Глава 29. «Грёзы старого болота»

Дым в главном зале стелился призрачными кольцами, смешиваясь с влажным воздухом от пруда. Я, откинувшись на холодный камень, затягивалась и тут же давилась кашлем. Хидан сидел напротив, сияя. — Видишь? — хрипел он, его глаза — узкие щёлочки восторга. — Первый раз — всегда так. Лёгкие в шоке, душа в недоумении. Это священный момент, грешница. Твоё тело прощается с невинностью. Джашин отмечает это в своей великой книге. — Ой, блядь, — прохрипела я, вытирая слёзы. — Я же кашляю. Вы же говорили не кашлять, а то услышат… — Да похуй уже, — махнул он рукой, и самокрутка в его пальцах описала в воздухе дымную дугу. — Расслабься. Если Итачи и услышит — что он сделает? Придёт? Ну и хуй с ним. Ты думаешь, он не знает, что мы тут курим? Он всё знает. Просто пока ему похуй. Вот в чём прикол. Всё дело в том, похуй или не похуй. И сейчас — похуй. Поэтому и ты — похуй. Его логика была кривой, как его коса, и такой же неоспоримой. Я сделала ещё затяжку, стараясь не издавать звуков. Дым теперь обжигал уже не так сильно. — Вот, видишь? — Хидан откинулся назад, упёрся ладонями в камень за спиной. — Расслабление. Это не когда у тебя мышцы как тряпки. Это когда внутри — тишина. Не потому что мыслей нет, а потому что им похуй друг на друга. Вот смотри. — Он ткнул пальцем в пространство между нами. — У тебя там сейчас мысль: «А вдруг Итачи». Рядом с ней сидит мысль: «Но табак-то хороший». А под ними валяется мысль: «Блин, я голодная». И они все орут, каждая свою хуйню. А ты даёшь им всем по роже и говоришь: «Похуй! Сидите смирно, не отсвечивайте». И наступает покой. Это и есть медитация для грешников. Не очищение ума, а его захват под свой контроль. Через похуизм. Я слушала, заворожённая. Его безумие обретало какую-то гнилую, но чёткую систему. Его взгляд скользнул вниз, упал на белый бинт на моей руке. — Это что за хуйня? — спросил он без церемоний. — Ритуальные порезы делаешь? Не по канону, я тебе сразу говорю. У нас для этого серпы есть. Я инстинктивно прикрыла повязку другой рукой. — Нет, я… порезалась. Чайник разбила. — Чайник? — Хидан фыркнул. — Блядь, эпично. Врагу не пожелаешь такой героической смерти. Ты ему хоть харакири сделала перед этим? Или просто подло в спину ударила? Неожиданно для себя я расхохоталась. От его тона, от абсурда. — Подло, — выдохнула я. — Он не ждал. — Ну вот и правильно. В жизни так и надо. Ждёт враг честного поединка — бей сзади кирпичом. Джашин ценит смекалку. — Он помолчал, изучая моё лицо. — А Итачи-то что? Бинтовал? Я кивнула, глядя на свои колени. — Без эмоций, конечно, — пробормотала я. — Как робот. Как будто латал потрёпанный инструмент. — А ты хотела, чтобы он плакал? Целовал твою руку и шептал «бедняжечка»? — Хидан покачал головой. — Он правильно сделал. Инструмент и есть инструмент. Ты сейчас сломалась — он починил. Завтра сломаешься по-крупному — выкинет нахуй и возьмёт новый. И это… — он сделал паузу для драматизма, — это освобождает. Поняла? Ты не обязана быть «хорошей», «целой», «правильной». Ты должна быть полезной. А полезной можно быть и с дырками, и с трещинами, и с грязными мыслями. Главное — функция. Всё остальное — декорации. И их можно сжечь. От его слов стало и страшно, и невероятно легко. Как будто с плеч свалилась тонна не моей ответственности — ответственности быть кем-то, кем я не была. Мы курили дальше. И шутили. Шутки лились, грязные, абсурдные, нелепые. — Представь, — давилась я от смеха, — Какузу идёт по рынку… и торгуется за тухлую рыбу! До истерики! «Да вы что, это же не рыба, это уже исторический артефакт, ему цену на аукционе назначать! Скидка пятнадцать процентов, или я вам всю лавку в искры превращу!» — А продавец ему: «Да отстань, старый скряга, вот твои