Глава 32. «Огонь адепта»

Итачи смотрел. Просто смотрел. С высоты своего бесконечного, кровавого опыта, с высоты того холодного контроля, который я в своих самых дерзких фантазиях не могла даже представить. Смотрел и молчал. Его руки были скрещены на груди, а взгляд скользил по мне, словно сканируя каждую мелкую деталь, каждую эмоцию на моём лице. Я занервничала. Наконец его губы едва заметно тронулись: — И?.. — спросил он своим ровным, бесстрастным тоном. Я замерла. Такого ответа я явно не ожидала. И он сбил меня с толку. — Что вы имеете ввиду, Итачи-сан? Он не ответил сразу. Просто стоял, по-прежнему чуть склонив плечо на косяк, а его взгляд продолжал прожигать меня насквозь. — Какой цели ты хотела добиться этим признанием? — его голос прозвучал тихо, но ясно. Я задумалась. Действительно, что я хотела показать ему или доказать своими словами, такими глупыми и неуместными в данный момент, в коридоре убежища? Я нахмурилась. — Я хотела, чтобы вы знали, что я хуже, чем вы думаете, — немного помолчала. Затем продолжила: — Я вру. Не только вам. И в этом заключается вся проблема, — развела руками. — Ты заблуждаешься, — сказал, глядя куда-то вбок, в стену. Меня как ледяной водой окатило. — Что? Итачи даже не шелохнулся. Его профиль, освещённый дрожащим светом факела, оставался неподвижным и резким, как высеченный из тёмного камня. Но слова, которые он произнёс дальше, резали тишину с хирургической точностью. — Проблема не в твоей лжи, которая, ко всему прочему, легко читаема. Проблема в том, что ты не управляешь своими импульсами и не просчитываешь последствия. Ты реагируешь, а не действуешь. И это делает тебя предсказуемым элементом хаоса, а не сознательным источником лжи. Он, наконец, повернул голову, и его взгляд, тяжёлый и безжалостно ясный, снова упал на меня. — Ложь — это инструмент, которым ты пользоваться не умеешь. И в этот момент всё внутри перевернулось с ног на голову: моё «Я вру и в этом все проблемы» — и его опровержение подлинной истинности этого заявления. Погодите. Итачи Учиха явно что-то путает. — Итачи-сан, при всём уважении, но вы ошибаетесь, — со смесью неуверенности и в то же время какой-то самодостаточности обратилась я к нему. Итачи медленно, почти незаметно, приподнял бровь. — В чём конкретно заключается ошибка? Я замерла от такого прямого вопроса. Помолчала с минуту. Сказать Итачи Учихе в лицо, что он ошибается — это не так сложно, как объяснить, в чём именно. И я потеряла нить разговора. В голове бушевала белая метель из обрывков мыслей. Варианты всевозможных ответов, как последние капли воды, медленно соскальзывали в пустоту. — Ошибка в том, что я не… — я запнулась. Итачи наблюдал за моим замешательством ещё несколько секунд и наконец спросил: — Не что? Я безнадёжно махнула рукой. — Что я не понимаю, чего вы от меня хотите. Итачи медленно выпрямился, его тень чётко легла на стену. Свет факела дрожал у него за спиной, обрамляя силуэт мерцающим золотым контуром. Я невольно сделала шаг назад. — От тебя я хочу одного, — размеренно произнёс он. — Беспрекословного подчинения на ближайший период. Ты будешь делать то, что я скажу. И следовать только туда, куда я прикажу. Он сделал едва заметную паузу, но не для того, чтобы дать мне вставить слово, а чтобы эта мысль, тяжёлая и неотвратимая, как опускающийся засов, встала на своё место. — С этого момента решения за тебя буду принимать я, поскольку ты не способна делать это самостоятельно. Твой путь к пониманию «чего я хочу» лежит через прекращение попыток это понять и через простое выполнение. Действие предшествует осмыслению. Слова падали, вбивая в пространство новые законы. Его голос был лишён даже оттенка ожидания возражений. Мне казалось, что Итачи нависает надо мной как гора, и воздух в коридоре, казалось, сгустился, вобрав в себя весь холод его воли. Его взгляд, холодный и оценивающий, скользнул по моим рукам, застывшим в беспомощном жесте, и задержался на моём лице ровно настолько, чтобы убедиться — слова достигли цели. — Первое. Ты сопровождаешь меня. Итачи выпрямился во весь рост. Плащ мягко свисал со скрещённых рук. Он не повернулся сразу, чтобы идти, дав мне время переварить услышанное. Мой взгляд инстинктивно рванулся в сторону. К Хидану. Он всё ещё стоял там, в десяти метрах от нас, прислонившись к стене, и смотрел на Итачи, а затем перевёл взгляд на меня. Наши глаза встретились на долю секунды. Я, наверное, выглядела потерянной. Хидан — кивнул. Один раз, резко, почти неуловимо, и в этом движении читалось: «делай, дура. Сейчас — делай». Я сразу же вспомнила его слова: «Так. Правила на ближайшее время. Никаких лишних движений. Никакого бунта. Говоришь «да, Итачи-сан», «как скажете, Итачи-сан». Делаешь, что говорят.» Да. Сейчас я должна максимально смирно и послушно себя вести. Хидан хуйни не скажет. Когда я снова повернула голову, глаза Итачи всё ещё были на мне. Он не двинулся с места. Он стоял, ожидая моего действия. Его молчание было громче любого окрика: «Ты сказала, что не понимаешь, чего я хочу. Сейчас я показал. Теперь твоя очередь показать, что ты это услышала.» Я кивнула. И этого оказалось достаточно. Итачи развернулся — плавно, бесшумно, как тень, отбрасываемая уходящим светом. Я последовала за ним, напоследок ещё раз раз бросив взгляд в сторону Хидана. Он сделал едва заметный жест подбородком в сторону Итачи, а затем лениво поднял руку, как на эстафете и сказал так, чтобы я прочитала по губам: — Иди, бодрись. Хуле. Удивительно, но эти слова поддержали меня. Не сентиментальной надеждой, а чем-то другим. Они были как пинок под зад, грубым и знакомым, возвращающим на землю. Я повернулась и шагнула вслед Итачи, который уже почти растворился в темноте арки. Его силуэт был чётким, но призрачным в колеблющемся свете факелов. Он не шёл — он скользил. Плавно, без малейшего усилия, будто его ноги не касались камня, а лишь на мгновение подтверждали контакт с реальностью, прежде чем оттолкнуться для следующего бесшумного перемещения. Его плащ не развевался, не бился складками. Он висел с его плеч мёртвым, тяжёлым полотнищем, цветом воронова крыла, лишь изредка шевелясь, как поверхность чёрного озера, задетая подводным течением. Алые облака на спине не пылали в полумраке — они тлели, как угли, затушённые пеплом. Каждый его шаг вызывал не взмах ткани, а лишь медленное, волнообразное смещение массы, будто плащ был частью его ауры, продолжением той нечеловеческой сдержанности, что исходила от него. Он не задевал стены, хотя шёл близко к ним. Плащ, казалось, сам отстранялся от грубого камня, не касаясь его, сохраняя ровно ту дистанцию, которую задавало движение его тела. Это была не осторожность. Это была абсолютная, отточенная до автоматизма эффективность. Ничего лишнего. Ни одного случайного движения, которое могло бы выдать присутствие звуком или мимолётным касанием. Итачи остановился так же внезапно, как и пошёл, без предупреждающего замедления. Он стоял лицом к тёмному проёму на развилке коридоров, не оборачиваясь, его голос прозвучал ровно и бесстрастно в каменной тишине: — Второе. Твоя задача на сегодня — наблюдать. Молчать и наблюдать за всем, что я делаю. Как хожу, как дышу, как оцениваю пространство. Вечером ты устно опишешь три мои привычки, которые заметила. Не интуитивно — а те, что можешь подтвердить повторяющимися действиями. Он выдержал паузу, позволяя инструкции просочиться в сознание, превратиться из слов во внутренний приказ. — Начинай наблюдение сейчас. Первая привычка: я всегда оставляю между собой и стеной пространство, достаточное для разворота. Почему? И мы снова продолжили движение. По дороге я разглядывала мерцающие факелы, сами стены, на которых они висели, и пыталась сопоставить этот паттерн поведения Итачи с какой-то причиной. И у меня появилась догадка. — Потому что… — неуверенно начала я, — у вас клаустрофобия? Итачи на мгновение остановился. — Нет… — его голос было ровным, но с новой, еле слышной хрипловатой нотой вроде усталого признания неисправимости мира. — Потому что шиноби, прижатый к стене, не может контратаковать, отступить или использовать дзюцу. Это не фобия, а элементарное правило выживания, которое ты, судя по всему, инстинктивно игнорируешь, прижимаясь к стенам в панике. С осознанием собственной тупости я молча кивнула его спине, сжимая кулаки так, что ногти впились в ладони. — Поняла, — выдохнула я, и это было даже не перед ним, а констатация факта самой себе. Итачи, казалось, даже не ждал этого «поняла». Он просто продолжил, как если бы паузы и не было, его голос снова стал абсолютно плоским, инструктирующим: — Теперь — наблюдай и запоминай. Следующий паттерн: перед поворотом я всегда смотрю сначала вниз, на пол у основания стены. Определи почему. Я принялась обдумывать это, закусив губу. Прошло несколько долгих минут нашего беззвучного движения, прежде чем в голове сложилась хоть какая-то внятная цепочка. — В нашем