Глава 28. «Подслушивать нехорошо»

Я сидела на своей кровати и тянула себя за волосы, тихо постанывая от осознания произошедшего. «Ну что я, как дура, блядь, устроила Итачи? Разбила чайник, оставила лужу, порезалась…» В голове всплыло лицо Итачи. Его внутренние терзания, его демоны — они были где-то в другой вселенной, за семью печатями холодного расчёта. А я тут, на их фоне, вела себя просто ничтожно, как последняя идиотка. Взгляд упал на повязку на руке — белый бинт, который он наложил с безразличной, хирургической точностью. Под ним пульсировала тупая боль. «Так. Хватит ныть, Погребальская. Созидание. Нужно созидание. Хоть какое-то». В углу комнаты, в небольшой нише, лежали гладкие, отполированные водой камешки из грота с источником. Я подняла один — холодный, тяжёлый, идеально овальный. Положила его на деревянный пол перед собой. Села напротив, скрестив ноги. Смотрела. «Сосредоточиться. Не думать о камне». Мозг, этот предатель, тут же выдал: «Привет, я камень, меня зовут Глыб, а это мой друг Гранит». Я зажмурилась. Может, забить себе в голову пустой цикл, чтобы вышибить все мысли? Просто нарисовать мысленный while(true) { } и сидеть в тишине, как и тогда, с Итачи. И тут меня пронзило понимание: это же читерство! Это самое настоящее читерство. Итачи ведь не просто хотел, чтобы я умела не думать. Он хотел, чтобы я научилась контролировать этот поток мыслей, направлять его. Концентрироваться. По-настоящему. Я сделала глубокий, дрожащий вдох. Выдох. Представила, как мои мысли — это стая шумных ворон. И я их мягко, но неуклонно, прогоняю за горизонт сознания. Остаётся пустота. Тишина. В этой тишине существует только форма камня. Его серая, матовая поверхность. Тень от свечи, играющая в его впадинах. Минута. Две. Мозг пытался вставить шуточку про «Каменного гостя», но я, стиснув зубы, гнала образ прочь. Сосредоточивалась на дыхании. На ощущении холодного пола. На слабом запахе серы и сырости, вечном спутнике этого места. Мысли отплыли куда-то далеко, превратились в фон, в тихий гул. Центром вселенной стал этот серый камень. И вдруг, в самой глубине меня, где-то за грудиной, вспыхнуло тепло. Сначала я даже не поняла, что это. Просто ощущение, что внутри меня горит маленькое, живое солнце. Я внутренним взглядом, не знаю как, увидела яркое, чистое пламя размером с орех. Оно висело в пустоте, мерцая и переливаясь, и от него по всему телу расходились тонкие, золотистые нити — как сосуды, как нервы, только из света. Дыхание перехватило. Я боялась пошевелиться, боялась спугнуть это видение. Боже. Это… оно? Моя чакра? Эта маленькая, горячая звёздочка внутри? Я просто сидела и смотрела на неё, заворожённая, забыв и о камне, и о позоре, и обо всём на свете. В этот момент дверь тихо скрипнула. Я медленно, будто сквозь воду, повернула голову, не теряя связи с тем тихим пламенем внутри. В проёме стояла Конан. Она вошла совершенно бесшумно. В её руках был аккуратный свёрток. Карие глаза, всегда такие проницательные и отстранённые, скользнули по мне, по камню на полу и задержались на моём лице. — Вика, — она протянула мне свёрток. — Это от лидера. Качественная бумага и чернила для твоих чертежей и расчётов. Он считает, что твои технические проекты представляют практический интерес. Это — ресурс для развития. Я кивнула, всё ещё не в силах собрать в кучу расползающиеся мысли. Тепло в груди потихоньку таяло, отступая, но не исчезая совсем, оставляя после себя странное, бодрое умиротворение. Конан поставила свёрток на край стола. Её взгляд, быстрее молнии, метнулся к моей перевязанной руке. Затем она развернулась, чтобы уйти. И тут из меня вырвалось, прежде чем я успела подумать: — Подождите, Конан-сан. Она замерла, слегка повернув голову. Я беспомощно взмахнула здоровой рукой, указывая на стены, на дверь, на весь этот подземный мир. Хотелось наконец-таки озвучить то, что терзало меня в последнее время: — Здесь… кругом одни мужчины. Мне… если честно, они крутые, но мне не очень комфортно, — я сглотнула. — Никакого личного пространства. Кисаме издевается надо мной. С Хиданом весело, но… даже Итачи-сан. Мне неловко. И даже страшно. Я сделала паузу, глядя на её невозмутимое лицо. — Вам… вам комфортно? Среди них? Конан несколько секунд молчала. Казалось, она