Глава 30. «Бэд-трип»

И вдруг меня накрыло. Все цвета резко потускнели, выцвели, как дешёвая ткань после сотни стирок. Тишина вдавилась в барабанные перепонки гулом низкой частоты, от которого завибрировали зубы. Мир стал похож на старую плёнку. Я словно упала в колодец, стены которого были обшиты чёрным бархатом. — Итачи-сан… — в панике выдохнула я, и само имя на языке показалось липким и бессмысленным, как молитва на забытом языке. Звук моего голоса был неправильным. Он прозвучал не из горла, а из точки в метре слева от меня, плоский и металлический, как голос из дешёвого радиоприёмника. Итачи медленно поднял голову от свитка. Повернулся. Свеча на столе качнулась, и свет заплясал, отбрасывая на стену за его спиной гигантские, пляшущие тени, которые жили своей собственной, уродливой жизнью. Я обомлела. Там, где должно было быть его лицо — была маска из кожи. Гладкая, без единой морщины, без выражения. На месте глаз — лишь тёмные впадины, поглощающие свет. Ни рта, ни носа — только бледная плоскость, обрамлённая чёрными волосами. Не человек. Не Итачи. Мозг выдал ледяную, кристальную ясность: «Оно не встанет. Оно уже давно встало. Оно всегда было здесь. А то, что сидело за столом — всего лишь удобная форма. И сейчас эта форма распадётся, и из-под плаща выползет Нечто, что было внутри. Чтобы сожрать». Дыхание перехватило от ужаса. Я рванулась с кровати, и мир провалился под ногами. Пол уплыл вниз на несколько сантиметров, став мягким и податливым, как плотный желатин. Я шлёпнулась на него коленями, и ощущение было отвратительным — не удар о камень, а погружение во что-то тёплое и вязкое. С трудом поднявшись, я увидела, как пространство в комнате перекосилось. Всё потеряло свои обязательные свойства. Твёрдое стало мягким, прямое — кривым, неподвижное — живым. Бежать. Я бросилась вперёд. — Вика. Голос. Он исходил из воздуха. Из самой темноты в углу, из трещины в потолке, из-под моей собственной кожи. Он был везде и нигде, как закон природы. Я обернулась. Оно стояло уже не за столом. Оно стояло в центре комнаты, в двух шагах от меня, всё в том же чёрном плаще с алыми облаками. Плащ теперь не висел — он струился с его плеч, как жидкая смола. А из-под капюшона по-прежнему смотрела та же гладкая, безликая кожа. Как этот монстр успел подобраться так близко..? Белый шум паники и этот безликий ужас передо мной. Инстинкт самосохранения — древний, слепой, спрятанный в самом основании позвоночника — сработал быстрее мысли. Моя рука, та самая, в бинте, сама взметнулась в коротком, резком замахе. Я разобью этот манекен! Но мои костяшки даже не успели почувствовать холода призрачной кожи. Мгновение — и удар, не долетев, повис в стальной петле хватки этого монстра. Как будто бы моя конечность внезапно онемела и застыла в пространстве по чужой воле. — Вика. Голос. Низкий, ровный. Знакомый до боли. Нет. Обман. Это не Итачи. Это чудовище, которое надело его голос, как маску, поверх своей истинной сути. Оно произносит моё имя, чтобы подобраться ближе, чтобы я перестала защищаться. Как в самом страшном квесте, где каждая знакомая деталь — лишь ловушка, ведущая в пасть. Я задергала рукой, пытаясь вырваться. И Нечто отпустило меня… Его пальцы разжались так же внезапно, как и сомкнулись. Моя рука плюхнулась вдоль тела, тяжелая и чуждая. А Оно просто стояло. Его безликий взгляд словно изучал меня, ожидая следующего хода. В этой паузе был леденящий душу расчёт. Чёрт. А я ведь в центре комнаты. Даже до двери не добежала. Глаза метнулись по сторонам. Доберусь сначала до стены, а дальше… дальше на ощупь. Пока это Нечто наблюдает, пока оно играет со мной — надо уносить ноги! Новый приступ паники, острый и стремительный, вышиб из груди короткий, хриплый выдох. Я рванулась, оттолкнувшись от зыбкого пола. А Оно позволило. И это было даже страшнее, чем если бы Оно схватило. Как будто мой побег был частью его плана. Как будто бы я бежала по нарисованному на полу лабиринту, обречённая натыкаться на стены. Я подбежала к стене и впилась пальцами в шершавую поверхность, ища щель, зацепку, хоть что-то, что можно было бы принять за дверь. Камень под ладонью был не холодным. Он был… тёплым. И влажным. И пока я водила руками, он начал