рё, получи сдачу мелкими грехами!» — подхватил Хидан, и мы оба закатились в беззвучном, давящемся хохоте. Слёзы текли по моим щекам. Я не помнила, когда смеялась так в последний раз. Искренне, громко, не думая о том, как выгляжу. — Ой, блядь, — выдохнула я, утирая глаза. — Остановите меня, я сойду. — Не, не останавливайся, — хрипел Хидан, тоже еле дыша. — Это же и есть жизнь. Всё — пиздец, вокруг — враги, будущего нет, завтра убьют. И что? Сиди и плачь? Нет, блядь! Сиди и ржи, как конь, над всей этой хуйнёй! Последний смех — он самый сладкий. Его у тебя уже никто не отнимет. Сидя по-турецки, Хидан чиркнул зажигалкой о камень. — Ну что, — сказал он, затягиваясь. — Расскажу, как я однажды духовно просветлялся. Сижу, значит, в болоте, медитирую, жду знака от Джашина. Жду день, жду два. На третьи сутки голодный, злой, весь в пиявках. И тут из трясины, блядь, вылезает кабан. Глаза на меня выкатил, клыки. И стоит. — И что? — спросила я, давясь дымом. — А я ему, — продолжал Хидан с пафосом, — из последних сил такую духовную речь и выкладываю: «Брат! Ты ли посланник? Неси же мне весть великого Джашина! Освети мой путь!» А кабан, сука, хрюкнул, развернулся и засрал мне всё болото. И ушёл. Весть, блядь. Прямо в душу. Я стукнулась лбом о камень, давясь смехом. А Хидан снова сунул руку в кисет, достал щепотку сушёных, странно пахнущих листьев. — Вот, держи, — протянул он мне новую самокрутку. — Вторая порция «расслабона» для продвинутых. Первая была как аперитив, эта — основное блюдо. Я взяла, не раздумывая. Что-то внутри уже начало меняться. Края мира стали мягче. Я закурила. Дым теперь был бархатным. Мы курили молча. И тут на моём лице расплылась ухмылка. — Слушай, — фыркнула я. — Шлюха выпала из окна. И знаешь что? Хидан изогнул бровь. — Что? — ПЛОХО КОНЧИЛА! Хидан заржал, вытирая слёзы. — Блядь, Погребальская! Ну ты даёшь! — Или вот ещё. Маленький мальчик решил пошутить. Папочке в супчик мышьяк подложить. Оба скончались от приступа вмиг — папа был тоже великий шутник! Хидан хлопнул меня по спине, хохоча. — Ну пиздец! Погребальская! Молодец! — Едет Ваня на машине, весь размазанный по шине! — крикнула я. Хидан замер, потом медленно, с блаженным выражением, опустил голову на колени и начал тихо биться об них лбом. Его плечи дёргались. Затем он вдруг резко прекратил угарать, откинулся на локоть, его взгляд стал каким-то философским. — А ты знаешь, в этом и есть главный пиздец. Все они так серьёзны. Итачи со своим фатализмом, Какузу со своими счетами. Такое ощущение, что они забыли, что мир — это огромный, ебучий балаган. — А ты не забыл? — спросила я. — Я? — Хидан выпустил струйку дыма прямо в лицо статуе Джашина. — Я понял главное. Можно относиться к балагану как к трагедии. А можно — как к ебучему цирку. И выбрать себе роль. Не жертвы, не судьи… а того, кто поджигает бенгальские огни прямо посреди арены. Пусть все орут. Зато красиво. Мир вокруг поплыл чуть сильнее. — А мне Кисаме сказал, что я «неиспорченная», — выпалила я вдруг. — Чистый цветок, блядь. Хидан расхохотался с дикой радостью. — Чистый цветок! Ахаха! Да ты, грешница, сейчас сидишь в логове ублюдков, куришь непонятную хуйню, материшься как погонщик мулов! Какой же это, нахуй, чистый цветок? Это какой-то экзотический гриб, который пророс на горе костей! Меня снова скрутило от смеха. — Но я хочу, чтобы они знали, — прошипела я, уже не смеясь. Злость нахлынула, горячая и ясная. — Чтобы Итачи-сан посмотрел и понял… что его инструмент… что я не… — Что ты не что? — Хидан перебил, прищурившись. Его ухмылка стала хищной. — Ты хочешь, чтобы он увидел в тебе угрозу. Не внешнюю, а внутреннюю. Чтобы он понял, что ты не сломаешься по его сценарию. Верно? Я молча кивнула. — Тогда слушай сюда, — он