. Он стоял неподвижно, и алая струйка на его подбородке казалась самым громким обвинением в мире. — Рука сама дёрнулась, — выпалила я, и мозг тут же с ужасом осознал двусмысленность этой дурацкой фразы. Из угла донёсся сдавленный хрип Кисаме, но я уже не могла это слушать. Я рванулась к краю бассейна, неуклюже вывалилась на мокрый камень и, не оглядываясь, пулей вылетела из купальни. Вода с меня текла ручьями, но я лишь прибавила скорости, пока за спиной не остались далёкие, но хорошо слышимые взрывы хохота. Я выскочила в главный зал, остановившись посреди мозаичных карпов, и в очередной раз поняла, что абсолютно не знаю, куда идти. В какую из трёх дверей? Я стояла, мокрая, дрожащая и жалкая, чувствуя, как по спине бегут мурашки от осознания собственной беспомощности. — Ты потерялась. Голос был спокойным, ровным, без единой ноты насмешки. Я обернулась. В арке одного из коридоров стояла Конан. Её фиолетовые глаза скользнули по моему мокрому кимоно, по растрёпанным волосам, по, наверное, самому глупому выражению лица в истории. Конан молча повернулась и жестом показала следовать за собой. Я, не раздумывая, поплелась за ней, оставляя на полу мокрый след. Мы прошли несколько поворотов, и она остановилась у неприметной двери. — Здесь, — сказала она просто и отодвинула каменную плиту. Я зашла внутрь и замерла. Комната была небольшой, но не тесной. Стены, как и везде, были высечены в скале, но здесь они были отшлифованы до гладкости. В нише горела масляная лампа, отбрасывая тёплый, золотистый свет на простую, но крепкую деревянную кровать с аккуратно сложенным одеялом. Рядом стоял небольшой сундук, а у стены — письменный стол с табуретом. Но главное — в углу комнаты стояла ширма, а за ней виднелась небольшая круглая купель, наполненная чистой водой. И на кровати лежал аккуратный свёрток — свежее, сухое кимоно. После всего, что случилось, эта простая комната показалась мне величайшей роскошью. Я обернулась, чтобы поблагодарить Конан, но дверь уже бесшумно закрылась. Скинув с себя мокрое, тяжёлое кимоно, я с наслаждением вытерлась мягким полотенцем, чувствуя, как мурашки бегут по коже от прикосновения сухой ткани. Затем я развернула свёрток на кровати. Внутри лежал комплект из простой, но качественной чёрной ткани. Сначала я надела прямые штаны-хакама, затем — короткое кимоно с широкими рукавами. Всё одного цвета. И выглядело это очень даже красиво. Время близилось к вечеру. Вдруг каменная стена моей комнаты бесшумно поплыла в сторону, и в проёме возник Тоби. — Сэмпай приглашает на ужин! — весело объявил он, маша рукой. — Все уже там! Тоби проведёт! Он схватил меня за рукав и потащил за собой по коридорам, прежде чем я успела что-то сообразить. Мы вышли в просторный зал с низким каменным потолком, где стоял длинный грубый стол, явно высеченный прямо в скале. За ним, как и предсказывал Тоби, сидели все. Воздух гудел от их разговоров, пахло дымом, едой и чем-то металлическим. Моё появление на секунду приостановило беседу. Несколько пар глаз уставились на меня. Самые тяжёлые — тёмные и бездонные — принадлежали Итачи. Он сидел чуть поодаль, и его взгляд был прикован ко мне. Сердце ушло в пятки. Сесть рядом с ним после сегодняшнего инцидента было равносильно самоубийству. Я скользнула взглядом по столу. Хидан что-то яростно доказывал Какузу, размахивая куском хлеба. Идеально. Я быстренько прошмыгнула и опустилась на скамью между ними. Хидан на секунду прервался, окинул меня оценивающим взглядом и, кажется, даже одобрительно хмыкнул, прежде чем продолжить свой спор. Какузу лишь бросил на меня короткий, ничего не выражающий взгляд и вернулся к изучению свитка с цифрами. С противоположной стороны стола Кисаме, развалившись, оценивающе