Глава 24. «Я познала боль»

Мы оказались в огромном, идеально круглом зале. Стены, пол и потолок были отполированы до зеркального блеска и испещрены светящимися зелёными линиями, образующими сложные символы. В центре зала на полу был выгравирован гигантский концентрический круг, напоминающий чашу весов. По периметру стояли странные аппараты из блестящего металла и тускло светящихся кристаллов, а с потолка свисали манипуляторы, похожие на щупальца механического спрута. И я заметила, что Пейн теперь был не один: здесь теперь были все его шесть тел. Они возникли из теней и из самого воздуха, бесшумно, как призраки. Прежде чем я успела сделать шаг, все они окружили меня, образовав идеальный, безмолвный круг. Воздух затрещал от сконцентрированной мощи, густой и тяжёлой, как расплавленное стекло. Шесть пар сиреневых глаз, бездонных и лишённых чего бы то ни было, кроме воли, смотрели на меня. Я стояла в центре, как букашка под лупой учёного, который вот-вот решит — раздавить её или оставить для опытов. Центральный Пейн, с оранжевыми волосами, парил прямо передо мной. Его голос прозвучал в моей голове, ровный и безразличный, как эхо в пустом склепе: — Сейчас судьба решит. Нужна ли ты организации... или нет. По спине побежали ледяные мурашки. «Не нужна», — пронеслось в голове с горькой истерикой. Что будет, если я действительно окажусь бесполезна? Холодный ужас, рациональный и оттого еще более жуткий, пронзил меня. Я даже чакру по собственному желанию толком вызвать не могу. Они убьют меня, эти тела Пейна. Просто потому, что я бесполезна. Если я сейчас же ничего не придумаю. Я посмотрела на свои дрожащие руки. Как мне вызвать огонь? Я не знаю, как вызволить чакру из себя. Я знаю, как решать интегралы и собирать схемы. Я знаю, как краснеть из-за всякой херни. А вот это… Один из Путей, тот, что с лицом, утыканным шипами, поднял руку. Воздух вокруг меня сгустился, стал вязким. «О нет, началось…» — пронеслось в голове. Невидимая сила сдавила грудь, выжимая воздух. Я захрипела, пытаясь вдохнуть, но мои лёгкие отказались слушаться. Пейн не давил на меня. Он исказил метрику пространства, замыкая меня в ловушку, где гравитационный потенциал работал как гидравлический пресс. «Идиот! — крикнула я сама себе внутри, чувствуя, как рёбра вот-вот сложатся, как карточный домик. — Ты же физик! Не сопротивляйся полю — перепиши его уравнения! Ты не сильнее этого искривления, но ты умнее его геометрии!» Сквозь нарастающую панику и белые вспышки перед глазами я зачем-то представила трехмерную координатную сетку, в которую было вписано моё тело. «Ага, супер, Вика, блядь, молодец! — завопила я в собственном черепе. — Нарисовала хуёвую сеточку! Нахуя?! Чтобы красиво похоронили? Чтобы Итачи на моём раздавленном трупе увидел, какая я была, блядь, умная с координатными осями?!» Дыхание перехватило. В висках стучало. «Переписать уравнения... Охереть совет, мозг! А где, блять, ручка?! Где, сука, доска, чтобы я свои гениальные ебучие формулы вывела?! Лапласиан, блядь, пуассон… Ага, щас, Пейн, я тебе нахуячу такое дифференциальное уравнение, что у тебя все шесть твоих ебальников взорвутся!» Я бешено озиралась, словно и впрямь искала тот самый волшебный мел. И тут взгляд зацепился за светящиеся зелёные линии на стенах. Они плыли, искривлялись, подчиняясь воле Пейна. «Так, стоп, а почему они так... изгибаются…» В голове, сквозь истерику, проступил знакомый образ. Не формула, а картинка. Как на той дурацкой лекции по тензорному анализу, которую все прогуливали, а я нет. И тут я увидела складку в пространстве, этот проклятый узел, куда всё стягивалось, точку сингулярности, где рождалось всё давление. Мысленным взором я очертила новый контур — невидимый щит, замкнутую поверхность прямо перед грудной клеткой. Внутри этой области я зафиксировала потенциал: Φ₀ = const. Задача упростилась до красоты. Уравнение Пуассона, лишённое источников, свелось к уравнению Лапласа. Я не решала уравнения сознательно. Мой мозг, как обдолбанный процессор, делал это на автопилоте, выплёвывая готовый результат. Я просто с дикой концентрацией, сквозь боль и страх, уставилась мысленным взором на тот самый объём перед грудью