Глава 25. «Глубина падения»

Я рискнула взглянуть на него — на его абсолютно бесстрастное, отточенное и недосягаемое лицо — и мне захотелось провалиться сквозь каменные плиты пола, исчезнуть, раствориться в небытии. В памяти с чудовищной ясностью всплыли мои собственные слова, брошенные Пейну с вызывающим, почти истерическим вызовом. Я смотрела в бездонные сиреневые глаза бога-пророка и заявляла ему: «Это был C#. С отладкой», «Ваша реальность... у неё кривой API». Я ухмылялась, рассказывая о C#, словно это была не отчаянная попытка выжить, а удачная шутка на технической конференции. Я не просто защищалась — я заявила, что вижу изъяны в самой ткани его власти, и наглая ухмылка не сходила с моего лица. Теперь же, когда адреналин ушёл, меня трясло от осознания этой чудовищной наглости. Тот факт, что я осталась жива, не делал мой поступок отважным — лишь безрассудно самоубийственным. — Мне известно, что Пейн ввёл тебя в Лабораторию Реальности, — произнёс Итачи, и каждый звук падал, как отполированный камень, в глухую тишину моего отчаяния. — Тебе нужно прийти в себя, — голос Итачи прозвучал тихо, но отчётливо, нарушая оглушающую тишину моего ступора. Я подняла взгляд. Его тёмные глаза встретились с моими. Он видел моё состояние — внутреннюю дрожь, запоздалое осознание смертельной опасности, которое накрывало меня сейчас, как холодная волна. — Лаборатория, — произнёс он, и слово повисло в воздухе, тяжёлое и многозначное, — меняет восприятие. Я не нашлась, что ответить. Просто кивнула, снова опустив взгляд. Да, меняет. Потому что мой мозг внезапно стал тупым. — Иди, — сказал Итачи наконец. — Второй поворот направо. Не заблудись. Последняя фраза прозвучала почти незаметно, но в ней был какой-то лёгкий, неуловимый оттенок. Может, намёк на моё утреннее «заблудилась» у купальни? Или просто практический совет в лабиринте коридоров? С его лицом, не выражавшим ничего, понять это было невозможно. Я кивнула, повернулась и вдруг осознала, что застыла в позе типичной героини дорамы в самый нелепый момент её жизни. Мои руки были изящно согнуты в локтях и замерли в воздухе на уровне груди, ладошки растопырены, словно я только что поймала невидимый букет и не знала, куда его деть. Голова была слегка наклонена, словно в немом вопросе к небесам: «каво?», а спина оставалась неестественно прямой — поза одновременно трогательная и невероятно глупая. Я напоминала аниме-персонажа, застывшего в кадре с подписью «Полная потеря ориентации в жизни». Я поплелась прочь, чувствуя, как взгляд Итачи буквально прожигает мне спину. Каждый мой шаг казался неестественным и преувеличенно нелепым. Я сосредоточилась на том, чтобы не споткнуться о собственные ноги. Может, повернуть голову? Обернуться? Мысль об этом заставила меня чуть не споткнуться. Нет, ни за что. Взгляд, который я могла бы встретить, был бы сейчас невыносим. Поэтому я просто плелась вперёд, к обещанному убежищу своей комнаты, ощущая каждый свой неловкий шаг и этот пронзительный, невидящий взгляд в спину. Я не помнила, как добралась до кровати. Просто рухнула на жёсткий матрас, не в силах даже снять одежду. Сознание отключилось почти мгновенно, выжатое до дна, но это не был исцеляющий сон. Меня тут же вырвало в кошмар. Я снова была в том зале. Пейн парил передо мной, но на этот раз, когда пространство сжалось, мои формулы не сработали. Я слышала, как ломаются мои собственные кости, чувствовала, как лёгкие разрываются в поисках воздуха. Я металась во сне, пыталась крикнуть, но