Глава 31. «Решение Пейна. Наставления Хидана»

Пить. Воды. Умираю. Первым ощущением по приходе в сознание была жажда и ужасная сухость во рту. Я застонала и открыла глаза. Потолок. Мой потолок. Значит, Итачи принёс меня сюда. Мой взгляд зацепился за кувшин с водой, стоявший на столе. Кто-то явно позаботился обо мне и как будто знал, что после пробуждения я захочу пить. Я приподнялась с кровати, протянула руку и взяла кувшин. Вода была холодной, чистой, вкусной. Я пила до тех пор, пока она не закончилась, до дна. Поставила кувшин на место. Затем я стала разглядывать свои руки. Все в царапинах. Блядь, какой позор. Память возвращалась ко мне отдельными кадрами, как в кривом эдите. Вот, я ору с Хиданом «ХУЙ!». Вот, Итачи тащит меня под руку, а я ему про светофоры и КоАП несу. В его комнате Орочимару в морг посылаю, умные речи толкую. А потом… Потом — Нечто. Дыра в реальности, одетая в плащ. Пустые глазницы вместо лица. Стены, которые тянулись ко мне, лизали кожу тёплым, скользким языком. Самоповреждение. Судя по всему, я пережила классический бэд-трип. Ну, отличненько. Хотела крутой стать — стала пациентом из психбольницы. Вспомнила и про укол. Чёрт, я ведь тогда так орала… Жаль, не помню точно, что именно он мне вколол. Но я почему-то тогда была так уверена, что это Чужой. Блядь, мозг наизнанку вывернуло — я искренне верила, что он мне сейчас инопланетного паразита в вену запускает. И кричала ему про это. Охренеть. Что ж. Пора вставать. Я поднялась с кровати, и у меня закружилась голова. Такое ощущение, словно в неё ваты напихали. Пойду, что ли, в туалет. Главное, никого по дороге не встретить после всего произошедшего. Я еле как доковыляла до двери и собиралась открыть её, как вдруг она сама распахнулась. И я чуть не столкнулась с Пейном. — З-здравствуйте! — выдавила я, а сама в уме: «Ну зачем он пришёл? Ну вот сейчас, блядь, зачем?» Я попятилась в комнату. Он вошёл. Я села на кровать. Пейн стоял передо мной на расстоянии полутора метров, соблюдая дистанцию, как в карантине. Я просто сидела и смотрела на него, а его фиолетовые глаза, казалось, прожигали меня насквозь. — Вика Погребальская, — произнёс он. Голос был лишён какого-либо тона, но каждое слово было похоже на холодный камень, брошенный в колодец. — Два дня назад тебя требовали к отчёту. Учиха Итачи доложил, что ты не в состоянии покинуть помещение по причине «острой химической интоксикации с признаками психоза». Я сглотнула. Сердце колотилось где-то в горле, стремясь вырваться наружу. Аа, так вот он зачем пришёл. Ну, если так, то мне пи**ец. — Я… — голос предательски дрогнул. — Просто была не в себе. — «Не в себе», — повторил Пейн. — Это не ответ. Мне нужно знать детали. Что именно произошло. Что ты приняла. Как это попало к тебе. И почему ты решила, что в этом месте можно позволять себе терять контроль. Я прикусила губу. Бежать — некуда. Врать — бесполезно и опасно. Ну тут без вариантов. Правду в лоб. — Я… курила. С Хиданом, — выдавила я, глядя в каменный пол у его ног. Затем добавила: — Что именно — не знаю. Но предполагаю, что это были какие-то психоделики. Пейн не шелохнулся. Тишина после моего признания была густой и безжалостной. — С какой целью? — спросил он. Не «почему». Именно «с какой целью». Как будто любое действие должно было иметь тактическое или стратегическое обоснование. Я сглотнула ком в горле. Правда была настолько глупа, что её даже стыдно было произносить. — Я… хотела казаться плохой, — прошептала я. — Или крутой. Не знаю. — Перед кем? Я вжала голову в плечи, словно пытаясь стать меньше. Меня пронзала мелкая