и приказала: «Будь постоянным, уёбок! ∇²φ = 0, блять! Ноль! Ни-ху-я!» И давление... дрогнуло. «Охуеть... Сработало?» Я сделала короткий, хриплый, невероятно сладкий вдох. Воздух, холодный и живительный, ворвался в спазмированные лёгкие. Снаружи мир всё ещё сходил с ума, сминаясь в ту самую сингулярность, но внутри моего мысленного контура, в пространстве размером с мою ладонь перед сердцем, оно выровнялось. Глаза Пейна, все шесть пар, сузились с абсолютно синхронным, почти машинным изумлением. Давление в зале мгновенно спало, оставив после себя звенящую тишину, нарушаемую только моим прерывистым, хриплым дыханием. Центральное Тело парило неподвижно. Его сиреневые глаза, бездонные и лишённые души, изучали меня с непривычной пристальностью. — Что ты сделала? — его голос прозвучал в моей голове, и в нём зазвучал настоящий, живой интерес. Я лежала на полу, всё ещё дрожа, и бешено соображала, что же ему сказать. Сказать, что я мысленно послала его сингулярность и нарисовала вокруг себя математический щит? Вряд ли это было бы воспринято адекватно. — Я... — мой голос сорвался на хриплый шёпот. — Я просто... подправила геометрию. Один из Путей, Тендо, тот самый, что создавал притяжение, резко повернул голову. Казалось, воздух снова задрожал. — Как? Я с трудом поднялась на локти, пытаясь придать своему лицу выражение глубокомысленной серьёзности, хотя внутри тряслась как осиновый лист. — Ну-у... понимаете... — начала я, и голос мой, к собственному удивлению, приобрёл лекторские, слегка занудные интонации. — Ваша техника, по сути, создала локальное искривление пространства-времени, сильную отрицательную кривизну, если говорить упрощённо. Вы создали сингулярность, сток, куда стягивались силовые линии поля. Попытка сопротивляться такому полю напрямую — энергетически невыгодна и по сути бессмысленна. Это всё равно что пытаться остановить гравитационный коллапс, толкая черную дыру руками. Я сделала паузу, чтобы перевести дух, глядя на его абсолютно неподвижное лицо. — Вместо того чтобы бороться с полем, я... э-э-э... изменила его топологию в локальной области. Я определила сингулярность как внутреннюю границу и наложила на неё условие Дирихле, создав изолированную эквипотенциальную поверхность с постоянным значением скалярного потенциала. По сути, я встроила в ваше поле область с иной метрикой, где тензор энергии-импульса равен нулю. Я закончила и уставилась на него, тяжело дыша. Пейн молчал. Долго. Казалось, его процессор переваривает информацию. Тишина становилась физически давящей. Я видела, как светящиеся линии на стенах пульсируют чуть быстрее, словно отражая работу его нечеловеческого сознания. Наконец его губы чуть дрогнули. — Ты описываешь реальность, как свиток, который можно переписать, — прозвучал его голос. Я молча кивнула, всё ещё пытаясь отдышаться. В голове пронеслись обрывки: «Ну да, свиток, только уравнениями...» — Моё воздействие окружало тебя, но в локальной области оно внезапно исчезло, — продолжал Пейн. — Ты не разрушила мою технику. Ты создала внутри неё дыру. Пустоту, где моя воля перестала действовать. Он приблизился, его сиреневые глаза изучали меня с холодным любопытством. Я опустила глаза и только теперь до меня начало доходить. По-настоящему доходить. Я сейчас только что нарисовала в голове несколько формул, и кусок реальности просто перестал существовать. Как такое возможно? Словно вторая волна цунами, накрыло меня с новой силой. Каким образом математические символы в моей башке могут делать такое с миром? ∇²φ = 0 — и пространство подчиняется? Это же... это же просто буквы! Произвольные символы, которые люди придумали, чтобы описать мир! Это было страшнее любой магии, любого дзюцу. Это было похоже на то, что сама Вселенная — это один гигантский, работающий код. И я, сама того не зная, имела к нему пароль, просто потому что знала, как он выглядит. «Так... так выходит, что Пифагор своими треугольниками мог бы убить? А Архимед, со своим "Дайте мне точку опоры", мог бы и вправду перевернуть Землю, если бы додумался, как именно это написать?» И тут, как обухом по голове, меня озарило. Вспомнилось то, от чего я отмахивалась все эти дни, недели, сколько