Глава 26. «Высший пилотаж дезориентации»

«Не это?» Мозг на секунду отключился. Я инстинктивно обернулась к Итачи, ища хоть какого-то объяснения — спасательного круга в этом море недоумения. Он стоял всё так же неподвижно, скрестив руки, его тёмный силуэт был резким пятном на фоне серой каменной стены. Но в его взгляде, встретившемся с моим, читалось не просто понимание моей растерянности. Было что-то большее — глубокое, безмолвное предвидение того апокалипсиса абсурда, который я вот-вот обрушу на этот кабинет. — Меня интересует твоя секретная техника — «си шарп». Секретная техника? Я сглотнула, пытаясь протолкнуть комок, внезапно вставший в горле, и сдержать накатывающую истерику от смехотворности ситуации. Пейн и Итачи смотрели на меня так, будто я только что продемонстрировала запретное дзюцу Шестого Хокаге, а не вспомнила базовый курс из своего технического института. Воздух в комнате был густым от их сосредоточенного внимания. — Это… не техника, — выдавила я, чувствуя, как щёки начинают гореть. — Это язык программирования. В моём мире его изучают в университетах. Первокурсники. Пейн медленно, почти механически, склонил голову. Его сиреневые глаза, обычно бездонные и пустые, сузились, в них появился оттенок настоящего, клинического любопытства. Казалось, он столкнулся с явлением, которое не мог классифицировать ни как ниндзюцу, ни как гэндзюцу, ни как что-либо из известного ему арсенала. — Университеты? — прозвучал в голове его голос, плоский, но теперь с едва уловимой трещинкой недоумения. Итачи оставался статуей у стены, но я почувствовала, как интенсивность его взгляда возросла. Он не моргал, его чёрные глаза сканировали меня, будто пытаясь считать информацию прямо с сетчатки. Каждое моё слово, каждый жест теперь фиксировались в его безупречной памяти. — Да, — кивнула я, внезапно осознавая всю сюрреалистичность момента. Я объясняю богу-ниндзя, что такое высшее образование. — Студенты... пишут на нём код. Для создания программ, приложений. Это как... — я отчаянно искала сравнение, — как свитки с техниками, только для машин. Без чакры. А затем меня понесло. Нервы, стресс и абсурдность вылились в поток слов, словно я снова стояла у доски, защищая курсовую перед строгим, но справедливым профессором Ивановым. — Программы — это набор инструкций для машин. А приложения... ну, например, игры. GTA, Геншин Импакт, The Sims... — я заметила, как пальцы Итачи, лежащие на скрещенных руках, чуть сильнее впились в ткань плаща. Возможно, он пытался представить «Геншин Импакт» как технику стихий. — Также программы используют для бизнеса, учёта, бухгалтерии... и для медицины! Анализ данных, диагностика, моделирование белковых структур... — Так «си шарп» — это программа? — раздался в голове голос Пейна, и в нём сквозь монотонность пробивалось упорное желание докопаться до сути. — Нет! — я чуть не подпрыгнула на месте от профессионального возмущения, забыв на секунду, где нахожусь. — Си шарп — это язык, на котором пишут программы! Как... как алфавит, с помощью которого записывают заклинания! Только эти заклинания работают внутри железных коробок! Например, для веб-приложений, игр на движке Unity, корпоративных систем управления... Я сделала паузу, чтобы перевести дух, и увидела полное, абсолютное отсутствие понимания на его каменном лице. И не выдержала. Если уж тонуть, то с музыкой. — Но есть же и другие языки! — объявила я с энтузиазмом геймера, хвастающегося своей коллекцией достижений. — Python — для анализа данных и машинного обучения, Java — для enterprise-решений, JavaScript — для веба, Ruby — для быстрого прототипирования, C++ — для высокопроизводительных систем, где каждый цикл на счету... Я замолчала, увидев, как Итачи, эталон невозмутимости, сделал самое выразительное движение за всё время — он медленно, очень медленно поднял руку и провёл пальцами по переносице, словно пытаясь