дрожь. — Перед… Итачи-саном и Кисаме-саном. — Объясни. — Понимаете, Кисаме-сан назвал меня наивной, а Итачи-сан с ним согласился, — я развела руками. Как же это всё глупо звучит! На лице Пейна мелькнуло нечто, похожее на недоумение, смешанное с каким-то непонятным оттенком — то ли разочарования, то ли холодного удивления перед масштабами человеческой идиотии. — То есть ты подвергла себя риску полного психологического распада, чтобы изменить мнение о тебе Учихи Итачи и Кисаме Хошигаки. И приняла неизвестное тебе вещество от самого неуравновешенного члена организации, не зная о возможных последствиях. — Да, — прошептала я, чувствуя, как горит всё лицо от стыда. Такое чувство, будто я не просто опозорилась — а обнажила перед богом собственную глупость. — Ты знала о возможных последствиях? — Нет, — просто ответила я. Больше не было сил добавлять. Пейн смотрел на меня ещё несколько секунд, а затем медленно, с той же безжизненной интонацией, произнёс: — Твоё неведение не отменяет причинённого ущерба. Ты сознательно ввела в себя неизвестное вещество, потеряла контроль и вынудила Учиху Итачи отвлечься от стратегических задач. Ты отняла у организации время одного из её ключевых активов. Это не шалость. Это проступок, ставящий под вопрос твою полезность и твоё место здесь. Я смотрела на него с широко раскрытыми глазами, осознавая всю свою вину и дурость. Каждое слово падало, как камень, выкладывая дорогу к неизбежному. — Поэтому я выношу решение. Твоё наказание будет приведено в исполнение тем, чьи ресурсы ты потратила. Учихой Итачи. Он определит его меру и форму, — помолчал с минуту. — Как только ты восстановишься, тебе придётся ответить за свои поступки. Я смотрела на Пейна. На его идеально симметричное, бледное лицо, и на некоторое время даже забыла, о чём идёт разговор. Фиолетовые глаза, холодные, как глубины космоса, и такие же бездонные. Лиловые волосы, падающие ровными прядями. Всё в нём было геометрически безупречно, от высоких скул до линии подбородка. Он был похож на живую икону — прекрасную, величественную и абсолютно бездушную. Красота каменного ангела на могиле всего человеческого. «Какой же ты всё-таки красивый», — пронеслось в голове странной, оторванной от реальности мыслью. И тут же, словно ледяная струя, хлынуло осознание, горькое и ясное… Твой «идеальный мир», ради которого ты всё это затеял, твой грандиозный план с Цукуёми — всего лишь карточный домик в схеме Мадары и Чёрного Зецу. Ты, такой могущественный и непоколебимый, всего лишь пешка в игре, которую даже не видишь. Пешка, обречённая на смерть и поражение. Ты думаешь, что контролируешь хаос, Нагато? Ты просто готовишь плацдарм для того, кто считает тебя расходным материалом. Пейн, казалось, уловил нестыковку в моём выражении лица. Не страх, не покорность, а что-то иное. Его взгляд стал ещё пристальнее, будто он пытался просканировать этот сбой. — У тебя есть что сказать? — спросил он своим монотонным, лишённым любопытства голосом. Я молчала. Давила губы в узкую полоску, чтобы не вырвалось ничего лишнего. Внутри бушевала дикая, язвительная ирония, от которой хотелось либо рыдать, либо ржать в истерике. «О, у меня есть что сказать, повелитель Дождя. У меня целая лекция накопилась. О том, как твой гениальный план мира во всём мире — всего лишь красивая обёртка для чьего-то глобального кидока. О том, что твой риннеган и шесть тел — это не конец истории, а только начало очень плохого анекдота. Я могла бы нарисовать тебе схемы, вывести формулы вероятности твоего фиаско. Я хоть и первокурсница, но в твоих глазах вижу сложнейшие биологические и