Глава 27. «Стены и камни»

Первый поворот. Второй. Каменный сумрак, давящая тишина. В ушах гудел смех. В висках стучала унизительная фраза «нянька». Перед глазами стояла его едва дрогнувшая бровь, когда Хидан орал про купальню. Бессильная ярость, острая и горькая, комом подкатила к горлу. Нужно было во что-то её вложить. Хотя бы в этот тупой, немой, вечно стоящий на пути камень. Я остановилась, отвела руку и сжала кулак, вобрала воздух в лёгкие, чтобы вложить в удар всю свою ничтожную силу — И моё запястье оказалось в железной хватке. Я даже не видела, как Итачи двинулся. Просто в одном кадре он был в двух шагах сзади, а в следующем — его пальцы уже сомкнулись на моей руке, останавливая размах на самой вершине. Ни рывка, ни борьбы. Просто абсолютный, непререкаемый стоп. Моя рука замерла в воздухе, бессильная и глупая. Я повернула голову. Итачи стоял сбоку, его лицо было в полупрофиль, освещённое косым лучом из какой-то щели. Выражение — лёгкая, холодная усталость, будто он только что предотвратил падение вазы, которую и так держал на контроле. — Что ты делаешь? — спросил он. Голос ровный, без интонации. Моя рука всё ещё была занесена, его хватка не ослабевала ни на йоту, хотя я пыталась вырваться. — Я? — выдохнула я. — Ну, стену бью! Один из его идеально ровных, тёмных, как смоль, локонов качнулся, когда он слегка склонил голову, изучая мою руку в своей хватке, будто редкий, нелепый экспонат. — Зачем? — Потому что она тупая! И прочная! И стоит на месте! — выпалила я, и голос задрожал от ярости, которая теперь не находила выхода. — И меня все достали! Я дёрнулась снова, пытаясь высвободить руку, но Итачи даже не дрогнул. Моя попытка была настолько жалкой на фоне его неподвижности, что от осознания этого внутри всё обрушилось. Я замерла, тяжело дыша, чувствуя, как на глаза наворачиваются слёзы. Итачи помолчал, давая моим словам повиснуть и раствориться в каменной тишине. Потом его пальцы разжались, позволяя моей руке опуститься. — Глупо, — произнёс он. Слово упало в тишину коридора, как камень в колодец. — Каменная кладка этой эпохи, — продолжил он тем же ровным, лекторским тоном, — имеет плотность, в среднем, в двадцать раз превышающую плотность человеческой костной ткани. Шанс нанести ей повреждения тупой ударной силой твоего уровня стремится к нулю. Шанс получить контузионную травму, трещину или вывих — к восьмидесяти семи процентам. Я отвернулась от Итачи и стала лицом к стене. Цифры, проценты, плотность. Они прозвучали как окончательный приговор моей вспышке. Вся ярость ушла, оставив после себя вакуум. Я стояла и тупо смотрела на тот самый каменный участок, который чуть не принял на себя мой удар. Мой мозг, привыкший цепляться за любые данные, чтобы не утонуть в эмоциях, выхватил из потока его речи самое странное, самое несущественное. — Каменная... кладка... какой эпохи? — тихо, почти беззвучно, переспросила я, поворачиваясь и поднимая растерянный взгляд на Итачи. Он замолчал. Не потому что вопрос застал его врасплох — Учиха Итачи, казалось, был неспособен на такую реакцию. А потому что его аналитический процесс наткнулся на аномалию. Он ждал возражений, оправданий, новой вспышки. Не историко-архитектурного запроса. Его тёмные глаза изучали моё лицо, ища признаки симуляции или срыва. Не найдя их, он ответил с той же невозмутимой точностью: — Поздний период Смутных Времён. Приблизительно семьдесят-восемьдесят лет назад. Стиль указывает на смешанные техники кладки Страны Земли и ремесленников Страны Дождя, что характерно для приграничных укреплённых укрытий того времени. Я кивнула, словно эта информация была крайне важна. Потом мой взгляд снова упал на стену. — Из... чего она сделана? — спросила я уже громче, почти деловито. Мозг, получив первую порцию данных, требовал продолжения. Он начал свой анализ, и его уже было не остановить. — Основной материал — песчаник, добытый в каменоломнях у подножия этих гор, — ответил он, и в его голосе зазвучали ноты, которые можно было бы назвать педагогическим долготерпением, если бы не их ледяная безжизненность. — Скрепляющий раствор — известковый, с добавлением вулканического пепла для повышения гидрофобности. В нижних рядах заметны вкрапления более твёрдого гранита — вероятно, от более ранней постройки или для усиления несущей способности. Я кивнула, снова отвернулась к стене и почти прикоснулась к ней носом. — Песчаник... Пористость высокая. Значит, коэффициент трения при ударе кулаком будет снижаться за счёт микроскопического крошения поверхности в момент контакта, что частично рассеет энергию удара, но увеличит риск абразивных повреждений кожи, — пробормотала я, водя пальцем в сантиметре от камня. — А зола... она же щелочная. При контакте с кровью могла бы вызвать лёгкую химическую реакцию... Я обернулась к Итачи, на лице — неподдельный исследовательский интерес, полностью вытеснивший слёзы и ярость. — Так что, получается, шанс получить не просто контузионную травму, а травму с осложнением в виде локального химического ожога и загрязнения раны минеральной пылью — ещё выше, чем восемьдесят семь процентов? Насколько именно? Вы учитывали химический фактор в своей оценке? Он смотрел на меня. Его лицо было каменной маской. Но в его абсолютно неподвижной позе, в том, как он замер, словно