я уже здесь... Как я сюда попала. Тот чертов листок. Та самая формула, которую я писала перед защитой. Я писала её, а мир вокруг поплыл, закружился… И я очнулась под кустом в лесу. О, мой бог... Я не просто так здесь. Я не случайная жертва. Я сама, своими же руками, своими же уравнениями… От этого осознания мир поплыл. Если бы я стояла на ногах, то тут же рухнула бы. Я написала формулу, и она перенесла меня сюда. А сейчас я подумала о других формулах, и они вырезали кусок реальности. Пейн молча поднялся. Я подняла на него взор и с ужасом смотрела на то, как он, без всякого предупреждения, поднял руку. — Посмотрим, что ты скажешь против боли. «Что? Это ещё не конец?» Первым ощущением был жар. Не снаружи, а внутри, как будто кто-то вогнал мне под ребра раскалённую кочергу и начал водить ею, выжигая нервы. Из моего горла вырвался короткий, сорванный звук, больше похожий на хрип, чем на крик. Второй удар заставил моё тело выгнуться неестественной дугой. Кости горели, мышцы скручивало в узлы, которые тут же подпаливало изнутри. Я закричала. Боль была всепоглощающей. Крик вырывался из меня сам, помимо воли, сотрясая оглушённое тело. Я билась головой о холодный камень пола, пытаясь заглушить ад внутри, но боль шла изнутри, заполняя всё. — Останови это, — голос Пейна в моей голове был леденяще спокоен. — Ты знаешь, как. И мир снова сузился до боли. Слепящий ужас, впивающийся в подкорку. Животный, древний, тот, что заставляет сердце биться в паническом ритме агонии. Горло сжал спазм. Воздух не входил, не выходил. Только беззвучный вопль, разрывающий изнутри. Третий удар. Хруст. Может, это было ребро, а может, сама реальность. Тело затрепетало в первобытном страхе перед смертью, перед разрывом плоти. Он же убьёт меня! Моё тело скрутило, вывернуло, пригвоздило к холодному камню. Я лежала, безвольная, пустая. Дыхание шло прерывистыми, судорожными рывками. Оставалась только паника и агония. И где-то в самых глубинах, среди обугленных обрывков мыслей, вдруг всплыла строчка, знакомая до слёз. Строчка из другой жизни, где самой страшной болью был дедлайн по программированию. «Ладно, сука... Если реальность - это просто кривой код… То давай исправим баги.» И в голове, словно на испорченном мониторе, поплыли знакомые строки: ``` using System; namespace Akatsuki.PainManagement { public static class RealityHack { public static void Main() { // Находим все экземпляры боли, связанные с этой сукой-Викой. var myPain = PainSystem.GetInstance("Вика"); // Если боль есть... if (myPain != null && myPain.IsActive) { // ...посылаем её нахуй myPain.IsActive = false; myPain.Dispose(); // Сборщик мусора, сделай свое дело! // На всякий случай вызовем GC GC.Collect(); GC.WaitForPendingFinalizers(); // И для полного счастья перезагрузим нервную систему NervousSystem.Reboot(); } // Логируем для истории Console.WriteLine($"[{DateTime.Now}] Pain status for Вика: {myPain?.IsActive ?? false}"); } } } ``` Последняя фигурная скобка закрылась. В мысленном пространстве наступила тишина. Оставался только один значок — зелёный треугольник «Запуск». «Жми, блядь, жми уже!» — закричала я сама себе, мысленно тыча в него. Я лежала на холодном камне, всё ещё дёргаясь в конвульсиях. Боль была всепоглощающей, белой и слепящей. И вдруг в голове, словно на гигантском мониторе, пошла отладка. Появилась консоль, и поплыли строчки логов: ``` [DEBUG] Поиск экземпляра PainSystem для сущности "Вика"... [INFO] Экземпляр найден. Status: Active, Intensity: 99.9% [INFO] Выполнение команды: PainSystem.IsActive = false [DEBUG] Свойство IsActive изменено на False [INFO] Вызов Dispose() для экземпляра PainSystem... [INFO] Вызов GC.Collect()... [DEBUG] Сборщик мусора выполнен. Память освобождена. [INFO] Попытка перезагрузки NervousSystem... [DEBUG] NervousSystem.Reboot()... Успех. ``` С каждой строчкой боль отступала как цифровое значение. Intensity: 99.9%... 85%... 60%... Жар в жилах стал стихать, превращаясь из расплавленного металла в терпимое тепло. Судороги в мышцах сменились мелкой дрожью, а затем и она начала утихать. 30%... 15%... 