стереть начинающуюся головную боль. — Так вы переписываете реальность в своём мире с помощью этих... «языков»? — прозвучал бесстрастный, но теперь откровенно настойчивый голос Пейна. — В том-то и дело, что нет! — выпалила я, наконец озвучив главный парадокс, от которого у меня самой сводило мозг. — В моём мире код работает только внутри компьютеров! В силиконе и проводках! Я понятия не имею, почему здесь, в вашей реальности, команда myPain.IsActive = false; вдруг... отменяет боль! Это же бред! Пейн парил ближе, его плащ не шелестел. Сиреневые глаза сузились до опасных щелочек. — Тогда объясни иное. Ты сказала: «я подправила геометрию». Что это значит? И что за «точка сингулярности», которую ты нашла и мысленно «ткнула в неё пальцем»? Я замерла, чувствуя, как под этим двойным взглядом — ледяным аналитическим взором Пейна и тяжёлым, изучающим взглядом Итачи — по коже побежали мурашки. Итачи больше не выражал недоумения. Он изучал меня с интенсивностью охотника, выслеживающего редчайшую дичь. Каждое моё слово теперь имело вес. — Ну... — я беспомощно провела рукой по воздуху, пытаясь изобразить невидимые уравнения. — Вы создали область, где пространство-время было искривлено, создав гравитационный сток. А я... нашла в этом искривлении точку максимальной кривизны, своего рода эпицентр, и мысленно... наложила на неё граничное условие. Представила изолированную эквипотенциальную поверхность. То есть, я составила мысленно уравнение Пуассона для вашего поля, а затем решила его для локальной области, задав φ=const. По сути, встроила в ваше поле область с иной метрикой, где тензор энергии-импульса равен нулю. Я закончила и сама уставилась на свои руки, как будто ожидая, что из пальцев сейчас посыплются интегралы. В комнате повисла тишина, которую можно было резать ножом. Даже призрачный свет, падавший откуда-то сверху, казался застывшим. Пейн застыл абсолютно неподвижно. Даже Итачи сделал едва заметный, но невероятно резкий шаг вперёд, его тень метнулась по стене. — Ты... изменяешь фундаментальные законы пространства... через мысленное решение уравнений? — прозвучал наконец голос Пейна, и в его абсолютно ровном тоне впервые появилась трещина, тонкая, как паутина, но от этого ещё более шокирующая. В нём было изумление. Подлинное, неотфильтрованное изумление. — Каким образом? Это специальное дзюцу? Ментальная дисциплина? — Да не дзюцу это, ну! — взорвалась я, уже не в силах сдерживать накопившееся раздражение от собственной нелепости и их непонимания. — Я не знаю, что это! Я просто... отличница была! С красным аттестатом и золотой медалью! По всем предметам! В комнате воцарилась гробовая тишина, какой, наверное, не было со времён её постройки. Пейн смотрел на меня с тем выражением, будто я только что объявила, что побеждаю вражеских ниндзя с помощью безупречного знания таблицы умножения и правильного склонения глаголов. Итачи, стоявший у стены, сделал движение, которое я запомню надолго. Он медленно, очень медленно опустил голову, и его чёрные волосы скрыли лицо. Его плечи под плащом напряглись, а затем совершили короткое, резкое движение вверх-вниз. Словно он подавил порыв... нет, не смеха. Скорее, некоего вселенского вздоха отчаяния перед лицом абсолютного абсурда. Когда он поднял голову, его лицо снова было маской, но в тёмных глазах, обычно скрывающих океаны скорби, теперь плескалось что-то новое — ошеломлённое признание того, что мир оказался ещё безумнее, чем он думал. — Медаль... — прозвучал наконец голос Пейна, и в его безжизненном тоне отчётливо зазвучали ноты самого настоящего, чистого, незамутнённого недоумения. Он произнёс это слово так, будто это было название древнего и опасного артефакта. — Ты изменяешь ткань реальности... благодаря... академическим успехам? Я не выдержала. Всё накопившееся напряжение, страх, стыд и эта чудовищная нелепость нашли выход. Я просто взяла и с