поднял кружку. — Неплохой выбор места, рыбёшка, — прохрипел он, и его акулья ухмылка стала ещё шире. — Между религиозным фанатиком и финансовым гением. По крайней мере, со скукой умрёшь не скоро. Я промолчала, с интересом разглядывая еду. В центре стола дымилась большая миска с густым мясным рагу, от которого пахло специями и кореньями. Рядом лежали грубые лепёшки, явно испечённые на камне. В глиняных кувшинах наличествовало что-то мутное, возможно, спиртной напиток. Всё выглядело... съедобно. И даже пахло вполне сносно. Я наложила себе в миску рагу, отломила кусок лепёшки и принялась есть, стараясь быть как можно незаметнее. Но спрятаться между Хиданом и Какузу было всё равно что пытаться спрятаться между двумя извергающимися вулканами. Хидан, закончив свой тирадный монолог о некомпетентности «всех этих скряг», внезапно обернулся ко мне, его безумные глаза блеснули любопытством. — Эй, Погребальская, — просипел он, тыча в меня грязным пальцем. — Видок у тебя ещё тот! — Он громко хохотнул, привлекая внимание всего стола. — После твоего сегодняшнего представления в купальне, я не удивлён! — Я... я просто заблудилась, — пробормотала я в тарелку, чувствуя, как мне становится жарко. — Заблудилась прямиком в мужскую купальню! — с наслаждением продолжал Хидан. — Удачно, блядь, заблудилась! Я бы на твоём месте тоже, наверное, «заблудился», да ещё и в объятия Учихи. Он грубо хлопнул меня по спине так, что я чуть не грохнулась лицом в рагу. Из-за стола донёсся хриплый смех Кисаме. — Да ты оказывается не такая уж и скромная, — прохрипел он, и его акулья ухмылка стала ещё шире. — Под видом «потеряшки» главные активы организации рассматриваешь. Дельно. Я отодвинула миску, поднесла ладони к пылающим щекам и просто закрыла лицо, пытаясь спрятаться от всего этого кошмара. От их взглядов, от их смеха, от его молчаливого присутствия. В столовой на секунду воцарилась тишина, а затем её нарушил новый, оглушительный взрыв хохота Хидана. — Бляяядь! — заорал он, бьющий ладонью по столу. — Смотрите все! Совсем, блядь, застеснялась! Прямо как невинная девица из храма! А сама, блядь, по мужикам голым так и шныряет! Его раскатистый хохот подхватил Кисаме. — Настоящая реакция! — прохрипел он, смакуя моё унижение. — Честнее не бывает. Никаких оправданий, просто «ах, я сейчас умру». Ценно! Я сидела, не в силах вымолвить ни слова, чувствуя, как на меня смотрят все присутствующие — с насмешкой, с интересом, а один конкретный взгляд, тяжёлый и невыносимый, — с той стороны стола, — казалось, прожигал меня насквозь, не выражая при этом ровным счётом ничего. Спасти ситуацию было уже невозможно. Голос Хидана пробивался сквозь ладони, прижатые к лицу. — Ну что, «заблудилась»? Может, ещё чего расскажешь? Глубокий вдох. Голос, приглушённый собственными ладонями, прозвучал жалобно и искренне: — Мне... мне не понравился вид голых мужчин... — прошептала я в свои ладони. — А уж особенно... Итачи-сана. Я на секунду замолчала, а потом, не в силах сдержаться, выпалила, наконец отнимая руки от лица и разводя ими в стороны: — Абсолютно ничего привлекательного в нём нет! Эффект был сродни применению техники Молчания. В столовой воцарилась тишина, настолько густая, что можно было услышать, как где-то капает вода. Все замерли. Хидан сидел с открытым ртом, его палец застыл на полпути к миске. Его мозг явно дал сбой. Потом его лицо исказилось в гримасе такого дикого, немого восторга, что он даже не смеялся, а просто беззвучно трясся, уставившись на меня. Кисаме издал короткий, хриплый звук, похожий на «гык». Его акулья ухмылка замерла, а глаза округлились от чистого, незамутнённого изумления. Он медленно перевёл взгляд с меня на Итачи и