придвинулся ближе, его запах ударил в нос. — Ты хочешь стать пустой? Чтобы тебе было «похуй»? Так это для слабаков. Так вот, мне вот не похуй, дура. Мне есть дело. До моего бога — ого-го какое дело! До правильности ритуала! До кайфа от драки! Я не бесчувственный, я — иначе чувствующий. Понимаешь? Я понимала. Сквозь дымку в голове его слова вбивались, как гвозди. — Ты хочешь очиститься от их дерьма — страхов, долгов, этой дурацкой «чистоты». Правильно. Но не становись пустой. Стань полной. Заполни себя до краёв своим дерьмом. Злостью. Азартом. Жаждой этого ебучого балагана. Вот тебе урок номер один. Злись. Не тупо, а смакуя. На кого хочешь. Я долго обдумывала слова Хидана. Воздух в зале был густ от дыма. Затем новая, идиотская идея вспыхнула в мозгу. — Хидан, — неожиданно сказала я серьёзно. — А давай... кто громче крикнет: «хуй». Он замер, его глаза расширились, потом в них вспыхнуло чистое, детское восторженное безумие. — О... — протянул он с благоговением. — Блядь. Это гениально. На счёт три. Мы сели друг напротив друга, как два шамана. — Начинаем с шёпота, — прошептала я. — Входим в резонанс, — кивнул он. — Хуй… — выдохнула я еле слышно. — Хуй… — повторил он, как эхо. — Громче. С чувством. — Хуй! — Хуй! — А спорим, я громче? — и, уже не сдерживаясь, я закричала: — ХУЙ! Хидан заржал и рявкнул в ответ: — ХУЙ! — ХУУЙ!!! — заорала я изо всех сил. — ХУУУЙ!!! — проревел он, вскакивая на ноги и раскинув руки. Наши голоса, слившись в один дикий, торжествующий рёв, прокатывались по каменным сводам. Мы кричали так около пятнадцати минут. И ровно в тот момент, когда была моя очередь, из арки в зал вышли Кисаме и Итачи. Я замерла с открытым ртом, Хидан — в позе распятого пророка. Кисаме остановился как вкопанный. Его акулья пасть медленно расползлась в самую широкую, похабную ухмылку. Он обернулся к Итачи. — Итачи-сан, похоже, твой учебный материал... осваивает базовые концепции. И делает это с энтузиазмом. Итачи не ответил. Он даже не смотрел на Кисаме. Его взгляд, тяжёлый и абсолютно плоский, скользнул с Хидана на меня. На моё лицо, на котором застыла смесь дикого угара, ужаса и пьяной решимости. Он тяжело, устало вздохнул. В этом вздохе была целая вселенная: «Опять. Снова эта нелепая попытка бунта. Как предсказуемо». — Интересная выборка для расширения словарного запаса. Однако её педагогическая ценность равна нулю. Ты купилась на самый дешёвый вид свободы — свободу от здравого смысла. Под прищуренным взглядом Кисаме Итачи сделал два шага вперёд. Его пальцы быстро, с точностью хирурга впились в мой подбородок, резко приподняв лицо. Я тупо смотрела на него широко распахнутыми глазами. Он изучал меня несколько секунд, молча, а потом повернул голову к Хидану, не отпуская меня. — Её зрачки расширены, реакции заторможены. Что за вещество? — «Грёзы старого болота», — отчеканил Хидан, вставая с камня. — Сушёные споры одного интересного грибка. Безвредно, блядь! Просто расслабляет и веселит. И что? — Он развёл руками, его лицо расплылось в вызывающей ухмылке. — Какие-то проблемы? Итачи медленно вернул взгляд на меня. Его губы едва заметно сжались. — Большие, — отрезал он, и это одно слово, произнесённое ледяным тоном, прорезало наш дымный угар. — Вещество ещё не начало действовать в полную силу. Скоро может наступить пиковый эффект. Вика, пойдём. — Он уже отпускал мой подбородок, его рука перемещалась к моему запястью. — Пусть действует! — выпалила я, дёргаясь всем телом, чувствуя его хватку. Химическая смесь злости и бравады перехлестнула через край. — Я хочу! Я согласна! Лицо Хидана озарилось восторгом осквернителя святынь. Он закатился в новом приступе хриплого хохота, хлопая себя по колену. — Слышишь, Учиха?! «Пусть действует»! Настоящая