глухим стуком опустила голову на прохладную каменную столешницу. Бам! — Да! — простонала я в камень, чувствуя, как по лбу расползается тупая боль. — Потому что я хорошо учила математику! И информатику! И физику! Вот и весь секрет! Всё гениальное — просто! Или наоборот! Из угла комнаты донёсся звук. Тихий, но отчётливый. Неглубокий, сдержанный выдох, больше похожий на короткий шипящий звук. Итачи стоял всё так же прямо, но одна его идеально ровная бровь была теперь едва заметно, на миллиметр, приподнята. Это было больше, чем крик. Это был безмолвный вопль его аналитического ума, сталкивающегося с информацией, которая не просто не вписывалась в картину мира, а взрывала её динамитом, замешанным на теореме Пифагора. Пейн молчал ещё несколько секунд. Его сиреневые глаза медленно перевели взгляд с моей головы, прилипшей к столу, на Итачи, затем снова на меня. Он парил в воздухе, и в его обычно абсолютной неподвижности чувствовалось странное напряжение — напряжение сверхразума, пытающегося вычислить квадратный корень из абсурда. — Объясни, — наконец прозвучало в моей голове, и в этом слове не было приказа. Был запрос. Чистый, незамутнённый интерес к аномалии. — Каким образом хорошая учёба, решение задач... позволяет переписывать реальность. Дай определение. Найди закономерность. Я подняла голову. На лбу краснело круглое, нелепое пятно. Я почувствовала себя лабораторной крысой, которую просят объяснить принцип работы лабиринта. — Ну... — я беспомощно развела руками, глядя на свои пальцы. — Когда я вижу что-то сложное, что-то, что работает по непонятным правилам... мой мозг сам, автоматически, начинает искать паттерны! Алгоритмы! Как на самой сложной контрольной по тензорному анализу! Вот вы начали меня сжимать — а у меня в голове сразу щёлкнуло: "О! Задача на вычисление сингулярности в неевклидовом пространстве с сильной отрицательной кривизной! Сводящаяся к уравнению Лапласа с граничными условиями Дирихле!" И я просто... решила её! Мысленно! Не как шиноби, а как... как студентка на экзамене! — То есть твоя сила... — прозвучал голос Пейна, и теперь в нём была не растерянность, а холодная, безжалостная констатация невероятного факта, — это не врождённый дар, не мутация, не результат тренировок чакры. Это результат... усердной подготовки к экзаменам? Функция от количества прорешанных задач? — В общем, да! — радостно кивнула я, наконец почувствовав, что меня хоть кто-то понимает, даже если этот «кто-то» — бездушный бог-пророк. — Просто я очень хорошо ботала! По ночам сидела, конспекты писала, на форумах спорные моменты с такими же ботанами обсуждала... — «Ботала»? — в голосе Пейна снова появилась та самая трещинка. Это слово явно не имело аналогов в его словаре. — Ну да! — оживилась я, наконец найдя знакомую, почти уютную тему. — С седьмого класса на Python по три часа в день уделяла. Потом на C# перешла, конечно, объектно-ориентированное программирование, полиморфизм, инкапсуляция... Ах, да, ещё фреймворки... .NET, ASP.NET Core... Я внезапно замолчала. Мысли, крутившиеся вокруг классов и методов, наткнулись на что-то твёрдое, давно забытое в суматохе. Глаза у меня широко распахнулись. — Ааа! Так я же и сюда попала из-за физики! Или из-за информатики! Или из-за них обеих! Воздух в комнате не просто застыл — он схлопнулся. Давление изменилось. Пейн, обычно абсолютно неподвижный в своём парении, отклонился назад на сантиметр. Это движение было настолько неестественным для него, настолько «живым», что стало страшнее любого боевого приёма. Его сиреневые глаза сузились до тонких, светящихся щелочек, в которых заплясали искры чистой, неотфильтрованной аналитики. Итачи, стоявший у стены, двинулся. Взгляд, который он устремил на меня, был тяжёлым, пронизывающим и лишённым теперь всякой тени снисходительности. — Повтори, — прозвучало в моей голове, и голос Пейна потерял всю свою обычную монотонную