Глава 33. «Он тебя перепашет»

Зелёный свет химпалки в моей руке был жалким островком в океане чернильной тьмы. Он не освещал, а лишь выхватывал обрывки реальности: шершавый пол, влажную стену, собственную тень, пляшущую и уродливую. Каждый мой шаг отдавался эхом, которое сначала обгоняло меня, ударяясь о стены, а затем возвращалось — глухим, многоголосым шёпотом, будто кто-то шёл следом, старательно копируя мою поступь. Я замирала, прислушиваясь, сжимая химпалку так, что костяшки пальцев белели. Тоннель сужался. Воздух стал гуще, запах сырости сменился запахом старого камня, пыли и чего-то острого, едкого — почти как озон после грозы. И вдруг свет от моей палочки, скользнув по полу впереди, не нашёл продолжения. Пол… оборвался. Я замерла в сантиметре от края. Сердце ушло в пятки. Осторожно, присев на корточки, я протянула руку вперёд, за край. Вниз уходили ступени, вырубленные прямо в скале, грубые, неровные. Они терялись в темноте всего через несколько метров, но не это заставило меня замереть. Со дна наверх пробивался свет. Слабый, рассеянный, мерцающий, как светлячки. Он лился снизу тусклым, фосфоресцирующим сиянием, подсвечивая клубы неподвижного пара, которые висели над самой лестницей. Это было похоже на вход в желудок какого-то гигантского светящегося чудовища. Я начала спускаться. Каждая ступенька была разной высоты, некоторые под ногой крошились, осыпая в бездну мелкие камушки, которые падали беззвучно, поглощаемые мягким светом снизу. Воздух менялся с каждым шагом. Сухая пыль сменилась влажной, тяжёлой прохладой, а затем — теплом. И запах... Запах стал сложным, насыщенным. Пахло расплавленным металлом, горьковатой серой, как от потухшей спички, и чем-то ещё — сладковатым и пряным, напоминающим запах грозы над нагретой сосновой корой. Свет нарастал. Он был не просто свечением — он переливался. Оттенки бирюзы, холодного изумруда и бледного золота играли на стенах лестничного колодца, которые здесь уже были не грубым камнем, а сглаженными, отполированными веками наплывами какой-то минеральной породы. Они блестели, как мокрая кожа дракона. И вот, последняя ступень. Я ступила на твёрдую, гладкую поверхность и замерла, как заворожённая. Передо мной открылась пещера в пещере. Небольшая, уютная, словно гигантский пузырь, оставшийся в скале после застывания магмы. И она вся светилась изнутри. Стены, потолок, даже пол в некоторых местах были покрыты причудливыми кристаллическими жеодами и жилами светящихся минералов. Одни мерцали холодным синим светом, другие источали тёплое золотистое сияние, третьи переливались всеми цветами радуги на изломах. Воздух дрожал от этого немого, подземного сияния. В центре зала, на естественном возвышении, лежала груда тёмных, почти чёрных слитков с матовым блеском, а вокруг, как дары неведомому богу, были разбросаны кристаллы, острые сколы обсидиана и причудливые ветвистые самородки, похожие на окаменевшие молнии. Это была не просто пещера. Это была сокровищница, природная мастерская, полная материалов, о которых любой инженер мог только мечтать. Мысль об оружии, о деталях, о возможностях — пронеслась вихрем, на секунду затмив даже страх. Я прошла вглубь этой пещерки. За грудами самородков, у дальней стены, на плоском камне, похожем на алтарь, лежала аккуратная, невысокая стопка со свитками. Интерес зажёгся внутри ярче любого минерала. Кажется, эти самородки и свитки — и есть то, что так охранял водяной клон. Шаги по светящемуся полу были бесшумными. Я остановилась перед камнем-алтарём, и дыхание перехватило. Свитки выглядели древними, но ухоженными. Кожа была тёмной и гладкой, металлические застёжки не тронуты ржавчиной. Я осторожно взяла верхний свиток. Я развязала шнурок, и свиток с тихим шуршанием развернулся в моих руках. На пергаменте чёрной тушью были схематично нарисованы руки, сложенные в различных печатях. Линии чакровых потоков были обозначены синими стрелками, сгущавшимися в облако пара. Вверху жирными иероглифами красовался заголовок: «Техника Кипящего Тумана: управление водяным паром». Мой взгляд скользил по строчкам, выхватывая детали. Это техника представляла из себя, как я поняла, обжигающий пар, разрывающий плоть изнутри. В примечаниях на полях чьим-то острым почерком было