последовательница растёт! Готова принять любой дурман, лишь бы не скучать в твоём скучном царстве контроля! Джашин одобряет! Кисаме, прислонившись к косяку, просто давился от беззвучного хохота. Его массивные плечи тряслись. Он вытер мнимую слезу и прокомментировал, обращаясь в пространство: — Ох, молодняк. Бунтует. Как мило. Прямо ностальгия. Итачи на секунду замер, его рука на моём запястье чуть ослабила хватку — не из жалости, а чтобы дать весомости своим следующим словам. — «Пусть действует», — повторил он мою же фразу, и в его голосе прозвучала едва уловимая, ледяная ирония. — Пиковый эффект включает паранойю, тактильные галлюцинации и полную потерю связи с реальностью. Через тридцать минут ты будешь уверена, что стены пожирают твою кожу. Ты всё ещё хочешь, чтобы это «действовало»? Или ты предпочтёшь находиться под наблюдением, когда это начнётся? Кисаме перестал трястись от смеха, его ухмылка сменилась любопытным, почти профессиональным интересом. Хидан, скрестив руки на груди, стоял и смотрел на нас, ожидая дальнейшего развития событий. — Пусть… пожирают, — тихо сказала я. — Интересно же. Итачи вздохнул. — Ты дал ей дозу для новичка или для себя? — Ну… для себя чуток меньше, — хмыкнул Хидан, но в его голосе впервые зазвучала неуверенность. — Она же крепкая девчонка! Итачи медленно закрыл глаза. Губы его сжались в едва заметную, тонкую линию — не гнев, а глубокая, почти физическая усталость от чужого непроходимого идиотизма. Он поднёс руку ко лбу, два пальца — указательный и средний — легли на переносицу, будто пытаясь сдержать начинающуюся там пульсирующую боль. Я увидела этот жест. Руку у переносицы. И всё во мне сжалось, но не от страха. От странного, острого прозрения. Я знала этот жест. Не видела раньше, но узнала его сразу, до самой глубины. Так делают взрослые, когда устали от криков детей. Так делает учитель, когда ученик снова и снова повторяет одну и ту же глупую ошибку, которую сто раз объясняли. Так делает стратег, когда пешка, которой он пару ходов назад пожертвовал, вдруг с грохотом падает с доски и портит всю композицию. Это была не злость. Это была усталость. Такая глубокая, такая фундаментальная, что она затмевала всё остальное. Усталость от необходимости иметь дело с идиотизмом. От неизбежности хаоса, который вносят такие, как Хидан. От того, что снова, в который раз, его планы нарушены, его время потрачено, его силы будут израсходованы не на что-то важное, а на то, чтобы убирать чужой беспорядок. Итачи опустил руку и посмотрел на Кисаме: — Кисаме-сан, займись северным периметром. Затем потянул меня за руку. — Вика, пойдём. И я, к собственному удивлению, почему-то решила не сопротивляться. Всё внутри было слишком мягким и ватным, чтобы драться. Я спокойно, почти покорно, пошла за ним. На пороге арки я обернулась. Хидан стоял посреди зала, освещённый дрожащим светом, и смотрел на меня. На его лице была не ухмылка, а какое-то странное, почти одобрительное выражение. Я помахала ему свободной рукой, как будто мы просто расстаёмся до завтра. — Пока, Хидан, пока! — крикнула я уже из коридора, и мой голос прозвучал далёким и весёлым. — Увидимся в тюряге! Его сдавленный хохот донёсся мне вслед, а потом его заглушил мерный звук наших шагов. Сознание потихоньку начало уплывать, мягко и неотвратимо, как в тёплую ванну. Кайф накрывал с головой, и где-то на его задворках теплилась лишь одна ясная мысль: «Интересно, а стены и правда будут... пожирать?» Мы шли по длинным, глухим коридорам убежища. Факелы, закреплённые в железных скобах, бросали на стены пляшущие оранжевые тени. По ощущениям прошло минут пять. И тут меня накрыло мощнейшее, ослепительное прозрение. Оно пришло не как мысль, а как цельная картина, ясная и безупречная в