статуя, внезапно поражённая немыслимым парадоксом, читалось всё. Возможно, впервые за много лет Учиха Итачи столкнулся с чем-то, что Шаринган не мог ни предсказать, ни адекватно классифицировать. Он только что предотвратил истерику, дав сухие, отрезвляющие факты. И теперь эти факты обернулись против него, породив бесконечную цепочку новых, ещё более бессмысленных вопросов. Итачи медленно, очень медленно закрыл глаза. Сделал едва заметный, но глубокий вдох. — Нет, — произнёс он наконец, и в этом слове был вес целой вселенной усталости. — Химический фактор не учитывался. Моя оценка была основана на чистой биомеханике. Твоя поправка... теоретически обоснована. — Теоретически обоснована, — с энтузиазмом повторила я, и мой мозг, словно получив карт-бланш, рванул вперёд, сметая остатки стресса под лавиной гипотез. — Но это только начало! Если рассматривать стену не как монолит, а как композитный материал с неоднородной внутренней структурой, то ударная волна от кулака будет распространяться нелинейно! Она может сфокусироваться в слабых точках — например, на границе раздела песчаника и гранитного вкрапления! Теоретически, при точном расчёте угла и точки приложения, можно было бы вызвать кавитационный микроразрыв внутри кладки, не повредив поверхность! Это как ультразвук в медицине, только для камня! Правда, для этого нужна скорость удара, близкая к сверхзвуковой, и точность до микрона, что, учитывая мои биомеханические параметры... Итачи стоял неподвижно. Его тень на стене, отброшенная далёким факелом, казалось, слегка дрогнула, как будто даже она не выдержала этого потока. — ...и, конечно, мы не учитываем квантовые эффекты! — продолжала я, размахивая руками. — На субатомном уровне частицы камня и частицы моей кожи в основном состоят из пустоты! Фактически, мой кулак не «ударяется» о стену, а электромагнитное поле атомов моей кожи отталкивается от электромагнитного поля атомов стены! Так что «удар» — это всего лишь иллюзия макромира! На самом деле я просто пыталась усилить электростатическое отталкивание в локальной области контакта до уровня, воспринимаемого как механическое разрушение! Это же гениально! Я пыталась применить полевую теорию на практике, просто не отдавала себе в этом отчёта! Я замолчала, тяжело дыша, с горящими глазами. Я только что совершила прорыв. Я нашла научное оправдание своей истерике! Итачи медленно поднял бровь. — Твоё... электростатическое отталкивание, — произнёс он с мёртвой, ледяной чёткостью, растягивая слова, — привело бы к разрыву мягких тканей, перелому пястных костей и, с высокой долей вероятности, к повреждению срединного нерва. — А если бы это произошло, — живо подхватила я, не давая ему закончить мысль, — то что было бы? Ну, с медицинской точки зрения. Как бы вы это лечили? Тут же у вас нет рентгена. Или есть? А если нервы повредились, можно ли регенерировать их ускоренно с помощью направленного воздействия чакры на клеточном уровне? Или это потребовало бы хирургического вмешательства с микроскопической точностью, которой можно достичь, только если у кого-то есть додзюцу, специализирующееся на реконструктивной микрохирургии? Или... — я на секунду задумалась, — или проще было бы ампутировать и поставить бионический протез? У Сасори же, наверняка, есть наработки! Он смотрел на меня. Его лицо было подобно лицу человека, которого внезапно попросили прокомментировать диссертацию по квантовой механике, написанную мартышкой на банановой кожуре. — Лечение, — произнёс он наконец, и каждое слово давалось ему с видимым усилием, — зависело бы от степени повреждения. Стандартный протокол включает иммобилизацию, противовоспалительные настои и, при необходимости, направленное лечение чакрой для ускорения регенерации тканей. Микрохирургия с применением додзюцу — специализированная и редкая область. Ампутация рассматривается как крайняя мера. — А как насчёт пересадки нервов от... ну, не знаю, от добровольца? — продолжала я с пылом первооткрывателя. — Или выращивания нового нерва с помощью клеточных культур? Ведь чакра — это же по сути биологическая энергия, она может быть катализатором клеточного деления! Или... — я посмотрела на его плащ, — ...красные облака на вашем плаще. Это краситель или какая-то особая ткань? Она обладает гемостатическими свойствами? Могла бы она использоваться как стерильная давящая повязка в полевых условиях? Итачи закрыл глаза и стоял так несколько секунд. Когда он снова открыл их, в них не было ни капли привычной ледяной ясности. Там была ровная, бездонная пустота абсолютного истощения. — Ткань, — сказал он голосом, в котором дребезжали последние остатки терпения, — обычная. Краситель — стойкий. Она не обладает целебными свойствами. — Он сделал глубокий, почти шумный вдох. — Вика. — Да? — Ты идёшь за мной. Сейчас. Молча. Без вопросов о тканях, нервах, электростатике или клеточных культурах. — Хорошо, Итачи-сан, — покорно сказала я, делая шаг за ним. Потом не выдержала. — А можно последний вопрос? Он не ответил. Не остановился. Но его шаг замедлился на неуловимую долю секунды — достаточно, чтобы я поняла: он ждёт. И что следующий звук из моих уст определит, буду ли я следующие трое суток считать трещины в потолке. — Вы умеете курить? — выпалила я, спеша вложить в эти три слова