плоскость. Он стал острым, как лезвие, пронизывающим, как взгляд шарингана. В этом одном слове была сконцентрирована вся воля лидера Акацуки, требующего истины. Я сглотнула, внезапно осознав вес того, что сейчас скажу. — Ну, я сидела в университетском парке, перед защитой курсовой... — начала я тише, глядя куда-то в пространство между ними, вспоминая тот последний, солнечный день. — И писала в тетради в клетку решение задачи по квантовой механике. Тема была: «Гипотетические аспекты квантовой запутанности макроскопических объектов и возможность пространственно-временной суперпозиции». Ну, то есть, как большие предметы, вроде меня, могут быть в двух местах сразу, и как это может быть связано с разными измерениями... Там надо было не просто решить, а свою модель создать, гипотетическую. Ну, я и создала. Вывела свою формулу, нарисовала схему... типа как пчелиные соты из реальностей... И потом просто... подумала о том, как было бы интересно, если бы это работало... И оказалась в вашем Лесу Смерти. Под кустом. В комнате воцарилась абсолютная, звенящая тишина. Такой тишины, наверное, не было с момента её создания. Даже воздух будто перестал вибрировать, застыв в почтительном ужасе перед открывшейся бездной. Пейн замер. Его сиреневые глаза, всегда бесстрастные, расширились на долю секунды, став почти круглыми. Он медленно, почти механически повернул голову к Итачи, словно ища визуального подтверждения, что его слуховые анализаторы не дали сбой, что он не сошёл с ума от попыток понять «боту» и «геншин импакт». Итачи стоял неподвижно, но его взгляд буквально пронзал меня. — Ты... — голос Пейна прозвучал приглушённо, с непривычными, тяжёлыми паузами, будто каждое слово приходилось вытаскивать из трясины невозможного, — создала математическую модель пространственно-временной суперпозиции в обычной студенческой тетради… и эта модель... стала действующей техникой? Она сама, спонтанно, активировала переход между мирами? — Э-э... возможно, — кивнула я, чувствуя, как во мне просыпается азарт исследователя, столкнувшегося с самой интересной задачей в жизни. И меня понесло. — Если рассматривать нашу мультивселенную как квантовую систему с определённым волновым функционалом, то теоретически, найдя правильный оператор эволюции и подобрав верные начальные условия, например, моё сосредоточение на модели, можно было вызвать редукцию волновой функции в состоянии, соответствующем этому миру... То есть, я не столько «перенеслась», сколько «проявилась» здесь, как одно из возможных состояний... Я замолчала, увидев их лица. Пейн смотрел на меня с выражением человека, который случайно, решая кроссворд, активировал древний ритуал призыва божества. Итачи стоял совершенно неподвижно, но всё его внимание было направлено на меня. — ...теоретически, — осторожно продолжила я, чувствуя, как щёки снова начинают гореть под этим двойным прессингом, — достаточно было интуитивно, на уровне подсознания, найти правильное уравнение, описывающее взаимосвязь между измерениями. Что-то вроде модифицированного оператора эволюции с учётом наблюдателя — меня, и резонанса сознания с матрицей вероятностей... Пейн медленно поднял руку, ладонью вперёд. Жест был простым, но он обладал силой, способной остановить водопад. — Достаточно. Его сиреневые глаза изучали меня с новой, более глубокой и безжалостной оценкой. — Твои «способности»... — он произнёс это слово так, будто оно было в кавычках, — не являются способностями в понимании шиноби. Это побочный продукт иного типа познания. Иного... образования. Он сделал паузу, и воздух сгустился, ожидая вердикта. — Отныне ты больше не пленник в классическом смысле. — То есть... я вступаю в вашу организацию? — вырвалось у меня с внезапной, дурацкой надеждой. Может, теперь у меня будет этот самый плащ с красными облаками? — Не так скоро, — безжизненно, но окончательно ответил Пейн. — Твоя сила