своей абсурдной логике. Это был ключ ко всему! Как я раньше не понимала?! Я резко остановилась, упёршись ногами в камень. Итачи, который вёл меня за руку, тоже замер, обернувшись. Его тень накрыла меня с головой. Не отпуская его руки, я медленно, с торжественным видом, подняла указательный палец вверх. — Балерино… — объявила я с полной серьёзностью, растягивая слово. — Капучино! Итачи замер. Он посмотрел сначала на потолок, потом на моё лицо, затем снова на потолок, будто проверяя, не ослышался ли, и не сыпется ли что-нибудь сверху. Потом Итачи очень тихо выдохнул. Его внутренний каталог моих странностей пополнился ещё одним пунктом, и ему снова пришлось тратить секунду на то, чтобы это занести. Затем он просто повернулся и снова потянул меня за собой, уже не глядя. Но в его спине, в этой идеально прямой осанке, я вдруг прочитала простую мысль: «Никогда. Я к этому никогда не привыкну». И вот, мы идём. Темнота, факелы, тени. И вдруг — прямо перед нами, в нескольких метрах, будто всегда тут и был, возникает светофор. Современный, ультрасовременный даже, с большим экраном. На нём горит красный человечек. И под нашими ногами, на грубом каменном полу, безупречно белой краской были нарисованы полоски пешеходного перехода. Всё как надо. Я остановилась. — Подождите, Итачи-сан, — серьёзно начала говорить я. — Тут све… сфе… светофор! Я не могу идти! Итачи обернулся. Его взгляд скользнул по пустому пространству перед нами, где в моём мире стоял столб с сигналом. Бровь изогнулась в привычном, усталом вопросе: «Что теперь?» — На красный нельзя идти, — пояснила я, указывая пальцем в пустоту. Он не стал спорить. Просто сжал моё запястье и сделал шаг вперёд, на воображаемую зебру. — Эй, эй! — вырвала руку, возмущённая до глубины души. — Переход на красный свет для пешеходов — административное правонарушение по статье 12.29 КоАП РФ. В 2025 году штраф — 500 рублей, это ещё при условии, что нарушение не привело к последствиям! Итачи остановился. Повернул ко мне лицо. На нём — всё та же маска, но за ней, кажется, сгорает последняя капля терпения. Он закрыл глаза на секунду, собираясь с силами. — Вика… — произнёс он, и в этом одном слове прозвучала вся вселенская усталость. Я резко выпрямилась, пытаясь изобразить подобие внимания. — Да-а, слушаю вас! — отчеканила я, глядя ему прямо в подбородок, потому что поднять взгляд выше было невыносимым усилием. Итачи не шелохнулся. Только его глаза, тёмные и непроницаемые, чуть сузились, оценивая это внезапное рвение. — Тогда слушайте внимательно, — произнёс он ровным, низким голосом, в котором не было ни поощрения, ни раздражения. Чистая констатация. — Мы идём прямо. Не останавливаться. Не комментировать окружающую обстановку. Задача ясна? Я кивнула, слишком быстро и рьяно, из-за чего мир снова качнулся, поплыв волной от факела к факелу. — Ясна! — выпалила я, стараясь вложить в голос ту же стальную чёткость, что была в его. Итачи смотрел на меня ещё секунду, будто проверяя прочность только что отданного приказа. Потом его губы сжались в едва заметную, тонкую линию. — Тогда выполняйте, — сказал он тихо, но так, что слова прозвучали безоговорочно. Он сделал минимальную паузу, достаточную, чтобы смысл слов достиг моего замедленного сознания. Я молча потопала за ним. Как же тяжело идти вот так, молча. Под действием вещества мне казалось это самой настоящей миссией, невыполнимой. Как же здесь плохо… Издеваются, не дают даже покурить, запрещают комментировать окружающую обстановку. Я хочу домой. Акацуки? А кто это такие? Как я к ним попала? Мы сделали ещё несколько шагов. И тут потолок начал падать. Нет, не просто падать — он медленно, с жутким скрежетом отделился от стен и поплыл вниз, массивной каменной плитой, прямо на