взвешивала не столько ответ, сколько саму необходимость на него отвечать. Её карие глаза изучали меня. В них не было ни сочувствия, ни осуждения. Была та же аналитическая холодность, что и у Итачи, но без его глубинной, давящей тайны. Здесь была ясность. И жёсткость. — Комфорт — иллюзия, — наконец произнесла она. — Мы здесь не для комфорта. Мы — инструменты для достижения цели. Мой пол не делает меня менее эффективным инструментом. И не даёт права на слабость. Я потупила взгляд. Она была права. Безжалостно, цинично права. В этом аду никто не собирался делать скидку на мою женскую натуру или душевные терзания. Здесь ценилась только полезность. И я вчера доказала свою полную бесполезность в плане самоконтроля. Конан уже повернулась к двери, её плащ слегка колыхнулся, рука легла на ручку. И тут, не оборачиваясь, она добавила ровным, но уже чуть менее ледяным тоном: — Но если тебе нужно будет поговорить с кем-то, кто может понять не как стратег или медик, а просто как женщина, — ты можешь прийти ко мне. С этими словами она вышла в коридор. — Спасибо вам большое, Конан-сан! — выпалила я ей вслед. Ответа не последовало. Только тихий шелест ткани и бесшумные шаги, растворяющиеся вдали. Я осталась одна. Тишина в комнате была теперь не гнетущей, а… наполненной. Воздух казался чище. Я подошла к столу, к свёртку. Развернула грубую ткань. Бумага. Настоящая, плотная, чуть шершавая бумага, пахнущая древесной корой и чем-то едва уловимо кисловатым — видимо, так пахли чернила в маленьких глиняных горшочках. Рядом лежали несколько гусиных перьев. Я провела ладонью по поверхности листа. Она была идеальной для чертил. Хорошая бумага. Так. Ладно. Мне надо в туалет. Чертежи подождут. Я выскользнула из комнаты, прикрыв дверь, и зашагала по знакомому, мрачному коридору к уборной. Воздух пах сыростью и пылью, смешанной с едва уловимым запахом серы от источников. Я уже почти дошла до поворота, когда из-за приоткрытой двери в небольшой зал для совещаний (или что-то вроде того) донеслись голоса. Низкий, размеренный бас и… ровный, безжизненный тон, который я узнала бы из тысячи. Кисаме и Итачи. Говорили негромко, о чём-то деловом. Любопытство, сильнейшее и глупейшее, заставило меня замедлить шаг. О чём они могут говорить наедине? О миссии? Обо… мне? И, чёрт меня дёрнул, — я прижалась к стене рядом с дверью, стараясь дышать тише. Сердце колотилось от азарта подслушивающего. — …значит, точка сбора смещена на пять ли к северу, — доносился голос Кисаме. — Зецу подтвердил. Но там болотистая местность. Самехаде бы такая среда понравилась, а вот для скрытного передвижения… сомневаюсь, что Дейдара справится. — Это потребует коррекции маршрута, — ответил Итачи. Его голос был таким же ровным, как поверхность мёртвого озера. — Но сократит время на два дня. Риск быть обнаруженными деревней Песка остаётся, но он минимален. Я просчитал варианты. Они говорили о чём-то важном! О реальной операции Акацуки! Я прильнула к щели, забыв обо всём. Это было в тысячу раз интереснее любых сплетен. И тут сзади раздался шёпот, от которого у меня все внутренности перевернулись: — Бляяядь… Погребальская? Ты что тут, подслушиваешь, что ли? Я аж подпрыгнула на месте, едва не вскрикнув, и обернулась. Прямо за мной, пригнувшись и сверкая безумными глазами, стоял Хидан. На его лице был дикий, неподдельный интерес охотника, нашедшего сородича на своей тропе. — Я… я... нет, я просто… — зашептала я в панике, готовая уже бежать. — Тшшшш!!! — он энергично заткнул меня жестом, приложив палец к своим губам. Его лицо расплылось в восторженной, похабной ухмылке. — Тише, дура! Слушаем! И, к моему полнейшему изумлению, он пристроился рядом со мной, тоже прильнув ухом к двери, буквально подпирая меня своим плечом. Из-за двери продолжал доноситься голос Итачи: «…передачу информации через птицу-ниндзя считаю излишним риском. Зецу справится». Хидан, услышав это, закатил глаза и беззвучно, но очень выразительно прошептал мне прямо в ухо: «Блядь, зануда! Всё у него «риск», «просчитано». Скучища!» Я, не ожидая такого поворота, фыркнула, едва сдержав смех. Хидан тут же ткнул меня локтем в бок, но на его собственном лице тоже играла ухмылка. Мы стояли, как два школьника за дверью директора, и слушали, как два самых опасных