в её текущем состоянии бесполезна. Более того — она опасна. Ты — угроза. В первую очередь — себе. Непредсказуемый генератор аномалий. Его сиреневые глаза холодно сверкнули, отражая тусклый свет комнаты. — Итачи, — Пейн повернулся к нему, и в этом повороте была вся сила приказа, — ты — её наставник. Обучи её контролю над этим... процессом мышления. Покажи основы нашего мира, его законы, чтобы её «исправления» не привели к коллапсу реальности вокруг. И ежедневно докладывай о прогрессе. Затем его голос стал тише, но от этого каждое слово приобрело вес свинцовой печати: — И ни слова об истинной природе этого... феномена за пределами этой комнаты. Для остальных — для Хидана, Кисаме, всех — она остаётся странной пленницей с необъяснимыми, пугающими способностями. Никто не должен знать о «си шарпе». Это станет твоим самым охраняемым секретом, Учиха. И самым ценным, самым хрупким активом Акацуки. Понятнее, чем джинчуурики. И опаснее. Он сделал паузу, и тишина вдавила эти слова мне в подкорку, как клеймо. — Если информация просочится... Враги захотят заполучить её любой ценой. Не как солдата, а как оружие массового поражения реальности. Или уничтожить, чтобы не досталась нам. Её жизнь станет измеряться не днями, а удачными попытками наших противников проникнуть сюда. Итачи склонил голову. Жест был безупречным. Он принимал не просто приказ. Он принимал на себя ответственность за ходячую катастрофу, которая умеет решать уравнения, но не умеет себя вести. Пейн не стал ничего добавлять. Его фигура — центральное тело с оранжевыми волосами — просто начала терять чёткость, как образ на воде, в которую бросили камень. Контуры поплыли, стали прозрачными, и через мгновение от него не осталось ничего, кроме лёгкого колебания воздуха на том месте, где он парил. Он не исчез со вспышкой или дымом — он перестал быть, словно его присутствие было лишь условностью, от которой теперь можно отказаться. Тишина, оставшаяся после него, была иной. Не пустой, а тяжёлой и значимой, как пауза после прочтения смертного приговора. Я стояла, не в силах пошевелиться. Итачи выпрямился. Его тёмные глаза медленно перевели взгляд с того места, где секунду назад был Пейн, на меня. В них читалась холодная, ясная решимость. Он не сказал ни слова. Просто развернулся и сделал шаг к двери, его плащ бесшумно колыхнулся. Жест был настолько естественным и не требующим обсуждения, что мне даже в голову не пришло ослушаться. Я поспешила за ним, едва не споткнувшись о край скамьи. Мы прошли мимо арки, ведущей в главный зал с карпами. Оттуда доносились приглушённые голоса — хриплый смех Хидана и низкий ворчащий ответ Кисаме. Обычная жизнь Акацуки, кипящая за стеной. Как только мы переступили порог, эта жизнь навалилась на нас всей своей хаотичной мощью. Хидан, восседавший на краю мозаичного водоёма и явно что-то оживлённо доказывавший Кисаме, оборвал себя на полуслове. Его острый взгляд мгновенно выхватил нас из полумрака коридора. — Опа! — гаркнул он, широко ухмыляясь. — Возвращаются! Ну что, грешница, тебя там в землю втоптали окончательно или просто отчитали за утреннюю забаву с наставником? Рядом с ним, опираясь на обёрнутую бинтами рукоять своего меча, стоял Кисаме. Его акульи глаза сузились в оценивающем, холодном прищуре. Он молча изучал нас, будто пытаясь уловить следы только что произошедшего разговора на наших лицах. Из дальнего угла зала, где в луче пыльного света висела его глиняная птица, поднялся Дейдара. Он лениво потянулся, и его длинный светлый хвост колыхнулся. — Мм… Возвращается наш ходячий парадокс, — протянул он с театральным вздохом. — Не взорвалась, не исчезла, не превратилась во что-то интересное. Хидан, услышав это, обернулся и, увидев меня и моё бледное, измождённое лицо, сказал: — Итачи, ты что, блядь, ей лекции о бренности бытия читал вместо отчёта? Кисаме издал низкий, похожий на скрежет камней звук — его версию смеха. — Лекции? Сомневаюсь, — его голос прозвучал с мёртвой, аналитической серьёзностью, от которой становилось только смешнее. — Судя по углу наклона головы, пониженному тонусу скелетных мышц и полному отсутствию когнитивного блеска в глазах, она не слушала лекции. Она пережила катарсис. Или, говоря понятным языком, её окончательно и бесповоротно накрыло осознанием собственной ничтожности. — Он сделал паузу для драматизма. — Поздравляю. Теперь ты официально поняла, что твой максимум — это быть живым предупреждающим знаком для других. — Ну... может, не надо так жёстко, — сквозь смех выдавил Хидан, но в его «заступничестве» было ноль процентов убедительности. — Всё-таки... она наша тупица. Коллективная. — Итачи, ты хотя бы ей объяснил, с какой стороны меч берут? — с убийственной искренностью уточнил Кисаме. — Я сомневаюсь, что ей можно доверить даже заострённую палку. Она, наверное, и ложкой может нанести себе критические повреждения, если попытается есть и думать одновременно. Учиха, мой совет — начинать с мягких игрушек. И держать подальше от острых углов. И от ровных поверхностей. И от воздуха, насыщенного сложными идеями. И тут, как будто специально для усиления комедийного эффекта, из-за колонны выскочил Тоби. — Сэнсэй! Нянька-сэнсэй! А мне можно с вами? Я буду помогать! Я научу нээ-тян... э-э... как не падать на ровном месте! У меня большой опыт! Или как прятаться так, чтобы тебя все сразу нашли, потому что это смешно! О, можно мы с ней устроим утренние зарядки для хронически неуклюжих? С падениями и комичными звуками? — Нянька? Смотри-ка, Учиха, — просипел Кисаме. — Теперь у тебя в подчинении не только миссии, но и... живая, дышащая обуза. Поздравляю с повышением. Нянька высшей категории. — О, точно! — подхватил Хидан, с явным удовольствием переключаясь на новую, сочную тему. Он подмигнул мне, явно пытаясь вывести на эмоцию, но без прежней жестокости. Скорее, как кент, который хочет посмотреть, как ты выкрутишься. — Итачи-нянька! Блядь, это же круче любого сендзюцу! Он её теперь будет за ручку водить? «Смотри, Вика, это — дверь. Её надо открывать, прежде чем лбом прошибать. А это — Кисаме. Он кусается. Не дразни». — Он залился своим хриплым хохотом. Дейдара покачал головой, снова усаживаясь на пол. — Нянька для невзрывного устройства... Какой-то парадокс, хм. Искусство воспитания должно вести к кульминации, к освобождению формы! А это... похоже на упаковывание в вату. Скучно. Надеюсь, ты хотя бы научишь её падать красиво, Итачи. А то вчерашнее её выступление в Лаборатории, слышал, было лишено всякой эстетики. Тоби прыгал на месте рядом с Дейдарой и хлопал в ладоши. — И я за няньку! Итачи-сенсей — лучшая нянька! Он научит нээ-тян не теряться, не падать и... и не забегать в купальню к другим сенсеям без стука! Правда ведь? «О нет. Нет-нет-нет, блядь, зачем он это напомнил?!» Я инстинктивно, с выражением полного и немого отчаяния, развернулась к Итачи, будто ища у него защиты. В памяти с чудовищной ясностью всплыло то утро: как я, заблудившись, в панике рванула в первую попавшуюся дверь и... нырнула прямо в общий бассейн с горячим источником. Прямиком. Без раздумий. А затем момент, когда я вынырнула, отплёвываясь, прямо между Итачи, который сидел по грудь в воде с абсолютно непроницаемым лицом, и остальными. Хидан, поняв, куда я смотрю и о чём вспомнила, зашёлся в новом припадке хохота. — БЛЯЯДЬ, ДА! — заорал он. — Она же не просто забежала! Она к нам в бассейн нырнула, блядь! Прямо к тебе, Итачи! Дейдара, не отрываясь от лепки какого-то мелкого, бесформенного предмета, вставил своим характерным протяжным тоном: — Мм... А она потом сказала, что заблудилась, хм. Кисаме медленно, очень медленно повернул голову в мою сторону. В его акульих глазах вспыхнуло холодное понимание, и его губы растянулись в улыбке, от которой по спине побежали мурашки. — Ах, да, — произнёс