Итачи. Пыль посыпалась мне в волосы. Я замерла. Сказать ему? Или пусть умирает? Он же сказал мне молчать. Но если я не скажу, его раздавит. А потом, наверное, и меня. — Итачи-сан, — начала я монотонно и серьёзно, глядя, как тень от несуществующей глыбы уже накрывает его плечи. — Я конечно понимаю, что вы приказали мне молчать и не комментировать окружающую обстановку… — я сделала театральную паузу для важности. — Но прямо сейчас на вас летит потолок. Итачи остановился. Остановился и медленно, очень медленно обернулся ко мне, продолжая сжимать мою руку. Его лицо было лишено какого-либо выражения. Совсем. Оно было подобно поверхности глубокого, тёмного озера в безветренную ночь. Его глаза скользнули по моему лицу, полному мнимой тревоги, затем поднялись к каменным сводам, которые преспокойно висели на своих местах уже несколько сотен лет. Снова посмотрел на меня. В его взгляде не было ни страха, ни раздражения, ни даже усталости. Был лишь холодный, безжалостный анализ. — Твоё восприятие сейчас — ненадёжный источник данных, — произнёс он ровно, словно зачитывал инструкцию. — Твой мозг, отравленный веществом, интерпретирует стабильные сенсорные сигналы как угрозу. Я кивнула, но внутренне не согласилась. Логика — логикой, но я же только что видела, как потолок отделился от стен и поплыл вниз. Мои глаза не врут так детально. Значит, это не обычный потолок. Это — навесной. Он сделан так, чтобы в любой момент обрушиться. Он просто ждёт своего часа. А Итачи его не видит, потому что он слишком уверен в своей логике. Или… или он в сговоре с потолком? Весь оставшийся путь меня преследовала паранойя, густая и липкая, как смола. Я шла за Итачи, он держал меня за руку, но мои глаза метались во всех направлениях. Вверх — следя за коварными каменными плитами, которые вот-вот сорвутся. По сторонам — высматривая щели в стенах, откуда могло бы выползти нечто. Вниз, под ноги — чтобы не провалиться в внезапную трещину или не наступить на спрятанный рычаг, который всё и запустит. Я была настороже, как часовой в осаждённой крепости. Каждый шорох, каждое потрескивание факела заставляло меня вздрагивать. Наконец мы зашли в его комнату. Он слегка подтолкнул меня внутрь и закрыл дверь. Звук щелчка замка прозвучал громко и окончательно. Теперь мы в ловушке. И с нами — навесной потолок. — Ляг на постель, — сказал он, не глядя на меня, снимая плащ и вешая его на спинку единственного стула. — И не двигайся. Затем сел за грубый деревянный стол, зажёг масляную лампу и развернул один из свитков, которые всегда носил с собой. Свет лампы выхватывал из темноты его профиль, склонённую голову, длинные ресницы, отбрасывающие тень на щёку. Я, подняв руки на уровне груди и опустив ладони вниз, на цыпочках подкралась к кровати. Каждый шаг был выверен, чтобы не потревожить невидимые, но наверняка существующие датчики давления в полу. Остановившись у края, я задумчиво потрогала ткань одеяла — грубую, холщовую. Потом аккуратно села на самый краешек. Матрас не провалился и не издал зловещего скрипа. Пока хорошо. Я стала водить ладонью по подушке, прислушиваясь не только ушами, но и кожей. И вот — нашла. Невидимые, микроскопические, но совершенно отчётливые бугорки под тканью. Целая колония. Я подняла голову и посмотрела на Итачи, который, оказывается, всё это время не читал свиток, а наблюдал за мной. Он пристально смотрел на меня, ожидая моего вердикта. — Итачи-сан, я не могу лечь, — наконец проговорила я. — Здесь... клопы. Он даже бровью не повёл. — Здесь нет клопов, — произнёс он ровно. — Температура и влажность исключают их существование. У тебя галлюцинации. — А? — выдохнула я, моргнув. Его слова прозвучали как непреложный закон природы. С ними было бессмысленно спорить. — Ну