мире это назвали бы паранойей, — наконец произнесла я, больше думая вслух, чем отвечая ему. — Но здесь... С точки зрения физики, у основания стены — самый густой угол тени, самый острый угол обзора. Для шиноби это значит, что если кто-то прижался к полу за углом, его ноги или силуэт покажутся первыми именно оттуда. Наступила короткая пауза. Когда Итачи заговорил снова, в его голосе прозвучало нечто, отдалённо напоминающее... интерес. — Хорошо. Ты начала использовать логику, а не эмоции. Это прогресс. Теперь следующий вопрос: если ты обнаружила угрозу в этой тени — что является твоим следующим действием? Не моим. Твоим. Продумай алгоритм, пока мы идём. Мы продолжили движение. Я погрузилась в размышления, пытаясь построить в голове хлипкую последовательность: Увидела ноги? Кричать? Нет, крик демаскирует. Отпрыгнуть назад? А если сзади... Мысли путались, натыкаясь на пробелы в знаниях. Я так сосредоточилась на этом внутреннем лабиринте, что почти перестала замечать окружение. Затем снова глянула на пол, словно стараясь найти какую-то взаимосвязь, и тут увидела, что у меня развязаны шнурки. — Итачи-сан, подождите! Он остановился. Замер, словно каменное изваяние, в трёх метрах впереди, позволяя мне нагнать его на своих условиях. Я чуть отошла к стене, облокотилась на неё холодной ладонью для равновесия и, присев на корточки, стала завязывать кроссовки. Пальцы дрожали, делая простой узел задачей на выносливость. Два раза вокруг, петля, протяжка... Наконец-то. Я встала, расправила кимоно, сделала шаг вперёд, чтобы догнать Итачи, и — Что-то схватило меня за одежду. Резко, неожиданно, с коротким звуком рвущейся ткани. Я замерла на полшаге, чувствуя, как что-то цепко тянет меня назад, за левый рукав. Паника вспыхнула мгновенно, как сухой спирт. В голове пронеслись обрывки вчерашних кошмаров: шевелящиеся стены, липкие щупальца из темноты. — А-а! — вырвалось у меня, и я дёрнулась вперёд, пытаясь вырваться. Ткань натянулась болезненно. — Итачи-сан! Итачи подошёл ко мне, чтобы оценить обстановку. Его тень легла на меня, блокируя трепетный свет факела, а его взгляд был прикован к месту, где рукав моего кимоно зацепился за острый, кривой выступ старой железной скобы, вмерзшей в каменную кладку — вероятно, остаток от давно сгнившей двери или светильника. Итачи наклонился надо мной. Я замерла, вжавшись в стену, чувствуя, как его плечо почти касается моего. Его плащ мягкой тяжёлой волной накрыл мне ноги, отрезав путь к отступлению. Затем рука, быстрая и точная, мелькнула в воздухе. Аккуратным движением он высвободил натянутую складку, провёл пальцами по краю скобы и освободил ткань, затем отпрянул и посмотрел на меня. — Прежде чем рваться наутёк, определи природу захвата. Слова повисли в воздухе, и я почувствовала, как по мне прокатывается волна ледяного, тотального стыда. «Да это нелепо!» Я стояла, вжавшись в стену, а напротив, в двух шагах от меня, стоял он. Учиха Итачи. Тот, кто сейчас буквально на моих глазах превратил мой панический ужас в банальный бытовой инцидент. А он смотрел, смотрел на меня тем самым аналитическим взглядом, подмечая каждую деталь. — Поняла! — пробормотала я. — В следующий раз не буду никуда рваться, а просто отцеплю одежду от железяки. Итачи медленно приподнял бровь. Это был жест холодного, почти клинического удивления. — «Следующий раз»? — повторил он, и в его ровном голосе прозвучала лёгкая, но убийственная нота. — Его не должно быть. — В следующий раз, — начала я, цепляясь за первую пришедшую в голову мысль, которая хоть как-то звучала как решение, — мне надо надевать не кимоно, а футболку. — Футболку... — слово в устах Итачи прозвучало чужеродно, почти абсурдно. — И что это, по твоему мнению, изменит? — Ну... не будет таких широких рукавов. Ничего не зацепится, — выпалила я, чувствуя, как слова несутся вперёд, опережая мысль. Раз уж началось, надо продавить свою правоту. — И дело не только в этом! Материал — это высокотехнологичный синтетический полимер. Он дышит, отводя влагу, и сохраняет тепло, когда нужно. Он тянется в четыре раза, не теряя формы, и не мнётся. Его можно носить неделю в походе, а потом просто прополоскать в ручье — и он высохнет за полчаса. На нём не заводится плесень, он устойчив к кислотам и не выцветает на солнце! Я сделала шаг вперёд, увлечённая своим спичом. Это был гимн достижениям текстильной промышленности, прочитанный в подземелье ниндзя. — А швы! — воскликнула я, будто