всю свою искреннюю, отчаянную любознательность. На этот раз он остановился по-настоящему. Повернулся. Весь. Медленно, как тень от движущегося солнца. Его лицо в полумраке коридора было лишено выражения. В его позе читалось полное, безоговорочное поражение перед лицом непостижимого. Он смотрел на меня. Долго. Так долго, что я начала мысленно готовиться к тем самым трещинам. — Это, — произнёс он наконец, и его голос звучал как-то... приглушённо, будто из далёкой пещеры, — твой «последний вопрос»? Я виновато кивнула. Он медленно поднял руку и провёл пальцами по переносице, закрыв глаза. Жест был настолько человеческим, настолько уставшим, что я едва не ахнула. — Нет, — сказал он, опуская руку и открывая глаза. В них не было ни гнева, ни насмешки. Лишь глубокая, бездонная усталость от того, что приходится иметь дело со вселенной, в которой законы логики отказываются работать. — Не умею. И не собираюсь учиться. И даже если бы умел, не стал бы демонстрировать это умение. И, что более важно, это не имеет ни малейшего отношения к текущей ситуации, нашим задачам или твоему выживанию. Это самый бессмысленный вопрос, который я слышал за последний год. И это включая бредовые тирады Хидана о ритуальной геометрии. Я стояла, переваривая это. Мой мозг, уже автоматически, выделил ключевую фразу: «самый бессмысленный вопрос... за последний год». Значит, был рейтинг. Значит, он такие вещи запоминал. Интересно, какое место в этом рейтинге занимал мой вопрос про квантовое туннелирование?.. — Теперь молча. Иначе я отведу тебя обратно в главный зал к Хидану и Кисаме. Я кивнула, плотно сжав губы. Тишина. Полная, безоговорочная. Мозг, лишённый внешних стимулов, начал искать их внутри. Я пошла за ним, и моя правая рука, словно живое, любопытное существо, сама потянулась к стене. Пальцы скользили по каменным плитам, подпрыгивая на стыках, погружаясь в трещины. Это было успокаивающе. Почти медитативно. Я смотрела в спину Итачи и бессознательно водила пальцами по стене, как по поручню в тёмном тоннеле. Он шёл впереди, его плащ не шелестел. Но через несколько шагов его голова совершила едва заметное движение — лёгкий наклон в сторону, как будто он что-то уловил краем восприятия. Заметил. «Ну и что? Я же не шумлю», — подумала я с вызовом и продолжила. Мы шли так до самого поворота к моей комнате. Он не оборачивался, не делал замечаний. Казалось, ему всё равно. Он остановился у двери, повернулся, чтобы указать на неё жестом. Его взгляд — быстрый, как удар клинка — скользнул по моей руке, по стене за моей спиной, и вернулся к моим глазам. И в этот миг, когда казалось, что он просто констатирует факт нашего прибытия, я увидела, как дрогнул уголок его рта. Меньше, чем на миллиметр. Судорожно и мгновенно, будто мышца, годами закованная в лёд, на секунду попыталась сжаться от холода. И тут же была заморожена вновь. Он приложил ладонь к шершавому камню рядом с косяком — и дверь бесшумно отъехала в сторону. Мы вошли. Это была комната. Не пещера, не зал — именно комната, высеченная в толще скалы, но с претензией на обжитость. Стены из тёмного камня были отполированы до бархатной матовости, вбирая свет и мягко рассеивая его, словно само помещение светилось изнутри. На стенах не было украшений, но игра естественных прожилок в камне создавала причудливые, умиротворяющие узоры, похожие на карту спокойного моря или кору древнего дерева. На деревянном столе — лампа с матовым стеклянным колпаком, отбрасывающая тёплый, жёлтый свет, который мягко обволакивал предметы. Рядом, на отдельной резной подставке, стоял чайник и одна фарфоровая чашка тончайшей работы, почти прозрачная, с едва намеченным узором. Пахло воском от свечи, древесиной, запахом высушенных листьев чая и едва уловимой, чистой нотой чего-то вроде сандала или сушёной хвои. Здесь было тише, чем где-либо. — Итачи-сан, — сказала я, и мой голос прозвучал почти деловито. — Здесь довольно уютно. Он стоял у двери, наблюдая, как я изучаю его владения. Не двигался. — Всё, — объявила я, поворачиваясь к нему. — Я переезжаю сюда. — Я сделала паузу, на мгновение задумавшись, и добавила, как будто это было самое разумное уточнение в мире: — Можно? Или здесь кто-то живёт? Итачи смотрел на меня. Его лицо в мягком свете лампы было лишено привычной ледяной маски. В нём читалось глубокое, безмолвное изумление. Как будто я только что заявила, что хочу поселиться в гробнице или в алтаре. Он медленно, очень медленно, перевёл взгляд с моего лица на ларец, на лампу, на идеально заправленную постель. Потом снова на меня. — Я, — произнёс он. Одно слово. Оно упало в тишину комнаты с весом целого мира. Я застыла. Мозг, который только что восхищался уютом, начал с дикой скоростью перематывать плёнку. Его комната. Его личное пространство. Тот самый угол, куда он уходит от всех. Где он спит. Где он пишет свои свитки. Где он... живёт. А я тут восхищаюсь обстановкой и заявляю о желании подселиться. Итачи, наконец, сдвинулся с места, прошёл мимо меня к каменному выступу и поставил на его край небольшой свёрток, который принёс. — Ты сядешь здесь, — он указал на свободное пространство на войлочном мате перед выступом. — Ты будешь молчать. Ты будешь смотреть на этот камень. — Он взял из плошки белый речной камень и положил его перед собой. — И