энергетические процессы, которые ты сам, наверное, не до конца понимаешь!» Только вот незадача. Как я могу судить его, когда сама кричу «ХУЙ» на всё убежище и прыгаю в купальню к ним всем? Какая уж тут логика, какие формулы? Я сама — дурочка конченная. И причём сейчас меня отчитывают не за то, что я угробила какой-нибудь великий план, а за то, что я, как последняя дура, обкурилась и потратила время его лучшего шиноби. Я просто покачала головой. Нет. Не было у меня ничего такого, что можно было бы сказать без того, чтобы тут же не развалиться на куски от стыда или не выпалить ту самую горькую правду, которая, скорее всего, стоила бы мне жизни быстрее любого наказания от Итачи. Мой молчаливый отрицательный жест, казалось, был именно той реакцией, которую Пейн счёл адекватной. Он задержал на мне свой всевидящий взгляд ещё на мгновение — не ожидая слов, а будто ставя на моём молчании печать завершения. Мне стало мучительно неловко под этим взглядом. Я опустила глаза и начала бессмысленно, нервно заламывать пальцы. Пейн, получив всё, что ему было нужно — капитуляцию без борьбы, — просто развернулся. Его плащ описал в воздухе плавную, тяжёлую дугу. Он сделал несколько бесшумных шагов к двери, открыл её и вышел в коридор, не оглядываясь. Дверь захлопнулась. Я осталась одна. Тишина в комнате, только что наполненная давлением его присутствия, теперь обрушилась на меня, густая и звонкая. Я осталась одна в пространстве своей комнаты с мыслью о том, что я самая странная попаданка во вселенной. Не та, что покоряет мир силой или чарами, красотой и обаянием. А та, про которую в учебнике по попаданчеству будут писать «Как НЕ НАДО» жирным шрифтом. С одной стороны, облегчение, что меня не убили. С другой стороны, мурашки по коже бежали от неизвестности предстоящего наказания. «Ну его нахуй, — подумала я. — В туалет хочу.» Грузно поднялась с кровати, отряхнулась (от чего, блядь? от унижения?) и вышла в коридор. Факелы, факелы, факелы… Их тусклый, мягкий, жёлтый свет бросал на каменные стены длинные, пляшущие тени. Каждая тень казалась чьей-то фигурой, и я замирала, пока не понимала, что это всего лишь игра света. Каждый шорох моих собственных шагов казался предательски громким. Но судьба оказалась ко мне благосклонна, и я никого не встретила. Я проскользнула в туалет совершенно никем незамеченная. Только вот когда я вышла оттуда и прошла несколько метров, услышала позади себя шаги. Негромкие, но чёткие, отмеряющие расстояние по каменному полу. Они совпадали с ритмом моего сердца, которое тут же сорвалось в бешеную скачку. Я замерла, не оборачиваясь. Мысль «просто игра звука» умерла, не успев родиться. Эти шаги были слишком реальными. Я медленно, будто скрипя всеми суставами, повернула голову. Из тени, отбрасываемой массивной колонной, вышел Хидан. Он не подкрадывался. Он просто шёл по коридору, как хозяин, засунув руки в карманы своих штанов. Его коса тихо позванивала за спиной при каждом шаге. Увидев меня, Хидан остановился. Не было привычной ухмылки. Его лицо, освещённое снизу вверх прыгающим светом факела, было… сосредоточенным. Он смерил меня взглядом с ног до головы, пристально, почти по-врачебному. — Ну что, малая, — хрипло начал он, и в голосе не было ни издёвки, ни злорадства. — Живая? Говорить-то можешь? Не пизди, а то в жопу дам. Этот привычный мат прозвучал почти как «здравствуй». Я кивнула, неожиданно чувствуя, как комок в горле немного рассасывается. Его вид, такой знакомо-неадекватный, был сейчас странно утешительным. — Говорить могу, — выдохнула я. — Живая. — Ага, — Хидан шагнул ближе, его глаза сузились, изучая