прогибаться, обволакивать мои пальцы, словно плотная, солёная глина. Я в ужасе отдернула руку, но было поздно — с поверхности стены уже потянулись бледные, похожие на щупальца отростки, липкие и неспешные, пытаясь обвить моё запястье. Справа и слева от меня камень зашевелился, на нём проступили тёмные, влажные щели, которые смотрели на меня пустотой и медленно раздвигались, обнажая что-то мягкое и пульсирующее внутри. Прочь, прочь от этой чёртовой стены! Я резко отпрыгнула назад — и натолкнулась спиной на что-то твёрдое и неподвижное. Холодок пробежал по позвоночнику, сковывая мышцы. Я замерла. Медленно, с трудом, словно шею сдавили тисками, я повернула голову. Потом, преодолевая невыносимую тяжесть, подняла её. Прямо надо мной, бесшумно и неотвратимо подкравшись, стояло Оно. Его плащ теперь казался частью самой темноты комнаты. А из-под капюшона та же безликая пустота нависала надо мной, безмолвная и всевидящая. Я оказалась в ловушке, зажатая между живыми, голодными стенами и этим безмолвным воплощением тихого кошмара. Бежать было некуда. Может быть, это сон? Да! Это же сон. Тот самый сонный паралич, где чудовище стоит в ногах кровати, а ты не можешь пошевелиться. Нужно проснуться. Нужно почувствовать боль. Нужно… причинить себе боль. Я со всей силы впилась ногтями правой руки в кожу левого предплечья, там, где она тоньше всего, и царапнула. Сначала появились белые полосы, а затем — тонкие, алые линии. Я смотрела на эти ссадины и ждала, когда комната дрогнет и рассыплется, когда я очнусь на своей кровати в поту и с бьющимся сердцем. Но ничего не изменилось. Ещё. Надо ещё! Я стала царапать руки, бессмысленно и яростно, проводя ногтями багровые дорожки по коже. Потом ладони потянулись к лицу, к вискам — везде, где могла жить хоть капля ощущения, доказывающего, что это тело ещё моё. И внезапно… это прекратилось. Не потому что я остановилась. А потому что мои запястья были перехвачены извне. Сильные, тёплые пальцы обхватили их с нечеловеческой лёгкостью и абсолютной, тихой уверенностью, не оставлявшей сомнений в тщетности борьбы. Мои руки были заведены за спину, скручены в неестественном, но не болезненном положении, и сомкнуты в замок — не из металла, а из той же неотвратимой, живой силы, что держала меня раньше. Я была обездвижена в одно мгновение. Из моей груди вырвался крик. Долгий, пронзительный, животный вопль чистого ужаса, в котором не было ничего человеческого. Я билась всем телом, но мои рывки были жалкими и тщетными. — Да пустите же! Пустите! — захлёбывалась я, и в этом крике была мольба не к монстру, а ко всему миру, к самой реальности, которая так чудовищно изменилась. Но Оно не ответило. Следующее ощущение — потеря опоры под ногами. Меня подхватили на руки. Как вещь. Одна рука — под колени, другая — под спину. Тот же безликий, эффективный захват. Я видела в сантиметре от своего лица ткань плаща, чувствовала мускульное напряжение руки. И вдруг — запах. Слабый, едва уловимый шлейф сандала и чего-то горького. Сандал и чай. Так монстры не пахнут. Ледяная волна прозрения, куда страшнее паники, накрыла с головой: «Это не Оно. Это Он.» И от этой мысли мир не вернулся на место. Он рухнул окончательно. Потому что если это Итачи, который держит меня сейчас, обездвиженную и обезумевшую… то что, чёрт побери, происходит со мной? Я зажмурилась. Не смотреть. Ни за что не смотреть. Кого я увижу — монстра или человека? Ведь внутри всё кричало: «это Итачи». Но разум цеплялся за страх: «а если это обман? Если Оно просто умеет копировать запах сандала и чая?» Моё тело опустили на твёрдую поверхность — кровать. Грубая ткань скрипнула подо мной. И тут же — руки. Быстрые, точные, без колебаний. Нет, это точно не монстр. Это Итачи. Мысль пронеслась, чистая и ясная, сквозь дымку наркотика. Я же чувствую. Его пальцы — не холодные щупальца. Они горячие. Живые и сильные. Тогда… что он делает? Зачем он так грубо хватает меня? — Ай… что вы делаете? — вырвалось у меня жалобно, тогда как верёвка уже впивалась в кожу запястий. — Предотвращаю самоповреждение, — услышала я, чувствуя ловкие и уверенные движения. — Твои реакции непредсказуемы. «Ну конечно. Это точно Итачи.» Мои руки оказались привязанными к изголовью кровати, вытянутыми