ты будешь пытаться не думать о нём. Это будет твоим первым упражнением на контроль. Потому что если ты не можешь контролировать поток собственных мыслей, — он поднял на меня взгляд, и в его тёмных глазах вновь вспыхнул холодный огонь стратега, взявшегося за сложнейший проект, — то как ты сможешь контролировать то, во что они превращаются? Я покорно опустилась на указанное место, чувствуя под коленями мягкую плотность войлока. Белый камень лежал между нами, как алтарь или граница. Комната, всего несколько секунд назад казавшаяся таким уютным убежищем, теперь ощущалась как самая строгая учебная аудитория в мире. А учитель, сидевший напротив, смотрел на меня с непоколебимой решимостью вытравить из меня всякую глупость, даже если для этого придётся разобрать по винтикам само моё сознание. Итачи сидел напротив. Я уставилась на белый, гладкий камень. Секунда. Две. Всё было хорошо. Пустота. А потом в голове, как назойливый комар, зазвенело: «Галька. Речная, скорее всего. Состав — кварц, полевой шпат, примеси. Коэффициент округлости близок к единице, значит, длительная обработка водным потоком. Скорость течения можно примерно вычислить, зная твёрдость породы и предположительное расстояние до ближайшего...» «Нет!» — мысленно закричала я себе и отогнала мысли прочь. Снова пустота. Я смотрела на камень, стараясь видеть в нём просто белую штуку. Белая штука. Белая... «Альбедо у него довольно высокое. Отличный отражатель в видимом спектре. Интересно, если направить на него луч света...» Я зажмурилась, лицо непроизвольно скривилось в гримасе предельного усилия. Брови сдвинулись, губы плотно сжались, ноздри раздулись. Я представляла, как мысленно запихиваю эти цепкие, вертлявые мысли в ящик и захлопываю крышку. Но ящик тут же взрывался, и оттуда вылетали новые: «Пористость поверхности минимальна. Значит, водопоглощение низкое. Практически не разрушается от циклов замораживания-оттаивания, мог бы служить...» — В чём дело? — раздался его ровный голос, разрезая мою внутреннюю битву. Я открыла глаза. Итачи сидел всё так же неподвижно, его лицо было бесстрастным полотном. Но в чёрных глазах читался вопрос. — Я... — выдохнула я, и голос мой прозвучал хрипло от напряжения. — Я стараюсь не думать о камне! Я сказала это так искренне, так отчаянно, словно признавалась в попытке не дышать. На его лице не дрогнула ни одна мышца. Он смотрел на меня, потом медленно перевёл взгляд на белый камень между нами, потом снова на меня. В его взгляде промелькнуло то самое сложное выражение — смесь глубочайшего, вселенского недоумения и ледяного, безжалостного понимания. — Твой ум, — произнёс он наконец, — похож на Самехаду. Он не может не поглощать. Не анализировать. Любой объект, любое явление для него — пища для бесконечного расчленения. Просто «не думать» для тебя так же невозможно, как для этого меча — не ощущать чакру. Это его природа. Самехада, ага! Прямо как я, только я не синяя и зубы у меня ровнее. — Итачи-сан, — сказала я осторожно, — а можно не камень, а другой предмет? О камнях сложно не думать. Они такие... информативные. Он посмотрел на меня, потом на камень, будто впервые видя в нём скрытую угрозу. Медленно кивнул, признавая логику в моём запросе. Отложил камень, взял со стола чистый, белый лист бумаги и положил его передо мной на войлок. — Концентрируйся на нём. На его форме. Белизне. Больше ничего. Я уставилась на лист. Чистый, прямоугольный, безликий. Должно быть проще. «Всем привет, я Влад А4, а это Глент и Кобяков, — пронеслось в голове тут же, на полной автоматике. — Сидим тут, короче, с Итачи-саном, он мне дал лист, я думаю о нём...» Я поморщилась, пытаясь выгнать из головы навязчивый голос и абсурдные образы. Мозг, лишённый геологии, тут же начал строчить несанкционированный ролик в стиле «угарных пабликов». Я почувствовала, как лицо само собой начало строить гримасу — смесь отвращения к самой себе и неконтролируемого веселья от этого внутреннего идиотизма. — О чём ты думаешь? — раздался ровный голос Итачи. В этот момент в уме настойчиво крутилось: «Ты тупой как этот лист, я гениальный сценарист». И, всё ещё находясь во власти этого сюрреалистичного внутреннего диалога, я честно ответила на вопрос Итачи. — Думаю... что ты тупой, как этот лист, — произнесла я задумчиво, глядя на бумагу, а потом перевела взгляд на него. — А я — гениальный сценарист. В комнате воцарилась тишина, которую можно было резать на кубики и продавать как «абсолютный вакуум». Даже пламя свечи, казалось, замерло. Итачи не двинулся. Его лицо осталось маской. В его глазах было глубочайшее, клиническое непонимание. Он обрабатывал даже не оскорбление, а сам факт такого мыслительного процесса и его последующей вербализации. Он медленно перевёл взгляд с моего лица на лист бумаги, потом снова на меня. — Объясни аналогию, — сказал он наконец. Голос был ровным, но в нём вибрировала та самая стальная нить предельного внимания. Он не требовал извинений. Он требовал отчёта. Раскрытия логики этой чудовищной мысли. Я, всё ещё не до конца осознавая, что только что натворила, послушно начала объяснять, как будто на семинаре: — Ну, лист... он простой. Плоский. Одна функция. Лежит и всё. А сценарист... он создаёт целые миры, сюжеты, диалоги... — Я махнула рукой, пытаясь охватить