вместо кода из горла вырывался лишь хрип, полный отчаяния и боли. Я проснулась с одним резким, коротким вздохом, как будто меня выдернули из ледяной воды. Сердце колотилось где-то в горле. В комнате стоял предрассветный полумрак, и тени казались особенно густыми и зловещими. Я лежала, уставившись в потолок, и понимала, что больше не усну. Нужно было что-то делать. Хоть что-нибудь. Просто лежать и чувствовать, как по телу ползают мурашки от пережитого ужаса, было невыносимо. Я встала. Одежда была смята, волосы растрёпаны, но хотя бы не было того липкого, холодного пота, что обычно остаётся после кошмаров. В голову пришла прекрасная идея. Я прошла в угол комнаты, где за простой ширмой скрывалась неглубокая каменная купель. Запустила руку в воду — она была горячей, почти обжигающей, и пар струился над её тёмной поверхностью. Я погрузилась в воду медленно, чувствуя, как приятное тепло обволакивает лодыжки, поднимается по бедрам, охватывает живот и грудь. Когда вода закрыла плечи, я наконец выдохнула — долго и глубоко, выпуская из лёгких остатки ночного ужаса. Затем я ощутила, как тело стало щипать. Я посмотрела на себя, и увидела ссадины на локтях и коленях. «Хуй с ним», — подумала я. Напряжение постепенно растворялось с каждым мгновением, уступая место тягучему, бархатистому спокойствию. Тёплая вода была невесомой и ласковой. Она нежно поддерживала тело, смывая с кожи липкий след кошмара, хоть и щипало свежие ранки. Я откинула голову на гладкий прохладный край купели, закрыла глаза. Лёгкий пар струился над поверхностью, касаясь лица нежным влажным дыханием, унося с собой остатки тревог. Я лежала неподвижно, слушая лишь тихий всплеск воды при своём дыхании. Мысли, ещё недавно острые и ранящие, теперь мягко отплывали в сторону, словно опавшие лепестки. Они не исчезали, но теряли свою власть, убаюканные тёплой водой и тишиной. Не знаю, сколько времени провела так — может, десять минут, может, час. Но когда я наконец открыла глаза, сквозь узкое окно пробивался первый луч утреннего солнца, играя радужными зайчиками на поверхности воды. Дрожь утихла, сердце билось ровно и спокойно. Осталась лишь умиротворяющая усталость и тихое, хрустальной чистоты спокойствие. Аккуратно поднявшись из купели, я завернулась в грубоватое, но мягкое полотенце. Влажная прохлада на коже казалась освежающей, смывая последние следы ночного кошмара. И только сейчас я заметила, что всё моё кимоно было в пыли, прямо на рукавах зияли дыры, и штаны были продраны на коленках. Надо переодеться. Мой взор упал на кровать. Куда я могла положить свою студенческую форму? Я подошла к кровати, перевернула одеяло, но там ничего не оказалось. Я пошарила по всей комнате, но ничего не нашла. И тут меня будто окатило ледяной водой. Я, кажется, оставила свою коричневую любимую юбку и белую рубашку там, в старом убежище… «О нет...» — прошептала я, и комок подкатил к горлу. Эта простая, бытовая потеря вдруг больнее любого удара обнажила всю глубину моего отрыва от прошлого, от той жизни, что осталась за гранью реальности. Сжав пальцы, я медленно выдохнула. Затем надела это грязное кимоно и поспешила к выходу. Надо попросить новую одежду. Я вышла в главный зал с карпами, застывшими в вечном движении по мозаичному полу. Утреннее солнце слабо пробивалось сквозь высокие узкие окна, окрашивая камень в теплые золотистые тона. Зал был пуст. Тишина стояла такая, что казалось, можно услышать, как ползают муравьи в щелях между плитами. И тут до меня дошло: я не