над головой, в неестественном и жутко уязвимом положении, обнажая бок и полностью лишая возможности сжаться в комок или хоть как-то прикрыться. Его пальцы — тёплые, сухие, безжалостно точные — на мгновение задержались на узле, проверяя прочность. Потом давление исчезло. Он отнял руки. Шаги. Негромкие, отмеренные. Он отошёл от кровати. «Зачем?» — пронеслось в голове, и тут же, как ответ, я услышала скрип — будто распахнулась дверца массивного шкафа. «Что-то берёт?» И вдруг я почувствовала, как холодный, влажный язык, скользнул по моей щеке. Я открыла глаза и скосила их вбок, на стену. Это камень лизнул меня! Стены живы... Всё здесь живо! И всё голодно… Тихая истерика подступила к горлу. Но тут — шаги. Близко. Очень близко. Кто-то наклонился. И снова — запах. Сандал. Горький чай. Едва уловимый, но такой настоящий, что мозг вцепился в него, как в последний якорь в шторм. Я перевела взгляд со стены и осмелилась взглянуть на того, кто ко мне подошёл. Надо мной стоял Итачи. Не маска. Не пустота. Он. С глазами, с лицом, с привычной усталостью в чертах и тенью от факела на скуле. На мгновение я начала выдыхать — медленно, с облегчением, сквозь остаточную дрожь. Но тут взгляд упал на его руку. И в ней был шприц. Прозрачный. С тонкой иглой. И жидкостью внутри, которая лениво колыхалась при каждом его движении. Внутри всё дрогнуло. Шприц. Для чего в этом мире существуют шприцы? Чтобы колоть. Кто колется? Наркоманы и врачи. Итачи — не наркоман. Значит… — Я введу тебе миорелаксант, — услышала я как сквозь толщу воды его ровный, отстранённый голос. — Он временно обездвижит твоё тело. Это остановит твои попытки самоповреждения и снизит риск травм во время галлюцинаций. За считанные секунды я успела подумать: введёт? В меня? Эту жидкость из шприца? Если он это сделает — пронзила меня мысль, — в моё тело вселится Чужой. Он выдавит мои глаза своими щупальцами, вылезет из меня через горло, через нос, и я задохнусь. Передо мной, несомненно, Итачи, но это Нечто надоумило его ввести в мой организм клетки Чужого, прикрываясь названием лекарства. Итачи быстро развязал одну мою руку, положил её вдоль тела и прижал ладонью к матрасу. Его пальцы, тёплые и неумолимые, сомкнулись на моём запястье. Я вскрикнула — коротко, задыхаясь. — Нет, Итачи-сан! — дёрнула рукой в сторону, но тщетно. — Не двигайся, — сказал он своим ровным, бесстрастным голосом. — Иначе будет больно. — Итачи-сан, вы ведь сами не знаете, что это такое! — задыхалась я, голос дрожал на грани истерики. — Это не лекарство, это Чужой! — Это не Чужой, — возразил он, не меняя тона. — Это миорелаксант. — Ай, не надо! — взвизгнула я, когда его свободная рука потянулась к ватке со спиртом. — Итачи-сан, вы же ниндзя! — умоляла я, пытаясь вырваться хоть на миллиметр. — Оцените риск! Будьте стратегом! — Твои сопротивления бесполезны, — констатировал он, прижимая ватку к коже. Холод спирта обжёг. Я дернулась, и слова понеслись, натыкаясь на каменную стену его молчания. — Итачи-сан, нет! — взвизгнула я. — Это необходимо, — прозвучал его ровный голос. Без колебаний. Я забилась сильнее. — Вы не можете! — Могу, — парировал он. Одно слово. Факт. — Не имеете права! — голос сорвался, когда его пальцы плотнее сжали моё запястье, окончательно фиксируя его. — Имею. Ты — угроза для себя, — произнёс он, и в его тоне не было ни злорадства, ни гнева. Только усталая, железная логика. Отчаяние вырвало из меня последний, абсурдный аргумент: — Дайте прочитать состав! — я выпалила это, словно на экзамене, требуя доказательств. Итачи даже не удостоил это ответом. Просто поднёс шприц. Игла блеснула в тусклом свете. — Нет! — это был уже не крик, а хриплый, предсмертный выдох ужаса. — Вика. Поток моих слов оборвался. — Что? — выдохнула я, и голос прозвучал крошечным, потерянным. Он посмотрел на меня. Прямо в глаза. Его взгляд был тяжёлым, тёмным и неумолимым. — Замри. Когда это слово повисло в воздухе, всё во мне действительно застыло — и паника, и сопротивление, и сама мысль. Я обречённо зажмурилась. Игла. Острая. Холодная. Я не закричала. Просто ахнула — коротко, беззвучно, чувствуя, как чужое, тяжёлое тепло начинает растекаться по вене, вытесняя из меня всё, что было мной до этого момента.