необъятное. — Это же на порядки сложнее! Мои мысли — они как сценарий. Сложный, запутанный, с кучей персонажей и сюжетных поворотов. А ваше задание «думать одно слово» — это как быть этим листом. Просто быть. Кажется простым, но для меня это невыполнимо. Потому что я... сценарист. — Я закончила и с надеждой посмотрела на него, будто только что блестяще защитила диссертацию. Он слушал, не прерывая. Когда я закончила, он ещё несколько секунд молчал, его чёрные глаза изучали меня с холодным, безжалостным интересом. И только потом до меня дошло. Словно ледяная волна накрыла с головой. Воздух вырвался из лёгких. Я только что… озвучила мем, который крутился в моей голове, и он прозвучал как оскорбление. Я, считай, сказала ему, что он тупой. Я. Учихе Итачи. В его личной комнате. Назвала тупым. — О нет, — прошептала я, и голос мой был полон настоящего ужаса, но не перед наказанием, а перед непоправимостью неловкости. — Итачи-сан, теперь вы точно что-нибудь подумаете. Я совсем не вам это сказала. Это просто в уме крутится песенка! — Я отчаянно посмотрела на него, пытаясь объяснить необъяснимое. — Бывает же такое? Заклинило — и всё. Он наблюдал за моей паникой с тем же аналитическим спокойствием, с каким мог бы наблюдать за редкой химической реакцией. Ни тени обиды или гнева на его лице. Только та же непроницаемая маска и всевидящий взгляд. — Я понял, — произнёс он, и его голос был ровным, как поверхность озера в штиль. — Ты не выражала личное мнение. Ты констатировала образ, рождённый твоим сознанием в процессе сопротивления задаче. — Он сделал микроскопическую паузу. — Это подтверждает первоначальный тезис: твой ум генерирует шум, который ты не фильтруешь. И этот шум, вырываясь наружу, может быть воспринят как оскорбление, провокация или признак неадекватности. В мире шиноби, где каждое слово имеет вес, а каждое действие — последствия, это смертельно опасно. — Я ещё раз прошу прощения, Итачи-сан, — прошептала я, чувствуя, как стыд жжёт изнутри. Затем посмотрела на лист, сделала глубокий вдох. — Я попробую снова. Я уставилась на белый прямоугольник. «Не думать о листе». Это была ловушка. Чем больше я пыталась не думать, тем больше думала о самом запрете. Мозг, как загнанный зверь, метался в поисках выхода. И выход нашёлся. Если нельзя думать о листе, нужно думать о чём-то настолько захватывающем, что на лист просто не останется ресурсов. Внутренний взор отчаянно выхватил из памяти первую же задачу, не слишком сложную, но достаточно объёмную, чтобы не думать о листе. Интеграл. ∫ от 0 до π/2 ( sin^3(x) * ln(1 + tan(x)) ) / ( cos^5(x) * √(sin(2x)) ) dx Идеально. Моё лицо преобразилось. Напряжение сбежало со лба, сменившись сосредоточенной, почти отстранённой задумчивостью. Взгляд ушёл вглубь себя, зрачки слегка расширились. Губы беззвучно шевелились, проговаривая шаги. Я мысленно выписывала замены: t = tan(x/2), потом вспоминала универсальную тригонометрическую подстановку, ловила момент, когда sin(2x) распадался на 2sin(x)cos(x), искала способ упростить кошмарное выражение под корнем, чтобы применить формулу приведения... Я полностью исчезла в этом лабиринте из синусов, логарифмов и радикалов. Белый лист перестал существовать. Существовали только пределы интегрирования и упрямая функция, которая не хотела сдаваться. — В чём дело? — раздался ровный голос Итачи, разрезая математическую тишину. Он наблюдал за резкой переменой в моём выражении лица — от мучительного усилия к глубокой, безмятежной погружённости. Это не было похоже на медитацию. Это было похоже на... вычисление. Я даже не вздрогнула. Мозг, занятый на 99%, выдал ответ автоматически, как бортовой компьютер, озвучивающий данные: — Интегрирую от нуля до пи пополам дробь: синус в кубе икс на натуральный логарифм от единицы плюс тангенс икс, делённое на косинус в пятой степени икс, умноженный на корень квадратный из синуса двух икс, — отчеканила я одним дыханием, голосом ровным и лишённым эмоций, как диктор, читающий техническое задание. — Пытаюсь применить подстановку Эйлера, но мешает логарифм. Думаю, нужно разбить на два интеграла и применить интегрирование по частям ко второму, после замены переменной. В комнате воцарилась тишина. Тишина абсолютного, ошеломлённого недоумения. Итачи медленно перевёл взгляд с моего отрешенного лица на безобидный белый лист бумаги, лежащий между нами, как будто пытаясь найти связь между этим простым предметом и тем кошмаром из тригонометрии и высшей математики, который только что обрушился на него. Прошло минут десять. Наконец я выдохнула, словно вынырнув из ледяной воды. Задача решена, определённый интеграл найден. — Всё! — объявила я, больше себе, чем ему, и откинулась назад, чувствуя, как спина ноет от непривычно прямой позы. — Хорошо, — произнёс Итачи. Он отодвинул в сторону воображаемые обломки интегрального монстра, как будто расчищая место для следующего опыта. — Первый тест завершён. Ты способна к сверхконцентрации на сложных ментальных конструкциях. Теперь второй. Более практичный. Он поднялся с своего места, его тень на мгновение перекрыла свет свечи. Он указал на точку на войлочном мате ближе к себе. — Сядь здесь. Я, всё ещё лёгкая от умственной усталости, неуверенно поднялась и перебралась на указанное место. Теперь нас разделяло