знаю, где находится Итачи. Да и к кому вообще обращаться с такой просьбой? К Пейну? При одной этой мысли по спине пробежали мурашки. Но раз уж я здесь, можно и пройтись. Я сделала несколько шагов по залу, чувствуя, как грубая ткань грязного кимоно натирает кожу. В дальнем углу, почти скрытый тенью, зиял узкий арочный проход. Оттуда веяло свежестью, а по древним камням ползли тёплые солнечные лучи — такое контрастное, живое пятно после сумрака главного зала. Повинуясь порыву, я направилась туда. Проход оказался коротким и вывел в небольшой внутренний дворик, залитый утренним солнцем. Я успела заметить сочную зелень папоротников у стен и сделать первый глубокий вдох свежим воздухом, как… ...как мой взгляд упал на фигуру, развалившуюся на каменной скамье в самом центре дворика. Хидан. Он откинулся назад, закинув ногу на колено, и прикуривал длинную, тонкую сигарету. Дым струйкой выходил из уголка его рта, а узкие глаза с насмешливым интересом уставились на меня. — Ну надо же, — его хриплый голос прорезал утреннюю тишину, — наша учёная пташка уже встала. И в каком виде, блять. Внутри меня всё завопило: он же вчера с Кисаме мне такой ужин позора устроил, который я никогда не забуду! И угораздило же меня наткнуться на него… — Да так, — я пожала плечами, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Пришлось вчера немного по полу поваляться. Хидан приподнял одну бровь, явно заинтересовавшись. Он медленно выдохнул струйку дыма, не сводя с меня прищуренных глаз. — Поваляться… по полу? Блядь, Погребальская, — он покачал головой, и в его голосе прозвучало почти уважительное недоумение. — Ты меня удивляешь. И как повалялась-то? Я посмотрела куда-то мимо него, на сочную зелень папоротников у стены. — Чуть не убили. В воздухе повисла пауза. Хидан медленно повернул ко мне голову. Его глаза сузились, в них вспыхнул тот самый знакомый безумный огонёк, который заставлял содрогнуться. Уголок его рта дёрнулся в ухмылке. — О-хо-хо... — протянул он с мрачным удовольствием. — Неужели наша скромная Погребальская оказалась интереснее, чем все думали? Ну, пиздец. Рассказывай, грешница, детали. Кровь была? Кости хрустели? — Да так, — я пожала плечами, стараясь, чтобы голос звучал непринуждённо. — С лидером немного... поразвлекались. Хидан, который как раз затягивался, подавился дымом и громко закашлялся. — ЧЕГО, БЛЯДЬ?! — наконец выдохнул он с неподдельным, почти уважительным изумлением. — Ты, блять, с ПЕЙНОМ развлекалась? Он отбросил сигарету и встал со скамьи, впиваясь в меня горящим взглядом. — Так это он тебя, грешницу, в такое состояние привёл? Блядь, да ты либо самая везучая тварь на свете, либо самая ебанутая! И как оно, а? — Он подошёл ближе, понизив голос до хриплого шёпота. — Он тебя, блять, в землю вминал или пространство вокруг ебал, пока ты там визжала? Говори, чёрт возьми, я же всё равно вызнаю! — Было хуево, — выдохнула я, прислонившись к прохладной стене и дрожа. — Очень хуево. Больно. Кости ломал. Дышать было нечем. Хидан перестал ухмыляться. Молча покачал головой, потом неожиданно легко присел на корточки передо мной. — Садись, грешница, — буркнул он, доставая из складок плаща смятую пачку сигарет. — На, затянись. От нервов помогает. Он ловким движением зажёг зажигалку. Я с неловкостью взяла сигарету, чувствуя, как пальцы слегка дрожат. Сигарета лежала в моих пальцах как инородный предмет — слишком лёгкая, слишком хрупкая. Я неуверенно поднесла её ко рту, сжав губами фильтр. — Эй, ты что, никогда не