обратно, будто наблюдая за розыгрышем, исход которого не мог предсказать даже он. Даже Какузу слегка повернул голову. Его зелёные глаза теперь с редким, почти клиническим интересом изучали меня, словно я была не человеком, а внезапно заговорившим абаком. Со стороны Дейдары донёсся тихий, сдавленный вздох: «Хм...» — в котором читалось всё то же вселенское недоумение. И все, абсолютно все взгляды, как по команде, устремились на Итачи. Он сидел неподвижно, его лицо - маска, сквозь которую нельзя было прочитать ни единой эмоции. Он просто смотрел на меня. — Бляяядь... — наконец просипел Хидан, выдыхая и ломая тишину. Он смотрел на меня с благоговейным ужасом. — Ты... ты либо святая, либо самая ебанутая дура на всём Шиноби Континенте. Ты только что, блядь, Учихе Итачи в лицо сказала, что он... — Хидан сглотнул, подбирая слово, — ...ничего особенного. Голый. Он медленно покачал головой. — Джашин... он бы оценил такую, блядь, прямолинейность. Или приказал сжечь на костре. Одно из двух. Я сидела, чувствуя, как жар на моих щеках сменяется леденящим холодком осознания. Я достигла нового дна. Теперь я не просто стеснительная дура, вломившаяся в мужскую баню. Я — стеснительная дура, которая посмела найти самого Учиху Итачи «непривлекательным» и публично поставить это под сомнение. И самый тяжёлый, задумчивый и абсолютно сбитый с толку взгляд через стол говорил о том, что он этого не забудет. Возможно, никогда. Решив, что больше не вынесу ни секунды этого позора, я резко поднялась, намереваясь бежать. Сделала один шаг — и уперлась в непробиваемую стену из тел. Какузу слева и Хидан справа даже не пошевелились, продолжая есть. Проход между скамьей и столом был слишком узок, а они — слишком массивны. — Куда это ты собралась, грешница? — Хидан не поворачивал головы, но его ухмылка была слышна в голосе. — Ещё не всё представление окончено. Садись, блядь. Место твоё. Я замерла в нелепой позе, полупривстав, чувствуя, как на меня смотрят все присутствующие. Даже Какузу медленно перевел на меня свой тяжелый, оценивающий взгляд. Сгорая заживо, я медленно, как побежденная, опустилась обратно на скамью. — Вот и славно, — с наслаждением протянул Хидан, наконец поворачиваясь ко мне. Его безумные глаза блестели от злорадства. — Сиди и подумай, блядь, над своим поведением. Оскорбила человека, теперь скромничаешь. Нехорошо. Джашин таких непоследовательных грешников не любит. Он громко хлопнул меня по плечу, от чего я вся вздрогнула. — Может, передумала? Может, наш Учиха всё-таки, блядь, ничего так? Признайся, грешница, мы все ждём! Я сжала кулаки под столом, готовая провалиться сквозь землю. Ловушка захлопнулась. Теперь мне придется отсидеть здесь до самого конца этого бесконечного ужина под прицелом насмешливых, осуждающих и просто любопытных взглядов. С противоположной стороны стола раздался хриплый, довольный смех. Кисаме отпил из своей кружки и поставил её с глухим стуком. — Оставь её, Хидан, — просипел он, и его акулья ухмылка стала ещё шире. — Видишь же — девочка совсем зажалась. Не может признаться, что с первого взгляда в нашего гения влюбилась. — Он лениво указал на меня пальцем. — Смотри-ка, даже кулачки сжала. То ли от злости, то ли чтобы не признаться. Я подавилась воздухом от такого заявления. — Да меня вообще не привлекают мужчины! — вырвалось у меня, прежде чем я успела подумать. Наступила та самая оглушительная тишина, которую можно услышать за секунду до взрыва. И в этой тишине я почувствовала самый тяжелый и проницательный взгляд. Взгляд Учихи Итачи. Он смотрел на меня не с осуждением или насмешкой, а с тем самым бездонным, аналитическим вниманием, которое, казалось, способно разложить любую ложь на атомы. Его темные