не больше метра. От него пахло тем же, чем и от комнаты — сухими травами, воском и холодным камнем, но сильнее, острее. — Смотри мне в глаза, — скомандовал он ровным, бесстрастным голосом. Я послушно подняла взгляд. И замерла. Его лицо было бледным и идеальным. Тонкие, прямые брови. Длинные, угольно-чёрные ресницы отбрасывали лёгкую тень на верхние скулы. А сами глаза... они были темнее самой темноты в этих каменных стенах. Не просто чёрные. Бездонные. Казалось, если смотреть слишком долго, в них можно увидеть отражение не этой комнаты, а чего-то далёкого и печального — одиноких воронов на голой ветке, красных листьев, падающих в чёрную воду. Я смотрела, заворожённая этой странной, ледяной красотой. И тут в глубине его зрачков что-то шевельнулось. Оно вспыхнуло, как капля крови, упавшая в чернила, и расползлось, заполняя всю радужку. Из кровавого поля проступили три тёмных, изогнутых крючка — томоэ. Они замерли, а потом начали медленное, гипнотическое вращение. Шаринган. Воспоминания хлынули волной: та комната, его взгляд, стены, которые поплыли, бездна под ногами, тёмные сущности. Боль, страх, абсолютная потеря контроля. Я не хочу. Но достаточно ли моего «не хочу»? Я затаила дыхание, ожидая удара. Ожидая, что мир перевернётся, исказится, заполнится болью и кошмаром, как тогда в коридоре. Но ничего не произошло. Красные глаза с вращающимися знаками продолжали смотреть на меня. А я смотрела в них. Не впадая в транс. Не чувствуя боли. Я просто... видела их. Видела узор томоэ, безупречный и страшный в своей красоте. Чувствовала, как от этого взгляда по спине бегут мурашки — не от страха, а от осознания невероятной, сконцентрированной силы, которая была сейчас направлена прямо на меня и... ничего не делала. Мы просто сидели и смотрели друг другу в глаза. Он — с активированным Шаринганом. Я — с широко раскрытыми, ничего не понимающими своими. Тишина тянулась. Минута. Ещё минута. И тут меня накрыло. От этой невыносимой близости, от этого немого, интенсивного изучения. Тёплое, щекотливое, необъяснимое. Оно подкатило снизу, откуда-то из-под рёбер, и разлилось по щекам жарким, предательским румянцем. Я почувствовала, как кожа на лице горит. Растерянно, почти рефлекторно, я поднесла руку к щеке, замерла, держа раскрытую ладонь в сантиметре от кожи, будто проверяя исходящее от неё тепло. Я сама не понимала, что происходит. А он... он продолжал смотреть. Его взгляд не дрогнул и не стал менее интенсивным, а наоборот, казалось, он вбирал в себя моё смущение, мою растерянность, мой румянец, как Самехада впитывает чакру — жадно, безоценочно, полностью. Он не смущался. Он изучал. С такой пристальной, такой уверенной, такой доминирующей отстранённостью, что у меня внутри всё сжалось в комок. Красный свет в его глазах медленно погас. Томоэ исчезли. Но чёрные, бездонные зрачки продолжили своё немое вторжение. Они видели слишком много. — Я не могу воздействовать на тебя гендзюцу, — произнёс он. — Это невозможно. Что ты сделала? Вопрос повис в воздухе, острый и безжалостный. — Я... — мой голос сорвался на хрип. Я сглотнула. — Я просто не хочу. Слова вылетели глупо, по-детски. Но это была чистая правда. В тот момент, когда его Шаринган попытался воздействовать, что-то внутри просто... не пустило. Не осознанным решением. Инстинктом. Желанием остаться собой под этим взглядом. Итачи замер. Его брови, всегда идеально ровные, дрогнули на миллиметр. Он не ожидал такого ответ. «Не хочу» — это было не из области чакры, техник или знаний. Это было из области воли. Примитивной, сырой, но воли. Он медленно склонил голову, не отрывая взгляда. Его глаза сузились, стали ещё острее, ещё аналитичнее. — «Не хочешь», — повторил он, и в этом повторе не было насмешки. Было взвешивание. Оценка новой, шокирующей гипотезы. — Значит, иммунитет не пассивный. Он активный. Твоё сознание... отвергает вторжение. На фундаментальном уровне. Интересно. Он говорил, а я продолжала сидеть, чувствуя, как под этим взглядом, под тяжестью его анализа, моё смущение не утихает, а только разгорается. Мне хотелось провалиться сквозь пол. Но я не могла отвести глаз. Он держал их. Не Шаринганом. Силой своего присутствия. Силой того неоспоримого факта, что он видел меня насквозь, видел этот дурацкий румянец, слышал колотящееся сердце, и это его ни капли не смущало. А меня — смущало до смерти. И тогда, наблюдая, как я медленно сгораю заживо от собственных эмоций, в его глазах произошла едва заметная перемена. Он видел, что его безмятежное, всевидящее наблюдение само по себе является для меня мощнейшим стимулом. Что его уверенность — мой катализатор. Уголок его рта — тот самый, вечно напряжённый — дрогнул. Не в улыбку. В почти невольное выражение понимания. — И это, — произнёс он тише, его взгляд на мгновение скользнул по моим пылающим щекам, — тоже реакция на «нежелание»? Или на что-то иное? В его голосе, впервые за весь вечер, прозвучала едва уловимая, сухая, как осенний лист, но совершенно явная ирония. Он не просто констатировал факт моего смущения. Он его заметил и указал на него. Спросил о нём. И в этом вопросе было странное, леденящее признание: его невозмутимость — это оружие. И оно работает. А моя реакция — это уязвимость. И он это тоже видит. Мне стало не просто жарко. Мне