5%... Хриплый стон застрял у меня в горле. Я смогла пошевелить пальцами. Камень под щекой всё ещё был холодным, но теперь это ощущение было чётким, а не размытым пеленой агонии. 0%. В консоли замигал курсор. Build succeeded. Я медленно, с невероятным усилием, разжала веки. Дышать стало легче. Воздух больше не обжигал лёгкие. Я лежала, чувствуя себя абсолютно перезагруженной. Пейн парил неподвижно. Его бездушные сиреневые глаза были прикованы ко мне. Он видел всё: и агонию, и предсмертные судороги, и момент, когда боль исчезла, как отключенная программа. — Что... произошло? — спросил он с непривычной паузой. Я медленно подняла руку, разжала ладонь и посмотрела на неё, словно видя впервые. Боже. Я только что отладила собственную нервную систему. Написала патч для реальности. Затем я уставилась прямо в Пейна: — Это... — я кашлянула. — Это был C#. С отладкой. Пейн замер. Казалось, даже светящиеся линии на стенах замедлили свою пульсацию. Его сиреневые глаза сузились. — Си...что? — в его всегда бесстрастном голосе впервые прозвучала легкая, почти незаметная растерянность. Я слабо ухмыльнулась. После всего этого ада во мне проснулось странное, почти истерическое чувство превосходства. — Си шарп, — выдохнула я, чувствуя, как углы губ дрожат. — Объектно-ориентированный язык программирования. Сборщик мусора... отличная штука, кстати. Выносит весь мусор, в том числе и... — я мотнула головой в сторону, где секунду назад была боль, — ...ненужные процессы. Я медленно поднялась на локти, всё ещё чувствуя слабость, но уже не беспомощность. — Ваша реальность... у неё кривой API. И ужасная документация. Но синтаксис... в целом поддаётся анализу. Пейн смотрел на меня. Молчал. Все шесть его тел стояли неподвижно. Он, бог-пророк, столкнулся с чем-то, что не мог вместить в свою картину мира. С кодом. С компилятором. С си шарпом. — Судьба решила, — прозвучал его голос, и в этой простой фразе слышалось эхо вечности. — Ты нужна организации. «Охуеть.» Мысль ударила с такой силой, что я, едва поднявшись, чуть не рухнула обратно на пол. «Не убьют. Блядь, не убьют!» Внутри всё перевернулось. Адреналин, что секунду назад кричал «БЕГИ!», теперь застыл в немом оцепенении. «Так, стоп. То есть... мне можно жить? — тупо пронеслось в голове. — Я могу и дальше кушать рис, подвергаться буллингу со стороны Акацуки и краснеть от всякой херни?» Облегчение накатило такой волной, что подкосило ноги. Я еле устояла, чувствуя, как дрожь изнутри сменяется странной, почти истерической слабостью. Боже ж ты мой, я жива. Меня не расплющили в лепёшку, не стёрли в порошок, не отправили в загробную жизнь... И тут до меня дошла вся абсурдность ситуации. Чтобы выжить в мире ниндзя-убийц, мне потребовалось знание C#. Я едва не фыркнула. Ну конечно, а как же иначе! Когда идёшь на смертельную битву, не забудь прихватить Visual Studio! Шаринганы и сюрикены — это, конечно, хорошо, но правильно написанный LINQ-запрос — вот что по-настоящему побеждает! Я стояла, пытаясь сохранить на лице хотя бы подобие торжественности, пока внутри меня бушевал ураган из облегчения, паники и дикого, почти невменяемого веселья. «Ладно, Вика, — сказала я сама себе, глядя в спины шести Пейнов. — Ты только что выжила, победив боль с помощью кода. Можешь ликовать.» Моя голова все еще гудела, как перегруженный сервер, а тело дрожало, будто после удара током. Я попыталась встать, и это было похоже на попытку запустить битый экзешник — ноги подкашивались, руки не слушались. И сквозь всю эту дрожь и слабость на моём лице расползлась дурацкая, торжественная ухмылка. Широкая, до ушей, идиотская. «Я познала боль.» Я стояла, покачиваясь, и ухмылялась Пейну в спину. Он обернулся — все шесть тел — и смотрел на меня своим бездушным, всевидящим взглядом. А я не могла перестать ухмыляться. «Ну вот, Вика, ты и добилась своего. Ты выглядишь как конченная идиотка перед лидером самой опасной организации в мире. Поздравляю.» Руки дрожали, колени подрагивали, а я стояла, будто только что получила «Оскар» за лучшую роль в категории «Выживание при помощи C#». Но чем больше я пыталась придать своему лицу серьезное выражение, тем шире расползалась эта дурацкая улыбка. Да он же сейчас подумает, что боль повредила мне мозг! Тишина между нами была