открывая главный козырь. — Плоские, бесшовные технологии. Ничего не натрёт, ничего не давит. И вес! Он почти невесомый. Представьте, насколько легче двигаться, когда на вас не десять слоёв тяжёлого шёлка и холста, а один — умный и функциональный! Будто вторая кожа! Я замолчала, запыхавшись. В моих глазах горел огонь адепта, проповедующего светлую веру в хлопок с эластаном и полиэстер. В сыром, пахнущем плесенью и старым камнем воздухе повисли слова о «бесшовных технологиях» и «устойчивости к кислотам». — «Вторая кожа», — повторил Итачи без интонации. Его взгляд медленно, как сканер, прошёлся от моего лица до рукава кимоно, зацепившегося за скобу. — Кожа, которую протыкает игла. Которая рвётся от ветки. Которая не скроет биение твоего сердца от сенсоров, настроенных на поиск живого тепла под безжизненным камнем. Которая не примет окраску мха и грязи, чтобы стать невидимой. Он сделал едва уловимую паузу. — Твоя «футболка» оставляет шею, ключицы, плечи открытыми. Одна стрела, один взмах кунаем — и защиты нет. Шёлковое кимоно под доспехом хоть немного гасит удар, цепляется за лезвие, меняет его траекторию. Твоя ткань — порвётся как паутина. — А водолазка, Итачи-сан? — не сдавалась я. — Водолазка. — Итачи произнёс это слово медленно, как бы примеряя его к реальности. — ...При плотном облегании действительно исключает зацепления и снижает шум. В операциях, требующих максимальной скрытности при проникновении через узости — вентиляционные шахты, расщелины, подземные коммуникации — она может дать преимущество. Аналогично — при длительном наблюдении в статичной позе, где любой шелест ткани демаскирует. Он замолчал, дав этому факту закрепиться, но в его глазах уже вызревал следующий, главный довод. — Однако это преимущество работает лишь до первого контакта. Она превращает любую, даже неглубокую рану от засечки или шипа, в рваную — ткань врежется в повреждение. Её сложно быстро снять для обработки раны. И она также становится ловушкой при огневом воздействии. Поэтому её использование — это осознанный риск. — Осознанный риск? — переспросила я, и в голосе послышался стальной отзвук его же интонаций. — Тогда давайте оценим риск кимоно. Оно даёт врагу десяток точек для захвата — за рукав, пояс, полу. Мешает скорости, создавая парусность и меняя центр тяжести. В бою каждый лишний сантиметр ткани — это задержка, по которой предсказывают движение. Оно впитывает яды, кровь, влагу, становясь тяжёлым гробовым саваном в длительной операции. Ваш шёлк цепляется за лезвие, когда оно уже достигло тела. Моя цель — не дать ему достичь. Через отсутствие того, за что можно ухватиться. Итачи слушал, не прерывая. Когда я закончила, в его тёмных глазах вспыхнул холодный, безжалостный интерес. — Хорошо, — произнёс он тихо, и это одно слово прозвучало весомее любой похвалы. — Ты перешла от защиты к нападению. От паники — к анализу. Это прогресс. Он сделал шаг в сторону, его взгляд скользнул по каменной кладке, будто проецируя на неё мои аргументы. — Твоя логика верна. Для одной цели. Для шпиона, диверсанта, убийцы из засады, чья миссия — проникнуть, нанести удар и исчезнуть, не вступая в прямой контакт. В этой парадигме твоя «экипировка» превосходна. Затем он повернул ко мне лицо, и в его взгляде появилась та самая, всевидящая глубина, которая напоминала о пропасти между знанием и опытом. — Но шиноби — не только шпион. Он — солдат на поле боя. Цель, которую нельзя избежать. Последняя линия обороны деревни. В открытом столкновении, когда пространство вокруг кишит врагами и джин-джутсу, твоя скорость и отсутствие точек захвата становятся несущественными. Важна живучесть. Возможность получить рану и продолжить бой. Свободная одежда, которую можно надрезать и стянуть с раны, даёт эту возможность. Твоя «вторая кожа», врезаясь в повреждение, усугубит его. Ты выбрала стратегию идеального первого удара. Я говорю о стратегии выживания в войне на истощение. Ты права в своей тактической нише. Но ошибаешься, возводя её в абсолют. Я задохнулась от возмущения. — А сами-то вы во что одеты, Итачи-сан? Не в шинобийское кимоно, а в футболку! Без лишних складок. Практически по моей схеме. Значит, вы на поле боя выбираете скорость и отсутствие точек захвата. Или это тоже — «узкая тактическая ниша»? Его взгляд скользнул вниз по своей собственной одежде, как будто он впервые увидел её со стороны. — Это не «футболка». Это вентиляционная сетка из металлизированной чакровой нити. Её