глаза изучали мое лицо, выискивая малейшие признаки неискренности, и под этим взглядом моя собственная дерзость начала мгновенно испаряться. Я не выдержала и отвела взгляд. — О-хо-хо, — раздался хриплый смех Кисаме, нарушая напряженную паузу. Его акулья ухмылка была самой широкой, которую я когда-либо видела. — Смотри-ка, Хидан, наша Погребальская не только в мужчинах не разбирается, но и во лжи не очень. Взгляд-то отвела. Покраснела. Он с наслаждением отхлебнул из своей кружки, не сводя с меня насмешливого взгляда. — Довольно. Это было всего одно слово, произнесённое Итачи ровным, безразличным тоном. Но оно прозвучало с такой неоспоримой властностью, что хриплый смех Кисаме тут же оборвался на полуслове, а Хидан замер с открытым ртом, его палец, тыкавший в мою сторону, так и остался застывшим в воздухе. Итачи даже не посмотрел на них. Его взгляд, тёмный и тяжёлый, был по-прежнему прикован ко мне, но теперь в нём читалась не аналитика, а окончательный вердикт, не терпящий возражений. — Ты привлекаешь излишнее внимание, — продолжил он, и его голос был холоден, как лёд в глубинах горного озера. — Иди в свою комнату. Наступила пауза. Длинная и неловкая. Даже Кисаме, обычно такой невозмутимый, слегка отвёл взгляд, постукивая пальцами по кружке. Хидан медленно опустил руку, его безумные глаза метались между мной и Итачи, явно пытаясь оценить, стоит ли пытаться оспорить это внезапное прекращение его любимого развлечения. Итачи не шелохнулся, ожидая. Он давал мне единственный возможный в этой ситуации выход — бегство. Какузу и Хидан пропустили меня, и я встала со скамьи, выскочила из-за стола и побежала к выходу. Придя в свою комнату, я плюхнулась на кровать, как подкошенная. Каменный потолок над головой. В ушах все еще стоял оглушительный гул столовой, смех Кисаме и этот дурацкий, сорвавшийся крик: «Да меня вообще не привлекают мужчины!» «О боже, — заныла я внутри, зарываясь лицом в тонкую подушку. — Что я только что наделала?» Мысли метались, как пойманные в ловушку птицы, выдергивая из памяти самые унизительные моменты. «Заблудилась прямиком в мужскую купальню!» — ухмылка Хидана. «Ничего привлекательного!» — мой собственный, идиотский, пронзительный визг. Прошло уже около полутора часов, а я все так же, убитая, лежала на кровати и смотрела в каменный потолок, мысленно переживая свое унижение. — Первый, кто войдёт в мою комнату — пидорас, — прошептала я в полную, давящую тишину, вымещая на невидимой мишени всю свою злость и обиду. И почти в этот самый момент дверь бесшумно отъехала в сторону. На пороге, залитый тусклым светом коридора, стоял Пейн. Его сиреневые глаза, холодные и всевидящие, были прикованы ко мне. Казалось, сама тишина застыла, испуганная его появлением. У меня сердце упало куда-то в пятки, а потом провалилось сквозь каменный пол. Время остановилось. Я застыла, не в силах пошевелиться, чувствуя, как моя собственная, только что произнесенная фраза висит в воздухе густым, ядовитым облаком, которое он вот-вот... услышит. Прочитает в моей голове. Просто узнает. Но он лишь сказал: — Пойдём. С дрожащими коленями я поднялась с кровати и, не в силах ослушаться, поплелась за ним, как приговорённая к казни. Мы шли по пустынным, тускло освещённым коридорам, уходя вглубь горы. Воздух становился всё холоднее и начал пахнуть озоном и статическим электричеством. Наконец мы остановились перед массивной каменной аркой, затянутой плотным, мерцающим синим полем энергии. Пейн беззвучно парил перед ним. — Это помещение экранировано, — пояснил он, и барьер рассеялся, открывая проход. — Здесь твоя природа не сможет навредить убежищу. И ничьи крики не будут услышаны. Я переступила порог, и меня охватил леденящий ужас.