курила? — хрипло усмехнулся Хидан, наблюдая за моими мучениями. — Её в рот брать надо, а не жевать, блядь… Он резким движением выхватил у меня сигарету, зажал между пальцев и демонстративно сунул в рот. — Смотри и учись! — он сделал глубокую затяжку, щёки втянулись. — Глотать не надо! Дым в лёгкие! Я снова взяла сигарету, скопировав его хват. Сделала робкую затяжку. Дым ударил в горло — едкий, обжигающий. Я закашлялась, слёзы брызнули из глаз. Сигарета чуть не выпала из дрожащих пальцев. Хидан закатился хриплым хохотом, хлопая себя по колену. — Ты вообще никогда не курила! — он вытирал слёзы восторга. — Наша учёная, а с сигаретой, блядь, справиться не может! Он снова выхватил у меня сигарету, уже дымящуюся. — Слушай сюда! — он приставил сигарету к моим губам. — Маленькая затяжка... держи во рту... потом вдыхай, нахуй. Медленно! Не как сумасшедшая! Я послушно повторила. На этот раз получилось чуть лучше — лишь лёгкий кашель. — Вот! — Хидан одобрительно хлопнул меня по спине. — Теперь ты почти как своя. Мы сидели на корточках на прохладной земле, прислонившись спинами к шершавой скамье. Солнце поднималось выше, заливая дворик тёплым золотым светом. Лучи пробивались сквозь листву высоких деревьев, рисуя на каменных плитах причудливые узоры. Лёгкий ветерок шевелил волосы, принося с собой запах влажной земли и каких-то незнакомых цветов. В воздухе танцевали пылинки, сверкая в солнечных лучах. Я сделала ещё одну осторожную затяжку. Дым уже не казался таким едким, смешиваясь со свежим утренним воздухом. Сигарета в руке больше не ощущалась чужеродным предметом. Сидя на корточках, плечом к плечу с безумным фанатиком, я вдруг поймала себя на мысли, что мне... хорошо. По-настоящему хорошо. После ночи кошмаров и боли это простое утро с сигаретой казалось бесценным подарком. Хидан что-то бормотал про Джашина, но его голос тонул в щебете птиц где-то под сводами дворика. Я закрыла глаза, подставив лицо солнцу. Все тревоги и страхи куда-то отступили, оставив лишь лёгкую усталость и это странное, мирное спокойствие. Вдруг я почувствовала, как исчезло тепло на коже. Будто облако закрыло солнце. Потом тишина — Хидан резко замолчал. Я медленно открыла глаза и замерла. В нескольких шагах от нас, в тени арки, стоял Итачи. Неизвестно, сколько он уже наблюдал за нами. Его чёрный плащ почти сливался с тенью, а лицо оставалось невозмутимым. Его взгляд медленно скользнул по моей руке, сжимающей сигарету, по земле под ногами, по расслабленной позе Хидана, и наконец остановился на моём лице. — Любопытный выбор компании для утреннего досуга, — раздался его ровный, лишённый эмоций голос. — И ещё более любопытный способ восстановления после вчерашних испытаний. Он сделал бесшумный шаг вперёд, выходя из тени. Его тёмные глаза изучали меня с холодной аналитичностью. Хидан лениво поднял на него взгляд, выпустив струйку дыма в сторону. — А что, нельзя, блядь, грешнице с наставником посидеть? Учу её жизни. Итачи проигнорировал его, его внимание было всё так же приковано ко мне. Казалось, он изучал каждую деталь — мою позу, выражение лица, то, как я держала сигарету. — Тебе не положено разгуливать без наблюдения, — заметил он своим ровным голосом. Я почувствовала, как по щекам разливается предательский румянец, и инстинктивно спрятала сигарету за спину, словно пойманный на месте преступления школьник. Жест был настолько глупым и бесполезным, что от осознания этого мне захотелось провалиться сквозь землю. Итачи заметил это движение. Одна