назначение — рассеивать избыточное тепло от моего «Кагуцучи» и «Аматэрасу», чтобы я не сгорел изнутри, используя собственные техники. Она также является проводящим слоем для моего додзюцу. Её обтягивающая форма — не для скорости, а для плотного контакта с кожей, необходимого для терморегуляции. Я вскинула голову, возмущённая несправедливостью: — А мне тогда почему такую не дали? — Тебе её не дали по той же причине, по которой не дают малолетке в Академии взрывные печати высшего уровня. Её изготовление требует ресурсов клана и времени мастера-кузнеца, знакомого с техникой моего огня. Её ношение требует контроля чакры, в разы превосходящего твой текущий. Без этого контроля она либо бесполезна, либо, перегревшись, вплавится тебе в кожу. — Прекрасно. Тогда вернёмся к началу. Если ресурсы так драгоценны и их надо вкладывать с умом, то почему их тратят на заведомо неэффективное снаряжение? Почему шьют эти дорогие шёлковые кимоно, которые легко рвутся, цепляются и впитывают яды, вместо того чтобы наладить пошив той же простой, но функциональной одежды из доступных материалов? Я остановилась, чтобы перевести дух. Затем продолжила: — Потому что у вас нет даже базовых принципов бережливого производства! Нет стандартизации процессов! Вы шьёте каждый раз как в первый раз, тратя часы мастера на ручную вышивку, когда можно создать три лекала — для разведки, для боя, для маскировки — и штамповать основу, доводя её до ума под задачу! У вас нет Total Productive Maintenance для снаряжения! Итачи всё это время стоял совершенно неподвижно, как изваяние, лишь плащ Акацуки слегка колыхался от сырого подземного сквозняка. Скрещённые на груди руки были спрятаны в широкие рукава. Когда я закончила, он сказал: — Ты предлагаешь отличную систему для армии солдат. Мы — не армия. Мы — гильдия асов, каждый из которых — уникальное, капризное, сверхъестественное оружие. Эффективность нашего мира измеряется не экономией ткани, а тем, сколько вражеских деревень может уничтожить один шиноби в том снаряжении, которое раскрывает именно его дар. Я замолчала. Просто стояла, всё так же вжавшись в стену, и смотрела на него. Аргументы закончились. Итачи слегка склонил голову. Тень от низко надвинутой на лоб пластины с завитком Конохи легла на его лицо. — Интересно. Ты не просто возражала. Ты выстроила целую систему. Это — тактическое мышление. Пусть и применённое не к тому полю боя. Он медленно развёл руки, освобождая их из складок плаща. Этот простой жест внезапно приковал моё внимание. — Ты доказала, что можешь мыслить системами. Хорошо. Тогда создай систему. Не для нас. Создай её для себя. Ты — новый, уникальный, невозобновляемый ресурс со своими свойствами: научный ум, игнорирование барьеров, невидимая чакра, огненная стихия. Определи свою «идеальную броню». Не копируй кимоно. Не фантазируй о футболках. Проанализируй свои слабости, угрозы, свою манеру двигаться и думать. И предложи решение, которое будет эффективно именно для тебя. Потом его взгляд скользнул в сторону от меня — в глубь коридора. — Продолжим путь, — сделал несколько шагов от меня. Я отлепилась от стены и последовала за ним. Мы вошли в какой-то зал, и воздух ударил в лицо — тёплый, влажный, густой, с лёгким запахом серы и старого камня. Коридор резко оборвался, уступив место обширному подземному гроту. Сводчатый потолок, высокий и неровный, терялся в клубящемся наверху пару. Стены, всё такие же тёмные, были покрыты причудливыми наплывами минералов, которые блестели в тусклом свете редких светящихся мхов и грибков, цеплявшихся за щели. Отблески влаги на них переливались, как чешуя спящего дракона. Но главным были бассейны. Несколько естественных каменных чаш, выточенных веками, были наполнены водой, от которой поднимался лёгкий, стелющийся пар. Она переливалась молочно-бирюзовыми и изумрудными оттенками из-за растворённых минералов. Поверхность одного из ближайших источников была абсолютно гладкой, как зеркало, отражая дрожащий свет. Итачи остановился на краю самой большой чаши, его тёмный силуэт чётко вырисовывался на фоне клубящегося молочно-бирюзового пара. Он стоял, наблюдая за струйками воды, стекающими по древним наплывам камня, но его поза была не расслабленной. Он был подобен часовому в раю — прекрасное, но чужое место, которое он сканировал на предмет угроз с той же методичностью, что и грязные коридоры. Я замерла на пороге, поражённая. Тут я ещё не была. Дышащая теплом и светящаяся