моё лицо, синяки под глазами, общий вид «выжившей после цунами». — Выглядишь, конечно, как дерьмо после потопа. Руки-то что? Сама исцарапала? И лицо… Я молча показала ему ладони и запястья. Он свистнул, коротко и беззвучно, рассматривая их. — Блядь. Ну ты даёшь. — Он помолчал, ковыряя ногтем щель между камнями в стене. Потом глянул прямо на меня. — Слушай. Прости, малая. Я моргнула, не веря своим ушам. Хидан. Извиняется. — Чего, прости? — пробормотала я. — Ну, это… — он развёл руками, явно чувствуя себя не в своей тарелке. — Я ж тебе эту хуйню дал. «Грёзы болота». Я думал, ты… ну, крепче. Опытнее. А ты, выходит, чистая как слеза младенца, хоть и материшься как сапожник. Не рассчитал, блядь. Моя лажа. Это было настолько неожиданно и настолько… человечно, что у меня глаза на мгновение предательски заморгали. Я быстро потёрла их кулаком. — Да похуй, — сказала я, и голос дрогнул. — Я сама дура. Сама согласилась. — Ну, дура — это без вариантов, — парировал он беззлобно. — Но я-то должен был знать, что имею дело с дурой. Так что да. Сорян. Если что, в следующий раз дам что-нибудь полегче. Или вообще не дам, если опять в депрессуху впадёшь. Он говорил это с такой искренней озабоченностью моего душевного состояния, как будто предлагал не наркотики, а аспирин от головной боли. И, чёрт возьми, в его извращённой логике это и было заботой. — Спасибо, — неожиданно для себя выпалила я. — Что остановился, поговорил. — А хуле, — Хидан пожал плечом, но в его взгляде мелькнуло что-то вроде удовлетворения. — Ты ж теперь почти что своя. Своих не бросают. Ну, до того момента, пока не станут обузой. Но ты пока не обуза. Ты — грешница в процессе становления. Это ценно. Он хлопнул меня по плечу уже по-настоящему, без подвоха. Тяжёлая, костлявая ладонь. Я вздохнула, и улыбка сползла с лица. — Только вот, Хидан, бэд-трип — это ещё цветочки. Пейн приходил. Сказал, что мне придётся ответить за свой поступок. Меня… накажут. Хидан замер. Всё его развязное, расслабленное состояние испарилось в одно мгновение. Его спина выпрямилась, а в глазах, только что светившихся безумным, но доброжелательным огнём, вспыхнуло что-то холодное и настороженное. Не страх, а резкая, хищная собранность. — Кто? — спросил он одним коротким, отрывистым слогом. Голос утратил всю хриплоту и стал плоским, как лезвие. Я сглотнула. — Итачи-сан. В воздухе повисла тяжёлая, звенящая тишина. Хидан не шелохнулся. Он стоял, впившись в меня взглядом, будто пытался прочитать между строк, уловить подвох. — Итачи, — повторил он наконец. Не как вопрос. Как приговор. Он медленно провёл рукой по своему лицу, от лба к подбородку, и странный жест этот был полон такой усталой, почти человеческой досады, что мне стало не по себе. — Ну блядь. Ну, малая, ты, сука, влипла по полной. Пейн — это хуйня, отчитал бы и забыл. А Учиха… — Хидан покачал головой, и в его движении была странная смесь сожаления и любопытства. — Учиха — что? Хидан снова шагнул ко мне, уже не как к приятелю, а как к солдату перед битвой, о которой знает слишком много. — Слушай сюда и запоминай. Он тебя убивать не станет. Это раз. Но он тебя… перепашет. Не физически, хотя и это не исключено. Он будет копаться в твоей башке, выискивать все твои косяки. Если он взялся — он будет ковыряться до тех пор, пока не найдёт корень всей этой хуйни. Поняла? Он не наказывает. Он… исправляет. И его методы исправления, поверь мне, похуже любого алтаря Джашина. Хидан замолчал, изучая моё побледневшее лицо. Взял меня за плечи. — Так. Правила на ближайшее время. Никаких лишних движений. Никакого бунта. Говоришь «да, Итачи-сан», «как скажете, Итачи-сан». Делаешь, что говорят. Не умничай. Твой ебучий интеллект сейчас — твой злейший враг. Я кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Поддержка, которую я чувствовала секунду назад, сменилась новой, более рациональной и от того ещё более пугающей тревогой. — С ним нужно… нужно быть искренней, — продолжал Хидан, подбирая слова. Он скосил глаза, будто ища подсказку в дымном воздухе коридора. — Хотя ты и так искренняя, малая. Итачи ненавидит ложь. — А я вру. Хидан замер на секунду, а потом его лицо расплылось в такой широкой, одобрительной ухмылке, что казалось, вот-вот треснет. — Зато как искренне, блядь! — он хрипло рассмеялся, хлопнув себя по колену. — Так и скажи Итачи: «я вру». Он это оценит, гарантирую. — Но я же не всё время вру, — возразила я, хмурясь. Мозг, уже порядком разбитый, с упрямством уцепился за логическую нестыковку. — Мне кажется, нужно уточнить, в чём именно я вру. А то получится неточно. Нечестно как-то. Хидан замер. Его брови медленно поползли вверх, к линии волос, а глаза округлились так, будто он только что увидел, как Джашин лично спускается с небес, чтобы пожать ему руку. В его взгляде смешались неподдельное изумление и отчаяние. Он медленно, с театральным ужасом, поднёс ладонь ко лбу. — Бляяядь… — протянул он с придыханием, в котором звучала вся скорбь мироздания. — Ему. Не. Нужна. Точность. — Он тыкал пальцем в воздух перед моим лицом, отбивая ритм каждому слову. — Ему нужен факт. Факт — ты лжёшь. Всё. Остальное — детали, которые он вырежет из тебя сам, если захочет. — Но не подумает ли тогда Итачи-сан, что я обманщица по натуре? Я ж не каждый божий день вру. — Блядь, малая, — произнёс он с ледяным, почти отцовским терпением. — Он и так это знает. Он не дурак. Он Учиха Итачи. И уже давно составил про тебя целое досье. — Но если у него уже есть досье, — начала я, напрягая голову, — то зачем ему моё признание? Это же неэффективно! Зачем тратить время на то, что и так известно? Разве это стратегически… — Потому что это не про информацию! — перебил Хидан, его терпение лопнуло. — Это про тебя! Ему нужно не узнать, что ты врешь! Ему нужно, чтобы ты это ЗНАЛА! Чтобы ты это признала перед ним! Это, блядь, ритуал! Как мои жертвоприношения! Смысл не в том, чтобы Джашин узнал, что кто-то умер — он и так знает. Смысл — в том, чтобы я это СДЕЛАЛ и ПРИЗНАЛ его власть! Понимаешь? ДА, Я ВРУ, ТЫ ЭТО ВИДИШЬ! ТЫ ПРАВ! ТЫ… Он запнулся на полуслове. Не потому что кончился воздух. А потому что его взгляд, мечущийся в ярости, наконец выхватил из темноты в конце коридора неподвижную фигуру. Прислонившись плечом к каменному косяку арки, в десяти метрах от нас, стоял Итачи. Его руки были скрещены на груди, плащ спадал спокойными складками. Хидан замер с открытым ртом, его палец, ткнутый в мою сторону, медленно опустился. Он лишь хрипло выдохнул, глядя на Итачи: — ...контролируешь ситуацию. А дальше — тишина. Всё внутри у меня сжалось в комок от стыда и страха. Вдох. Выдох. Делать. Я глянула на Хидана, кивнула. Не знаю, понял ли он, что сейчас будет, но отступать поздно. Ноги сами понесли меня вперёд. Шаг. Ещё шаг. Камень под ногами, лицо Учихи впереди. Всё остальное — не в счёт. Я прошла мимо онемевшего Хидана, чувствуя на себе его взгляд, полный какого-то странного, почти отцовского ужаса («куда ты прешь, дура!»). Но я уже не могла остановиться. Я шла прямиком к Итачи. Наконец я остановилась перед Учихой, подняла голову, чтобы встретить его взгляд — тёмный, тяжёлый, всевидящий, — и выдохнула: — Итачи-сан. Я — вру! Хидан тихо ахнул и схватился за лоб.