ниндзя мира обсуждали логистику. Абсурд ситуации был настолько оглушительным, что страх куда-то испарился, осталось только дикое, щекочущее нервы веселье. — Ага, — беззвучно прошептал Хидан, имитируя Итачи, и скривил лицо в маске напыщенной серьёзности. — «Просчитал варианты». Блядь, да он, наверное, даже как срать просчитал, чтобы время зря не терять! От этой немыслимой, кощунственной картинки у меня в горле встал комок от давящего хохота. Я закусила губу, чтобы не издавать звук, и почувствовала, как слёзы от смеха выступили на глазах. Хидан, видя мою реакцию, сиял как сумасшедший фонарь. Мы оба тряслись от беззвучного угара. И в этот самый момент дверь распахнулась. Всё произошло мгновенно. Хидан, опытный подслушиватель и просто более шустрый ублюдок, отпрыгнул назад, как кошка, приняв невинную позу «просто прохожу мимо». А я, всем весом придавленная к двери и ещё не оправившаяся от смеха, просто рухнула вперёд и, о чудо, едва удержала равновесие и осталась на ногах. Прямо передо мной стоял Кисаме, который, собственно, и открыл эту дверь. На его синем лице застыло выражение полного непонимания абсурда ситуации. Он обернулся к Итачи в немом вопросе. Тот стоял, не изображая на своём прекрасном лице никаких эмоций, но было видно, что он в замешательстве. — Хиидан, ты что меня толкааешь? — быстро сообразила я, оборачиваясь на сто восемьдесят градусов. Хидан стоял абсолютно неподвижно. На его лице было нарисовано выражение шокированной, почти святой невинности. Он медленно поднял обе руки, демонстративно показывая пустые ладони. — Бляяядь… — протянул он с неподдельным, оскорблённым до глубины души возмущением. — Да я тебя впервые в жизни вижу, грешница! Шла мимо, упала сама, а теперь на невинного человека грехи взваливаешь? Пиздишь, как дышишь. — А? — я застыла в шоке от такого, как мне казалось, предательства, и повернула голову обратно. Кисаме медленно, очень медленно, поднял свою синюю бровь. Его акулья ухмылка поползла по лицу, становясь всё шире и невыносимее. Итачи, скрестив руки, невозмутимо наблюдал за мной, но в его позе можно было прочитать: «Ну и ну». — Неправда! — я отчаянно замахала рукой и стала придумывать новое оправдание: — Хидан… Я его пыталась остановить. А он… И резко, почти как марионетка, развернулась и ткнула дрожащим пальцем прямо в Хидана, который тут же попытался снова изобразить невинность. — ОН! — выдохнула я хриплым, срывающимся голосом. — Это всё он! Он подслушивал! А я… я просто проходила мимо и пыталась его… остановить! Отговорить! Хидан аж попятился, его безумные глаза расширились от неподдельного восхищения такой наглой ложью. — БЛЯЯДЬ! — взревел он, но в его крике звучал уже не гнев, а восторг. — Да я тебя, грешница, сейчас заложу как миленькую! Ты сама уши на макушку поставила, как услышала голос Учихи! — Врёшь! — парировала я, уже полностью входя в роль несправедливо обвинённой. — Я шла в туалет! А ты меня за рукав схватил и приковал к двери! Силач проклятый! Я даже изобразила попытку вырвать свой воображаемый рукав из невидимой хватки, делая жалкое лицо. Кисаме наконец не выдержал и разразился полновесным, гулким хохотом, который отдавался эхом по каменным стенам. Он скрестил руки и откинулся на косяк, явно наслаждаясь спектаклем. Итачи стоял как истукан, поражённый моей гениальностью или тупостью — чем, я так и не поняла. Затем он сделал шаг вперёд. Не к Хидану, не к Кисаме. Ко мне. Он остановился так близко, что я почувствовала лёгкое движение воздуха от его плаща и уловила тонкий, горький запах — чая и полыни. Он осмотрел на меня снизу вверх, затем медленно, задумчиво произнёс: — Ты даже лгать не умеешь. Я смотрела ему куда-то в грудь, не смея поднять глаз. — Не пытайся лгать тем, кто умеет видеть. Это глупо. И опасно. В наступившей тишине раздался низкий, хриплый голос Кисаме. Он всё ещё стоял, прислонившись к косяку, и изучал меня с видом знатока, оценивающего редкий, ущербный экземпляр. — Да она наивна, как первый весенний цветок, — просипел он, и в его голосе звучала не насмешка, а почти что констатация биологического факта. — Нетронута. Не обожжена. Конечно, врать не умеет. Для этого нужен хотя бы намёк на цинизм. А у неё — чистота. Дурацкая, но чистота. Он сказал это так, будто обсуждал вкус незнакомой