изнутри пещера казалась волшебной. — Ещё одни заброшенные горячие источники, — произнёс Итачи своим ровным голосом, нарушая очарование. Слова звучали как сухая справка, а не поэзия. — Тепло и пар маскируют тепловое излучение и частично — звук. Вода может использоваться для смыва следов, дезинфекции ран, а в долгосрочной перспективе — для выращивания съедобных водорослей или грибов в отстойниках. Это не курорт. Это стратегический объект с ограниченным ресурсом — чистой водой. Он обернулся ко мне, и его взгляд в мягком, рассеянном свете казался ещё более бездонным. — Идеальное место для первого практического задания твоего проекта. Оцени обстановку. Определи потенциальные угрозы в этом месте, которые неочевидны. И возможности, которые здесь есть — для тебя лично. Я оторвала взгляд от гипнотизирующей игры света на воде и посмотрела на Итачи. — А можно... я тут похожу же, да? — спросила я, и мой голос прозвучал тише, менее уверенно, чем во время спора. Итачи, не оборачиваясь, слегка кивнул. — Обзор местности — часть оценки. Действуй. Но помни о воде. В неизвестном источнике может быть всё, что угодно. Он сделал шаг назад, растворяясь в тени каменной колонны, но его присутствие оставалось ощутимым, как невидимая точка отсчёта в пространстве грота. Он предоставил поле для эксперимента, продолжая наблюдать. Это было одновременно и доверие, и проверка: смогу ли я, получив свободу, сохранить ту самую рассудительность, которую он только что во мне отметил. Я осторожно ступила на скользкий от влаги камень, медленно обходя край ближайшего бассейна. Моё внимание притягивали то блестящие прожилки минералов, то причудливые наплывы, похожие на застывшие волны. Я даже присела, чтобы рассмотреть странные радужные разводы на поверхности самой спокойной воды. Пар мягко обволакивал лицо, пахнул сыростью и чем-то древним, минеральным. И только отойдя на несколько шагов и бросив беглый взгляд на Итачи, замершего в тени, я внезапно осознала тишину. Только где-то капала вода, что-то тихо шуршало в глубине грота. Тишина была та самая, звенящая, которую навязывает присутствие кого-то, кто наблюдает и ждёт. Итачи ждал моего анализа. Я замерла, уже не глядя на красоту, а всматриваясь в неё с новым, непривычным фокусом. Так, как учил он. — Пар... — произнесла я наконец, голос звучал неуверенно, будто я пробовала на вкус новое слово. — Он всё скрывает. И... отражает свет по-другому. Здесь можно спрятаться. Или тебя могут не заметить, пока не подпустишь близко. Эхо моих слов ещё не растворилось в гуле падающих капель, когда зеркальная гладь воды передо мной взорвалась. С тихим, влажным хлюпом. Из бассейна выпрямилась фигура, слепленная из текущей, переливающейся воды. У неё не было лица, только смутные очертания головы и плеч, но две руки были чётко сформированы, и одна из них уже тянулась ко мне, быстрая и беззвучная, как удар хлыста. Адреналин вколотился в виски ледяным уколом. Я инстинктивно рванулась назад, но нога, поставленная на мокрый, покрытый слизью камень, отправилась в изящное сальто. Я рухнула на спину, больно ударившись локтем, но это падение, возможно, спасло мне жизнь — водяная лапа просвистела в сантиметрах над моим лицом. Итачи. Где Итачи? Мои глаза метнулись к тени, где он стоял. Там никого не было. Только камень и пар. Он исчез. Намеренно. Оставил меня наедине с этим. «Практика выживания», чёрт возьми! Водяной клон, не найдя цели, развернулся ко мне, побежал. Он перетекал по камню, оставляя за собой мокрый след. Мысли метались, как перепуганные птицы: дзюцу, чакра, печати... У меня ничего этого не было. Только тело, залитое холодным потом, и дикое, животное желание не дать этой холодной штуке дотронуться до меня. Он сделал новый выпад. Я откатилась в сторону, к стене грота. Спиной я чувствовала шершавые, влажные наплывы минералов. Клон снова приблизился, его водяная рука занеслась для удара или захвата. Вместо того чтобы отступать дальше, я, подчиняясь какому-то древнему, уличному дворовому инстинкту, резко присела и, опираясь на руки, со всей силы пнула ногой в край каменной чаши бассейна у его «ног». Из бассейна выплеснулась волна бирюзовой воды. Вода не причинила клону вреда, но на секунду смешалась с ним, исказив его форму. Он замедлился, будто теряя концентрацию. Этого было достаточно. Я вскочила, схватила с пола первый попавшийся под руку камень — тяжёлый, размером с кулак, — и, делая короткий замах от плеча, не целясь