ладно. Но просто лечь я всё ещё не могла. Я обошла кровать ещё раз, по кругу, внимательно изучая каменный пол. Потом подошла к изголовью и кончиками двух пальцев, будто это была пробирка с опасным реактивом, приподняла уголок одеяла. Заглянула под него. Ничего, кроме грубого полотна матраса. — Кхм, — произнесла я себе под нос, как учёный, не обнаруживший ожидаемого результата, но не отчаявшийся. Наконец, я решилась. Я не легла. Я взобралась на середину кровати и уселась по-турецки, скрестив ноги. Спина была прямая, руки лежали на коленях ладонями вверх. Это была идеальная позиция. Отсюда был полный обзор на всю комнату: на дверь, на Итачи за столом, на все четыре стены и, что самое важное, на потолок. Я ничего не пропущу. Я буду начеку, когда стены начнут шевелиться и пожирать меня. Итачи снова взял свиток, но уголком глаза я заметила, как его взгляд скользит по моей фигуре, сидящей в позе лотоса посреди кровати. Через минут пять я поползла на коленях к изголовью кровати, ближе к стене. Шершавая, холодная поверхность была покрыта сетью тончайших трещин. Я подняла руку и начала водить указательным и средним пальцами по камню, как по брайлевскому тексту, пытаясь прочитать его скрытое послание. И нашла. Маленькую, почти невидимую щель. Я прильнула к ней, закрыв один глаз. А из неё, из чёрной глубины камня, выглядывал он. Бледное, вытянутое лицо. Узкие, жёлтые, вертикальные зрачки светились в темноте. Орочимару. Он был крошечным, как куколка, но черты его были до жути отчётливы. — Ну что, дитя моё, — прошипел его голос. Он не звучал из щели. Он возникал прямо у меня в височной кости, холодный, маслянистый, обволакивающий, как змеиная кожа. — Уже решила, к кому пойти? К бесчувственному инструменту в плаще? Или… ко мне? Вместо того чтобы размышлять над предложением, я почему-то сфокусировалась на его лице. Синяк под заплывшим глазом, перекошенный нос… — А чего это у тебя лицо такое набитое? — спросила я с искренним любопытством. Из щели донёсся вздох, полный тысячелетней скорби. — Цунаде ударила, — прошипел Орочимару. Я задумчиво кивнула. — А ты что, хотел тихую и покладистую бабу? — Да, — прозвучал простой, почти мечтательный ответ. Я подняла указательный палец вверх, изрекая великую премудрость прямо в каменную кладку: — Пиздуй в морг, сучара. Там все покладистые. Орочимару замер в щели, явно переваривая эту мысль. Я продолжила, ведя пальцем по воздуху, как профессор: — Живая баба — это пиздец и праздник в одном флаконе. Сегодня целует, завтра нахуй шлёт, послезавтра готова ради тебя на всё. Она не сумасшедшая. Она живая, блядь. — Она ударила меня, — напомнил он, словно это было весомым аргументом. — Ну конечно ударила! Ты просил огня? Вот он, блядь, огонь, в образе твоей женщины! — я прокашлялась. — Не вывозишь её? Так вали! Не надо ныть. Она не для слабых. — Аа, ну тогда я пошёл, — разочарованно прошипел Орочимару, и его бледное личико начало растворяться в темноте трещины, будто его спугнула сама мысль о таком количестве непредсказуемой жизни. — Иди-иди, — махнула я рукой, уже теряя к нему интерес. — Меня тут как раз стены скоро будут пожирать, не до гостей. Щель слилась с камнем, став снова просто щелью. Я отлипла от стены и, тяжко вздохнув, снова уселась в позу лотоса. Итачи медленно поднялся. Сделал два шага в сторону кровати и остановился, вглядываясь в меня. — Кто это был? — спросил он. Он понимал, что это галлюцинация. Но ему было критически важно знать, что за образ предстал перед его хрупкой подопечной, что та позволила себе такую неслыханную, такую кощунственную дерзость. Я, не отрываясь от своего занятия — я сейчас тщательно разглаживала ладонью складку на одеяле, — ответила просто, как о чём-то само собой разумеющемся: — Орочимару. И