стало невыносимо. От того, что он всё видит. От того, что он даже это — моё дурацкое смущение — превращает в предмет холодного исследования. Я сглотнула, но это не помогло. Воздух казался густым и обжигающим. Под его взглядом, тяжёлым и всепроникающим, кожа на лице горела. Сердце колотилось так громко, что, казалось, отдаётся эхом в каменных стенах. Это было невыносимо — сидеть неподвижно, пока он видит всё: и краску на щеках, и учащённый пульс в висках, и тщетные попытки унять дрожь в руках, сжатых в коленях. Я не выдержала. Медленно, почти с трудом, будто преодолевая невидимое сопротивление, отвела взгляд и чуть-чуть, на сантиметр, отвернула голову вбок. Просто не в силах больше выдерживать прямое столкновение с этой непоколебимой силой. Итачи продолжал сидеть прямо, его чёрные глаза, лишённые теперь красного свечения, всё так же были прикованы ко мне. Его взгляд не смягчился. Он стал ещё более концентрированным. Я чувствовала, как под этим немым давлением внутри меня всё сжимается — горло, грудная клетка, даже мысли. Я не могла выдержать этого. Я не могла вернуть взгляд обратно — это было бы поражением. Я не могла убежать — не было куда. — Ты смущена, — произнёс он. Мир завертелся, поплыл. Я сижу в комнате Учихи Итачи. Передо мной — Учиха Итачи. Он только что диагностировал у меня смущение. А это...это как? А это вообще возможно? Всё потеряло смысл. Мозг, отчаянно пытаясь вернуть хоть каплю нормальности, сгрёб в кучу первый попавшийся довод. Я неловко махнула рукой в сторону, куда был отведён мой взгляд, даже не глядя туда. — Нет, — буркнула я в пространство перед собой. — Я просто… на стену смотрю. Наступила пауза. Густая, неловкая. Потом его голос. Ровный. Без тени сомнения. — Это не стена, — произнёс Итачи. — Это шкаф для свитков. Я замерла. Медленно, преодолевая сопротивление, словно шею мне сдавили тисками, я перевела взгляд туда, куда показывала. И правда. Прямо передо мной, в полуметре, стоял невысокий, тёмный деревянный шкаф с решётчатыми дверцами, за которыми угадывались аккуратные свёртки. Не стена. Даже близко не стена. Мозг, получив этот финальный, унизительный удар, перезагрузился в аварийном режиме. Вместо того чтобы погрузиться в стыд, внутри что-то щёлкнуло, и пошла волна истеричного, неконтролируемого словесного потока. — А? — вырвалось у меня громко, нелепо. Я моргнула, уставившись на шкаф, будто видела его впервые. — Не стена? Серьёзно? А я думала… — Я беспомощно махнула рукой в его сторону. — Ну, знаете, стоит такой, как статуя Свободы. Стоически. Прям как монолит. Можно и перепутать. Не дожидаясь ответа и не в силах усидеть на месте, я вдруг вскочила на ноги. Ноги оказались ватными, и я едва не пошатнулась, неуклюже схватившись за край стола. — Всё понятно, Итачи-сан, прояснили ситуацию! — объявила я с дикой, вымученной бодростью. — Не стена, а шкаф. Ошибка вышла. С кем не бывает. — Я сделала несколько беспорядочных шагов по маленькой комнате, как загнанная зверушка в клетке, совершенно не зная, куда деть руки. То поправляла несуществующую пылинку на своём рукаве, то теребила прядь волос. — Шкаф хранит, стол стоит, лампа светит… И тут меня осенило, как выйти из положения. Я резко повернулась к шкафу, ткнула в него пальцем и торжественно заявила: — Стоп! Так тут же стена только что была. Куда она делась? И почему здесь теперь шкаф? Я замерла в этой нелепой позе — указующий перст, направленный на шкаф, всё тело напряжено, как у плохого актёра в школьном спектакле. Внутри бушевала паника и одно-единственное желание: чтобы пол разверзся и поглотил меня прямо сейчас вместе с этим идиотским шкафом. Итачи всё это время сидел неподвижно. Он наблюдал за моими словесным и двигательным вихрем с тем же выражением, с каким, возможно, наблюдал бы за редким насекомым, внезапно начавшим исполнять сложный, но абсолютно бессмысленный танец. Его чёрные глаза следовали за моими метаниями по комнате без малейшего усилия. — Сядь. Я, окончательно потерявшись в собственном словесном вихре, с облегчением ухватилась за эту единственную ясную команду. Я резко развернулась, увидела в паре шагов от себя стул у письменного стола и, почти падая, плюхнулась на него. Жёсткое сиденье, спинка. Я сидела. Выполнила. Я даже выпрямила спину, как примерная ученица, и уставилась на него, ожидая продолжения инструкций. На моём лице читалась смесь полной растерянности и туповатого удовлетворения от того, что я наконец-то сделала что-то правильно. Итачи не двинулся. Он смотрел на меня. Смотрел на то, как я уселась на стул у стены, в полутора метрах от того места, куда он указывал — на войлочный мат прямо перед ним. Это было не просто невыполнение приказа. Это было его кардинальное непонимание, доведённое до абсурда. — Я, — произнёс он тихим, ровным голосом, в котором впервые зазвучала не констатация, а уточнение, как если бы он объяснял что-то существу с иной системой восприятия, — имел в виду сесть здесь. — Он указал пальцем на точку на мате перед собой. Всё ясно. Координаты приняты. Нужно встать и переместиться. Я резко поднялась, но адреналин и дрожь в ногах сделали своё дело. Я рванулась вперёд с нелепым, паническим энтузиазмом и зацепилась носком обуви за ближайшую ножку стула. Потеря равновесия была мгновенной. Я понеслась вперёд, как