в «тело», швырнула его в ту самую гладь воды, из которой он появился. Камень шлёпнулся в центр бассейна с глухим булькающим звуком. И случилось неожиданное: водяной клон дрогнул, его очертания поплыли. Он был связан с источником! Не самостоятельное существо, а техника, поддерживаемая водой в этом конкретном бассейне! Клон, будто разгневанный, ускорился, сделав последний рывок. На сей раз у меня не было времени ни на камень, ни на манёвр. Он был уже в полуметре, его холодное «тело» источало ледяное дыхание глубин. И тогда я, стиснув зубы, шагнула навстречу. Если он сделан из воды... Вода держится поверхностным натяжением. Форму ей что-то задаёт. Вместо того чтобы уворачиваться от протянутой «руки», я влетела в него плечом вперёд, как врываешься в толпу, и, согнувшись, обхватила его посередине. Мои руки прошли сквозь холодную жижу, но я сжала их внутри этой массы изо всех сил, не пытаясь разорвать, а пытаясь смешать. Я закрутилась на месте, как волчок, таща эту бесформенную массу за собой, и со всей дури бросилась к стене, туда, где минеральные наплывы образовывали острый, кристаллический выступ. Я вогнала водяной клон этим выступом прямо в трещину в камне. Раздался звук лопнувшего пузыря. Вода хлынула на пол, смешавшись с обычными потоками, а острый выступ на секунду тускло вспыхнул бледно-голубым светом — остаточной чакрой? — и погас. Я отпрянула, тяжело дыша, с мокрыми насквозь руками и грудью, с бешено колотящимся сердцем. Вода на полу была просто водой. Из тени у дальней колонны вышел Итачи. Его лицо было бесстрастным. — Неэффективно, — произнёс он. — Ты потратила много энергии, получила мокрую одежду, которая теперь будет тянуть и холодить. И приблизилась к угрозе вплотную. Он подошёл к бассейну, куда я бросила камень, и показал на расходящиеся круги. — Но ты определила слабое место — связь с источником. И использовала среду для атаки, хоть и грубо. Это лучше, чем паника. Урок усвоен. Частично. — А что этот клон тут забыл вообще? — спросила я, оглядывая разлитую воду и снова обводя взглядом грот, уже с подозрением. — Вроде источники заброшены. Итачи не повернулся. Его взгляд был прикован к далёкой стене грота, где узор из минералов складывался в красивую картину. — Источники действительно заброшены, — подтвердил он ровным тоном. — Но территория — нет. Этот клон — автономная техника-сторож. Как механическая ловушка с вечной пружиной. Его активировало наше присутствие, нарушившее паттерн чакры в этом месте. Он наконец повернул голову, и его взгляд стал холодным и безжалостно логичным. — Его наличие отвечает на твой более ранний вопрос. «Зачем тратят ресурсы». Кто-то — клан, отдельный мастер, военное подразделение — когда-то счёл это место достаточно ценным, чтобы оставить здесь долговременную защиту. Значит, здесь есть что-то, что нужно охранять. Что-то, что не вода и не горячие камни. Задача изменилась, — заключил он. — Теперь мы ищем причину, по которой этот страж был всё ещё здесь. — Итачи-сан, — я провела ладонью по шершавому минеральному наплыву, напоминавшему застывший поток лавы. — А бывают клоны не из воды, а из огня? Вопрос повис в тёплом, влажном воздухе. Я сама испугалась собственной догадки, но логика подсказывала: если вода, то почему бы и не огонь? Итачи медленно повернулся. Его взгляд скользнул по моей руке на камне, затем метнулся к потолку, где клубился пар, и наконец остановился на тёмной расщелине в дальнем углу грота. — Огненный клон? Да, — произнёс он, и каждое слово звучало как отзвук далёкого взрыва. — Они существуют. Но для их создания и поддержания требуется источник пламени и постоянный, мощный расход чакры. Вода — пассивная среда. Она может сохранять форму, заданную печатью, долгие годы. Огонь... без постоянной подпитки он гаснет. И мы пошли дальше. Я пыталась ступать так же бесшумно, как Итачи, но мои шаги всё равно отдавались в ушах глухими шлепками по мокрому камню. Он же двигался, будто не касаясь земли, его чёрный плащ лишь изредка шелестел, сливаясь с шёпотом пара. Я заставляла глаза бегать не по красоте, а по деталям. Смотрела туда, куда смотрел Итачи, пытаясь угадать логику его взгляда. Вот он на секунду задержался на особенно густой струе пара, бьющей из узкой расщелины у пола. Я тут же представила, как из этой щели может вырваться не пар, а сгусток живого пламени. Моя рука непроизвольно сжала мокрую корягу, которую я подобрала по пути и теперь тащила за собой, как дубину. Вот