продолжила разглаживать замятости, полностью погрузившись в эту важную задачу. Итачи замер. Не просто перестал двигаться. Он окаменел. Его веки на мгновение прикрылись, будто он физически пытался стереть эту информацию. Когда он открыл глаза, в них не было ни гнева, ни недоумения. Там было нечто более глубокое и редкое: абсолютное, всепоглощающее ошеломление. Орочимару. Саннин. Живая легенда ужаса. Человек, чьё имя произносили шёпотом. Существо, с которым у Итачи были свои, глубоко личные и кровавые счёты. Все их встречи, все схватки, весь тот леденящий ужас и ненависть, что связывали его с Орочимару. И на всё это теперь легла тень от моей фразы: «Пиздуй в морг, сучара.» — Понятно. Лицо Итачи снова стало маской, он вернулся к столу и принялся писать пером на пергаменте. Я долго-долго смотрела ему в спину, и наконец неожиданно громко и чётко заявила: — Саморазвитие — это хорошо. Перо не остановилось. Итачи даже не обернулся. — Но всему должна быть мера, — продолжила я, чувствуя, как нахожу верную тональность мудрого, но строгого наставника. Следующая мысль была ещё мудрее: — Всё хорошо, что хорошо кончается. В комнате воцарилась тишина, настолько глубокая, что я услышала, как потрескивает фитиль в лампе. — Я, как пациент, заявляю, что вам надо отдохнуть. Итачи сидел неподвижно. Потом он очень, очень медленно повернулся на стуле. Его лицо было абсолютно бесстрастным. Но не той привычной, контролируемой бесстрастностью. Это была бесстрастность глубокого шока, перешедшего в стадию клинического любопытства. — Ты, как пациент, — произнёс он своим ровным, безжизненным тоном, — находишься в состоянии изменённого сознания. Твои диагностические способности скомпрометированы. А рекомендации, основанные на них, не имеют практической ценности. — У пациента, — парировала я с внезапной, каменной уверенностью, водя пальцем по одеялу. — больше опыта. Практического. — Объясни. Я задумалась, пытаясь сопоставить всю картину мира в более простой для понимания форме. Надо же ему как-то объяснить! — Вот вы ни разу не пробовали курить. А я вот курила. Это опыт. Итачи медленно закрыл глаза. — Это не опыт. Это разрушение. — Разрушение чего? Моральных устоев? — пафосно спросила я. — Нет. Ресурса. — Его голос стал тихим и методичным, как лекция. — Лёгкие, нейроны, выносливость. Ты тратишь их на нейтрализацию яда, который добровольно в себя вводишь. Стратегически нецелесообразно. Неэффективно. — А вот и нет. Ещё как эффективно! Если бы мы курили вместе, Итачи-сан, — озарило меня, — то эффективнее бы боролись с падающими потолками. Тихий, низкий, глубокий звук. Не раскатистый и не громкий — он, казалось, возник где-то в глубине его груди и вышел наружу мягким, бархатным выдохом, окрашенным лёгкой, глухой хрипотцой. Его плечи слегка подрагивали. Губы, обычно сжатые в твёрдую линию, приоткрылись, и уголки их на миг потянулись вниз. Смех был полон бездонной, уставшей иронии. Когда Итачи прекратил смеяться, его лицо снова стало маской, гладкой и непроницаемой. Но в воздухе ещё долго висело эхо его смеха. — Нет, — произнёс он. — Нет, Вика. Синхронизированное отравление не повышает боевую эффективность. Я уставилась на него, чувствуя, как моё лицо медленно складывается в выражение глубокомысленного, почти сочувственного недоумения. Я медленно, со значением, покачала головой. Весь мой вид кричал: «Ах, бедный, наивный теоретик. Как же далёк ты от суровой практики жизни!» — Ну, тут я уже ничем помочь не смогу... — наконец изрекла я, растягивая слова с театральной скорбью. — У вас просто нет опыта с навесными потолками. Я многозначительно кивнула, как будто только что разъяснила величайшую тайну мироздания, и уставилась на потолок, полная чувства выполненного долга...