густой, тягучей, наполненной отзвуками только что отгремевшей внутри меня бури. Казалось, прошла вечность, за которую можно было переродиться, прежде чем он наконец нарушил молчание. — Пойдем, — произнес он своим ровным, безжизненным голосом, в котором не было ни капли отзвука от моих внутренних конвульсий. И мир послушался. Мерцающие барьеры у входа в зал, эти сложные узоры из сгустков энергии, бесшумно рассеялись, словно их и не было. Массивная каменная плита, казавшаяся монолитной и незыблемой, беззвучно поплыла в сторону, открывая проход из этого святилища боли. Пейн парил вперёд, не оглядываясь, его плащ не шелестел, а сам он казался не идущим, а скользящим по иной плоскости реальности. И я, всё ещё ощущая подкашивающиеся колени и лёгкую тошноту от перенапряжения, поплелась за ним, как привязанная на невидимую нить. Он провёл меня по лабиринту холодных, безликих коридоров, высеченных в скале, где наш путь освещали лишь тусклые светящиеся символы. Наконец мы вышли в знакомый просторный зал, где на полу мерцала в тусклом свете мозаика с карпами, плывущими против невидимого течения. Символично, чёрт возьми. Здесь он остановился. Не поворачиваясь ко мне. — Можешь идти, — сказал он в пространство перед собой. Его фигура, не дожидаясь ответа, начала растворяться в воздухе. Не как телепортирующийся ниндзя с клубами дыма, а как мираж, как образ, который просто стирают с холста реальности. Сначала стали прозрачными очертания плаща, затем — тела, и через мгновение от него не осталось и следа. Я осталась стоять одна посреди огромного пустого зала. Давление его присутствия исчезло, оставив после себя вакуум. Дрожь в ногах наконец начала понемногу стихать, сменяясь свинцовой тяжестью усталости. А та самая дурацкая ухмылка, наконец, сползла с моего лица, уступив место гримасе полного опустошения. И тут я услышала шаги. Тихие, размеренные, неспешные. Они раздавались откуда-то из глубины коридора, но эхо разносило их по всему залу. Из тени арки бесшумно возникла знакомая фигура в облачных одеждах. Итачи. Сердце устроило гонки в груди, а по спине пробежали мурашки стыда. Вся моя усталость мгновенно испарилась, сменившись острой социальной фобией. Черт, ну почему именно он? Почему именно сейчас, когда я выгляжу как выжившая из ума девка после особенно жестоких опытов? Перед глазами тут же всплыли утренние картины: он в одних штанах, мокрый и прекрасный, как греческий бог... А потом этот ужин... этот проклятый ужин, где я орала на весь стол, что мужчины меня не привлекают, прямо под его безмолвным, всевидящим взглядом. А теперь стою тут, дрожу как осиновый лист после пыток Пейна. Идеальный образ. Просто идеал женственности и достоинства. Господи, ну почему нельзя было просто тихо и незаметно доползти до своей комнаты и умереть там? «Так, Вика, дыши. Может, он просто пройдет мимо? Может, не заметит?» Хотя это Итачи. Он замечает абсолютно всё. Он, наверное, видит мои унизительные воспоминания. Он приближался. Бесшумно. Его тёмные глаза уже были прикованы ко мне. Я выпрямилась, пытаясь придать себе хоть каплю достоинства, и сложила руки в почтительном приветствии, поклонившись так низко, как только позволяла моя дрожь. Итачи открыл рот, чтобы что-то сказать, но я опередила его. — Итачи-сан, не спрашивайте меня, где я была! — выпалила я. Он медленно закрыл рот. Одна его бровь почти незаметно поползла вверх. Казалось, он перебирает в уме все возможные причины моего идиотизма и отвергает их как недостаточно логичные. — Итачи-сан... — я сглотнула, чувствуя, как горит всё лицо. — Скажите, а сейчас ещё вечер или уже ночь? Идеальный вопрос, дура! Просто гениально! После "не спрашивайте где я была" сразу перейти к времени суток! Итачи не моргнул. Его лицо оставалось бесстрастным, но в глубине тёмных глаз, казалось, промелькнула едва уловимая искра — не то понимания, не то лёгкого недоумения перед моим идиотством. — Полночь, — произнёс он ровно, и это одно слово прозвучало как приговор. Полночь. Значит, я провела с ним... с ними... несколько часов. Шесть часов. Шесть тел, шесть часов... «Блять, это звучит как название похабного романа! «Шесть ночей с Пейном».» — Понятно, — тихо сказала я.