рыбины. И от этого стало ещё горше. Итачи, не отводя от меня взгляда, медленно кивнул. Один раз. Коротко и без всякого выражения. — Да, — произнёс он. Это «да» стало последней каплей. Внутри всё перевернулось. Обида, унижение, это снисходительное «чистота» от Кисаме и ледяное «да» от Итачи — всё сплавилось в один тугой, раскалённый шар ярости. «Цветок. Нетронутый. Чистый. Ага, щас», — пронеслось в голове. Я всё так же стояла, опустив глаза, но теперь это была не поза покорности, а поза затаившегося шторма. Мой план из гипотетического стал единственно возможным курсом действий. Обкуриться. Напиться. Устроить сцену. Заляпать их драгоценную «чистоту» такой грязью, чтобы они сто лет отмывались. Пусть попробуют прочесть по моему телу что-нибудь, кроме этой их дурацкой «правды». Итачи, получив, видимо, все необходимые данные, наконец отвёл взгляд. Он повернулся и молча пошёл к выходу, его плащ бесшумно волочился по каменному полу. — Да, — тихо, больше для себя. — Интересная. Кисаме, бросив на меня последний взгляд — смесь любопытства и предвкушения будущих развлечений — оттолкнулся от косяка и последовал за ним. Я стояла неподвижно, пока их шаги не растворились в гуле убежища. Тогда я медленно выдохнула и повернулась к Хидану. Он всё это время молча наблюдал, и теперь его лицо расплылось в гримасе чистейшего, неподдельного восторга. — Ну ты и сука, — с неподдельным уважением произнёс он наконец, подходя ко мне и хлопая меня по плечу так, что я чуть не свалилась с ног. — Заложила меня, блядь, с потрохами! Молодец! Настоящая грешница растёт! Джашин оценил бы твою изворотливость! Я посмотрела на него, на его сияющее одобрением лицо, и поняла, что только что не только подвела итог подслушиванию, но и, кажется, поднялась на одну ступеньку в странной иерархии безумия этого места. Пусть и таким идиотским способом. Внутренний план, созревший минуту назад, требовал немедленного воплощения. Я выпрямилась, смахнула пыль с колен и посмотрела на Хидана с деловым видом. — Хидан-сан, — сказала я, понизив голос до конспиративного шёпота, хотя вокруг никого не было. — А давайте втихаря покурим, пока Итачи не видит? Его лицо озарилось таким восторгом, словно я предложила ему немедленно принести в жертву целую деревню. Он замер, его безумные глаза сузились, а потом загорелись алым огнём чистейшего, братского умиления. — Бляяядь… — протянул он с придыханием. — Да ты, Погребальская, не учиться, а карьеру делать у нас собралась! Тайный порок под носом у надзирателя! Класс! Пойдём, — он мотнул головой в сторону глухого коридора, ведущего к его келье. — У меня есть табачок, от которого ангелы падают с небес, а грешники типа нас — летают. Только чур, не кашлять. А то Учиха своим шаринганом сквозь стены услышит. Я уже сделала шаг за ним, но его последние слова заставили меня на секунду задуматься. — Подождите, Хидан-сан, — я схватила его за рукав. — Мне... не положено разгуливать по убежищу без присмотра. Особенно в личные покои. Если нас засекут в вашей келье... — я представила себе, как дверь распахивается и на пороге возникает та самая неподвижная фигура. Нет, такую картину даже моё разгорячённое воображение отвергало. — Может, я пока схожу в туалет (ну, реально надо!), а вы всё достанете? А затем... — я огляделась и кивнула в сторону широкого прохода, ведущего в центральную часть убежища. — Покурим в главном зале? Там высокий потолок, дым разойдётся. И это будет как бы... не у вас в комнате, а в общественном месте. Меньше нарушений. Хидан замер, его мозг, обычно занятый только молитвами и планированием ритуальных убийств, с трудом перерабатывал эту информацию. Потом его лицо снова расплылось в восторженной ухмылке. — Блядь, да ты стратег! — просипел он. — Прямо как Какузу, только вместо денег — придурошный расчёт! Общественное место! Да мы там, блядь, как на площади у храма будем! Отлично! Беги в свою норку, сделай свои делишки, а я пока всё подготовлю. Встречаемся у больших дверей через десять минут. Только смотри, не передумай, грешница! А то я обижусь и посвящу тебя Джашину как несостоявшуюся жертву! — Не передумаю, — буркнула я и, развернувшись, почти побежала по коридору к уборной, чувствуя, как сердце колотится уже не от стыда, а от предвкушения запретного.