Итачи замедлился у стены, где минеральные наплывы образовывали что-то вроде застывшего водопада из стеклянных слёз. Его взгляд скользнул по поверхности, будто ища несоответствие в текстуре, скрытый люк. Я прищурилась, пытаясь увидеть то же самое. Мне показалось, что один из «сталактитов» был слишком правильной формы, почти цилиндрическим. Ловушка? Датчик? Я молча указала на него подбородком. Итачи отрицательно покачал головой. Он изучал стену с наплывами вдали, его внимание было приковано к сложному узору трещин. Я же, всё ещё полная нервной энергии, которая не находила выхода, отошла к краю холодного, чёрного бассейна. Мне было не по себе от его безжизненности среди всего этого тепла. Я прислонилась спиной к шершавой стене, пытаясь унять дрожь в коленях, и почувствовала, как под ладонью камень слегка подался. Сердце ёкнуло. Это была плита, чуть меньше других, с почти невидимым швом. Всё ещё думая, что это просто камень, я из любопытства, с глупой отчаянностью человека, который уже прошёл через одну ловушку, надавила на него весом тела. Раздался низкий, скрежещущий звук, как будто каменные зубы сцепились где-то глубоко. Плита под моей ладонью ушла внутрь на пару сантиметров и тут же отъехала в сторону, бесшумно и плавно, открыв чёрный, бездонный провал в стене. Я ахнула и отпрыгнула назад, чуть не угодив в ледяную воду. Из открывшегося прохода пахнуло воздухом ещё более древним и сухим — пахло пылью, замшелым камнем и чем-то металлическим. — Итачи-сан... — выдохнула я, даже не оборачиваясь, зная, что он уже здесь. Он возник рядом мгновенно, видимо воспользовавшись шуншином. Его взгляд скользнул по мне, оценивая моё состояние, а затем устремился в чёрный прямоугольник входа. — Случайность, — констатировал он голосом, в котором я уловила тончайшую нить чего-то, что могло быть... одобрением? — Которая часто эффективнее планомерного поиска. Итачи наклонился у входа, не заглядывая внутрь, а изучая сам проём, его края, пол перед ним. Его рука мелькнула, и в темноту полетела горсть мелкой пыли с пола. Пыль повисла в неподвижном воздухе, не втягиваясь внутрь. Значит, нет тяги, нет активной вентиляции. И, скорее всего, нет датчиков движения на воздушном потоке. — Вход контролируемый. Скрытый, но не замаскированный под убийство первого вошедшего, — проговорил он, потом взглянул на меня. — Ты нашла дверь. Решай. Войти и узнать, что охранял страж? Или оставить тайну тайной и двигаться дальше по нашему маршруту? Я посмотрела в чёрный провал, потом на непроницаемое лицо Итачи. И в моей груди, поверх страха, что-то ёкнуло от жгучего, запретного любопытства. Боже, как же хочется узнать, что там! — Я хочу зайти туда и узнать, — сказала я, и слова вырвались быстрее мысли, обнажая чистое, детское любопытство, которое было сильнее всех уроков по тактике и риску. Итачи медленно кивнул, как будто мой ответ был единственно возможным в его расчётах. Он достал из складок одежды небольшую светящуюся палочку — неяркую, тусклую, дающую ровно столько света, чтобы не ослепнуть в темноте и не выдать себя за версту. Затем щёлкнул ею, и бледно-зелёное сияние озарило его профиль, сделав его похожим на призрака. — Правило прохода в неизвестное, — произнёс он, протягивая мне палочку. — Свет в левой руке, на уровне пояса. Он освещает ноги и пол на три шага вперёд. Правая рука свободна. Иди на расстоянии, равном длине этого коридора. Останавливайся на каждом шаге. Слушай. Не оборачивайся. Если услышишь мой сигнал — немедленно падай на пол и не двигайся. Я взяла холодную светящуюся палочку. Зелёный свет дрожал у меня в руках. Сделав глубокий вдох, я перешагнула порог. Тишина внутри была иной — абсолютной, гробовой. Воздух стоял неподвижный и сухой, пыльный. Мои шаги гулко отдавались от близких стен. Я шла, как он велел: шаг — пауза, прислушаться. Шаг — пауза. Зелёный свет выхватывал из тьмы грубый каменный пол, такие же грубые стены. Ни украшений, ни следов. Просто туннель. И тут я поняла. Итачи не последовал за мной. Я стояла посередине тёмного туннеля, сжимая в потной ладони холодную светящуюся палочку, и понимала, что за моей спиной теперь только тьма, а впереди — неизвестность, с которой я должна разобраться сама. Итачи дал мне выбор — войти или оставить тайну нераскрытой. Что ж теперь. Бежать назад, к нему? Или всё-таки идти вперёд? Я сделала глубокий, дрожащий вдох и шагнула вперёд. Отступать поздно. И я хочу узнать, что же так охранял водяной клон.