его бровь почти незаметно дрогнула. — И это тоже. Он сделал шаг вперёд, и его тень снова накрыла меня. — Дай сюда, — он протянул руку, не глядя на Хидана, всё его внимание было приковано ко мне. Я замерла, сжимая сигарету за спиной. Рука сама не слушалась, не желая отдавать. — Сигарету, — уточнил Итачи, его пальцы оставались неподвижными в ожидании. — Ты не умеешь. И не научишься. Хидан фыркнул, но промолчал, с интересом наблюдая за разворачивающимся спектаклем. Я послушно протянула ему сигарету. Пальцы слегка дрожали. Итачи взял её с той же безразличной точностью, с какой брал свитки для изучения. Он даже не посмотрел на неё, просто раздавил между пальцев, и пепел бесшумно осыпался на камни. — Пойдём, — сказал он, уже поворачиваясь к выходу из дворика. В его голосе не было ни гнева, ни раздражения — лишь та же ровная, неумолимая уверенность. Я бросила взгляд на Хидана. Тот лишь развёл руками с ухмылкой, мол, что поделаешь, приказ есть приказ. Поднялась, чувствуя, как немеют ноги после долгого сидения на корточках. Мурашки бежали по коже, и я на мгновение замерла, стараясь восстановить кровообращение. Сделав неуверенный шаг, я почувствовала, как Итачи следит за моими движениями. Наконец он развернулся, и я послушно поплелась за ним, чувствуя, как тяжесть усталости и переживаний медленно возвращается ко мне с уходом мимолётного спокойствия. Мы вышли из солнечного дворика в знакомый главный зал. Тусклый свет падал на мозаичных карпов, застывших в вечном движении на полу. Итачи остановился. Его взгляд скользнул по моему запачканному кимоно. — В твоей комнате есть смена одежды, — ровно сказал он. — Лидер ждёт объяснений. Объяснений. Слово прозвучало как приговор. Ледяная волна ужаса пробежала по спине. Он узнал. Узнал, что я курила с Хиданом. Я кивнула Итачи, стараясь, чтобы лицо оставалось невозмутимым, но внутри всё сжалось в комок паники. Быстро зашагала к своей комнате, чувствуя, как предательски дрожат руки. «Идиотка! Глупая, бестолковая идиотка! Надо было сидеть в комнате и не высовываться! Не надо было идти в тот дворик! Не надо было брать эту проклятую сигарету!» Я ворвалась в комнату, с силой захлопнув дверь. Новое чёрное кимоно лежало на кровати. Я натянула его на себя, пальцы плохо слушались, путаясь в грубой ткани. В голове стучало только одно: Пейн знает. Он всё знает. И теперь я должна ему объяснять, зачем я это сделала. Выскочив обратно, я увидела всё так же бесстрастно ожидающего Итачи. Кивнула ему снова, пытаясь скрыть охвативший меня ужас, и послушно пошла за ним, чувствуя себя осуждённой, ведущей на казнь. Мы вошли в помещение с массивным каменным столом. За ним сидел один Пейн. Как только мы переступили порог, вход бесшумно захлопнулся, отрезая путь к отступлению. — Садись, — прозвучал в голове его безжизненный голос. Я послушно опустилась на холодную скамью, а потом с мольбой в глазах посмотрела на Итачи. Он стоял у стены, неподвижный, как статуя, его лицо было бесстрастной маской. Ни намёка на поддержку или подсказку. Сердце бешено колотилось. Я сглотнула, сжимая дрожащие руки на коленях. — Лидер-сама, — начала я, голос предательски дрогнул, — прошу прощения за курение во внутреннем дворике! Это была моя инициатива, Хидан просто... показал, как это делается. Я больше не буду! Это неподобающее поведение, я понимаю... Я замолчала, с ужасом глядя на неподвижное лицо Пейна. Его сиреневые глаза смотрели на меня с холодным недоумением. Он медленно склонил голову: — Меня интересует не это.