подкошенная, с диким, паническим воплем. Руки инстинктивно взметнулись вперёд, цепляясь за воздух, и… нашли опору. К несчастью, этой опорой оказался край низкого стола, на котором стояла изящная фарфоровая чайница с крышкой. В это же время раздался глухой звук: это упал стул. Я всей грудью вмялась в столешницу, с грохотом остановив падение, но импульс был слишком силён. Чайница подпрыгнула, как живая, её крышка со звоном отлетела в сторону и разбилась о камень, а сам сосуд, описав дугу, опрокинулся прямо на меня. Тёплый, остывший чай хлынул мне за шиворот и на голову. К счастью, не кипяток. Мокрая липкая заварка облепила волосы и шею. Я застыла в полном шоке, полулёжа на столе, с перевёрнутым чайником на плече и струйкой воды, стекающей по носу. Наступила тишина. Тишина, нарушаемая только мерным кап-кап чайной воды со стола на пол. Паника сменилась полнейшей, оглушающей неловкостью. Я только что устроила потоп в комнате Учихи Итачи. С помощью чайника. Итачи сидел на своём месте. Он обвёл взглядом всю эту картину бытового апокалипсиса, который развернулся за три секунды в его аскетичной, идеально чистой комнате. Медленно закрыл глаза. Сделал очень глубокий, очень медленный вдох. Когда открыл их снова, в них читалось нечто новое — принятие полной и абсолютной ответственности за непредсказуемую силу хаоса, которую он впустил в своё личное пространство. — Непредсказуемо, — произнёс он. Нужно было действовать. Немедленно. Исправить. Я рванулась к самому очевидному символу разрушения — к осколкам разбитой крышки возле стола. — Сейчас всё уберу! — выпалила я. — Не трогай, — раздался его голос, ровный, но с внезапной стальной нотой. Я не услышала. Вернее, услышала, но моё тело уже действовало на автомате, управляемое паникой и жгучим стыдом. Я плюхнулась на колени прямо в лужу и начала сгребать острые фарфоровые осколки голыми руками в беспорядочную кучку. Острая, жгучая боль пронзила ладонь. Я ахнула и отдернула руку. Посередине зияла неглубокая, но длинная царапина, из которой уже сочились тёмные капли, смешиваясь с чайной водой и растекаясь по коже замысловатым алым узором. Я замерла, глядя на свою порезанную руку, на осколки, на лужу. Очередной провал. Полный, абсолютный. Я не только всё разрушила. Я ещё и поранилась, пытаясь убрать, и теперь капаю кровью на его пол. Это был уже не просто хаос. Это была какая-то садистская клоунада. Итачи вздохнул. Это был тот самый, вселенский вздох человека, вынужденного в третий раз за пять минут менять стратегию. Он подошёл, бесшумно, как тень над лужей. Присел на корточки рядом, его колени почти не коснулись мокрого камня. Быстро, без лишних движений, он взял мою окровавленную ладонь. Его пальцы были сухими и прохладными, сжимая моё запястье с такой уверенностью, что я невольно вздрогнула. Он наклонил голову, изучая порез. Взгляд — клинический, отстранённый. — Итачи-сан, больно! — вырвалось у меня на высокой ноте, больше от неожиданности и общего стресса, чем от реальной боли. Я попыталась отдернуть руку, но его хватка была железной, хотя и не причиняла дополнительной боли. Она просто не позволяла. Он даже не поднял на меня взгляд. Просто выпустил мою руку, поднялся, шагнул к своему не тронутому хаосом ларцу и достал оттуда маленький, аккуратный свёрток с бинтом и пузырьком. — Дайте, я сама перевяжу! — поспешно протянула я свободную, тоже мокрую и дрожащую руку. Мне нужно было хоть что-то контролировать в этом кошмаре. Хоть забинтовать себя самой. — Подожди, — произнёс он ровно, возвращаясь и снова опускаясь передо мной. Он отёр тыльную сторону моей ладони сухим, чистым краем бинта, убрал крупные чаинки. Потом, с той же безжалостной точностью, взял мою руку снова, перевернул ладонью вверх и, прежде чем я успела опомниться, вылил на порез несколько капель прозрачной жидкости из пузырька. Жжение было резким и неожиданным. —Ай! — я снова дёрнулась, но он уже отпустил, дав антисептику сделать своё дело. Только после этого он взял бинт и, аккуратно, но плотно, начал обматывать им мою ладонь. Его движения были чёткими, методичными, его взгляд был прикован к ране. Он завязал узел. Его пальцы замерли на секунду, будто проверяя плотность. Потом он медленно поднял взгляд и посмотрел мне прямо в глаза. В его чёрных, бездонных зрачках отражалось моё жалкое подобие — мокрые волосы, испуганные глаза, перебинтованная рука. — Урок окончен. Сегодня, — начал он, и его голос был тихим, как шелест пепла, — ты продемонстрировала полное отсутствие контроля над телом, над эмоциями, над речью и над окружающими предметами. Я потупилась, ожидая финального приговора. — Однако, — Итачи сделал едва заметную паузу, и в ней повисло что-то невыразимо усталое, — ты также продемонстрировала… исключительную способность создавать ситуации, для которых не существует стандартных протоколов. Это… редкость. Его слова прозвучали как нечто из другого измерения, как статистический отчёт о погоде на Марсе. Мой мозг, измученный чаем, стыдом и болью в ладони, работал на автопилоте. Услышав формально нейтральную, но структурно похожую на оценку фразу, социальные нейроны сработали в режиме «вежливый ответ на неясный комплимент/констатацию». Без участия сознания, без тени иронии или гордости, я тихо произнесла: — Спасибо. Я старалась.