он с притворным воспоминанием. — «Заблудилась»... прямо в бассейн. К конкретному человеку. Очень избирательное заблуждение. — Он перевёл тяжёлый взгляд на Итачи. — Так что, Учиха, возможно, проблема не только в пространственной ориентации. Возможно, у неё ещё и нарушены фильтры целеполагания. Она не различает коридоры и водоёмы. И, что ещё хуже, личное пространство и общедоступное. Я стояла, чувствуя, как жар от этих слов — особенно точных и холодных от Кисаме — поднимается к лицу. Хидан подначивал, но беззлобно, а вот Кисаме с Дейдарой откровенно издевались. В глазах Итачи я заметила едва уловимое движение — он готовился что-то сказать, его пальцы на скрещенных руках слегка напряглись. Но я уже не могла это выносить. Ни секунды. Мысль о том, чтобы стоять здесь под этим градом насмешек ещё миг, казалась невыносимой. Без единого слова, даже не взглянув на Итачи, я резко развернулась и пошла. Надо выйти из этого зала. Я совершенно не заметила, что мой прямой путь к спасению преграждала не арка выхода, а сплошная, массивная каменная стена. И я сделала последний, самый уверенный шаг прямо в сплошную каменную стену. БАМ! Я со всей дури врезалась в неё не лбом, а всей передней поверхностью тела — грудью, плечом, щекой — как будто пыталась обнять каменный монолит. И замерла, прилипшая к нему, в полной прострации. Больно. На секунду воцарилась тишина. А потом её разорвал Хидан. — АААА, БЛЯЯЯДЬ! — его голос гремел под сводами, оглушительный и полный неподдельного, дикого восторга. Он стоял, вытянув руку и тряся пальцем в мою сторону, его лицо было багровым от натуги. — ВЫ ВИДЕЛИ ЭТО, МАТЬ ВАШУ?! ОНА ПРОСТО ПРОЕБАЛАСЬ В СТЕНУ! ПРЯМО С РАЗГОНА! Он шаркнул ногой по полу, изображая мой уверенный шаг. — ИДЁТ, БЛЯДЬ, НЕ ГЛЯДЯ! НАСТРОЕНИЕ — «ВСЁ ПОЕБАТЬ», ЦЕЛЬ — «ХУЙ ЗНАЕТ КУДА»! И БАЦ — В ЭТУ ЕБАНУЮ КЛАДКУ! Кисаме стоял, остолбенев. Он медленно повернул голову к Хидану, потом ко мне, потом снова к Хидану. — Заткнись на секунду, — пробурчал он, но беззлобно, всё ещё переваривая увиденное. — Это... это даже не тупость. Это какой-то... высший пилотаж дезориентации. Она шла на стену, как на работу. С чувством глубокого удовлетворения. Кисаме медленно перевёл свой тяжёлый, всё ещё ошеломлённый взгляд с моей прилипшей к камню фигуры на бесстрастное лицо Итачи. В его глазах читалась не насмешка, а почти профессиональная констатация проблемы, требующей немедленного решения. — Итачи-сан, — произнёс он с убийственной, ледяной серьёзностью, — будь добр. Объясни ей. На пальцах. Где у нас тут дверь. А где — стена. Потому что, судя по всему, у неё в голове эти понятия — взаимозаменяемы. Или отсутствуют вовсе. Его голос, низкий и ровный, прозвучал как приговор. В нём не было злобы. Была лишь усталая констатация факта, как если бы он просил объяснить ребёнку, что огонь — горячий. — Покажи разницу, — продолжил Кисаме, делая широкий, неторопливый жест рукой, будто очерчивая невидимую инструкцию. — Можно мелом. Можно указательным пальцем. Можно привязать её за руку к дверной ручке на неделю, чтобы впиталось. Я продолжала стоять лицом к стене. Итачи не спеша подошёл ко мне, с невозмутимой точностью взял меня за плечо, отслоил от камня и развернул лицом к залу. — Направление, — сказал он ровно, без тени упрёка, указывая подбородком на арку в противоположном конце зала, — было неверным. Запомни: дверь — там, где пустота. Стена — там, где камень. И, слегка подтолкнув меня в спину, зашагал рядом, готовый в любой момент скорректировать курс. Я, так и не проронив ни звука, с синяком на щеке, поплелась к выходу, чувствуя на спине тяжёлый, задумчивый взгляд Хидана. — Бляяядь… — тихо, уже без смеха, произнёс он нам вслед. — Мне аж страшно стало. У неё либо талант к самоуничтожению космического масштаба, либо... она видит мир как-то иначе. Как-то... очень, очень криво. Итачи, береги её. От себя самой, в первую очередь.