нацарапано: «Не туман иллюзии, но туман, пьющий тепло и оставляющий на коже волдыри. Молчаливый убийца в сырую погоду». «Ну нихрена себе, — выдохнула я про себя, и свиток в руках вдруг показался не просто интересным, а смертельно опасным. — Что это за техника такая?» Мой взгляд метнулся от свитка к безмолвным светящимся стенам, к грудам странных минералов. Уж не слишком ли всё это — лёгкая добыча? Один-единственный клон у входа для такого? Странно. И эта техника… Видимо, здесь, в этих горячих источниках, существовал какой-то клан. Клан… воды? Водяного пара? Туманный? Ладно, посмотрим, что тут ещё есть. Я осторожно положила первый свиток на камень и потянулась за следующим. Развернула его. Иероглифы здесь были угловатее, рисунки печатей — более основательными, тяжёлыми. «Техника Каменной Стены: мгновенное воздвижение барьера». Описание печатей — пять коротких, мощных последовательностей, заставляющих грунт сгребаться и сплавляться в плотный, шершавый щит высотой в два человеческих роста. В примечании мелко: «Эффективна против залпов сюрикенов, слабых дзюцу. Не держит направленный взрыв или тайдзюцу». Я потянулась к третьему свитку. Пергамент был испещрён стремительными, яростными штрихами. «Техника Огненных Змей: создание управляемых жгутов пламени». Это были извивающиеся, живые потоки, способные преследовать цель, обвивать её, сжигать дотла. Внизу было написано: «Пламя должно грызть, как голодный зверь, а не жечь, как костёр.» «Э, а это что такое получается?» — мысль застучала в висках с нарастающей тревогой. Техники разных стихий. Разных кланов, судя по почерку, оформлению, подходу. Водяной пар, каменная стена, огненные змеи… И тут до меня дошло. Это не архив какого-то одного клана, это собрание техник различных кланов. Кто-то — может, целая группа предприимчивых шиноби — скрывалась здесь, в этой глуши, под прикрытием геотермальной активности, которая маскировала чакровые всплески. И они не просто скрывались. Они пиздили чужие техники. Собирали, изучали, может, даже комбинировали. А теперь я всё это заберу себе. Руки, чуть дрожа от лихорадочного нетерпения, заработали быстро и аккуратно. Я осторожно свернула свиток с огненными змеями, подхватила остальные — и сложила их в аккуратную стопочку. Затем наклонилась, чтобы взять стопку… И в этот самый миг мимо моего лица, в сантиметре от виска, со свистящим шипением пролетела огненная стрела. Воздух разрезала волна обжигающего жара. Я застыла в полусогнутой позе, а затем медленно, преодолевая оцепенение, выпрямилась и обернулась. В десяти метрах от меня, в проходе, ведущем к лестнице, стояли четыре пылающих стража. Они были скульптурами из живого огня, отлитыми в подобие человеческих форм с пугающей, совершенной точностью. Их силуэты колыхались, как марево над раскалённым песком, но контуры — плечи, торс, ноги — сохраняли зыбкую стабильность. «Огненные клоны», — мгновенно поняла я. Они смотрели на меня. Не глазами — у них не было глаз, только две пылающие пустоты на месте лиц. Но их внимание было осязаемым, тяжёлым, как давление перед ударом молнии. Оно скользило по моей фигуре, оценивая, замеряя расстояние, и на мгновение — на стопке свитков в моих руках. В гуле, исходящем от них, прозвучала едва уловимая нота, похожая на шипение масла на раскалённой сковороде. «Мне пиздец», — пронеслась в голове холодная, отточенная мысль. Клоны двинулись. Не спеша, синхронно, как хорошо смазанный механизм. Они плыли над самым полом, оставляя за собой тлеющие следы на камне. Один пошёл направо, другой налево, ещё двое — прямо, на сближение. Они собрались меня окружить. Мне конец. И тут в голову, сквозь ледяной туман паники, пробилась одна мысль. Безумная. Сумасшедшая. Не основанная ни на чём. Я сделала вдох и заставила тело расслабиться. Плечи опустились, руки, всё ещё сжимающие свитки, разжались чуть-чуть. Даже попыталась выжать что-то вроде улыбки узнавания старого знакомого. Я отключила режим бегства, просто стоя на месте и позволяя огненным стражам приблизиться. Всё своё внимание, всю дрожащую волю я вогнала внутрь, в ту самую тёмную, неопознанную глубь, где должна была спать моя чакра. Полностью сконцентрировалась, моля всех богов во вселенной о том, чтобы мой план сработал. Наконец клоны подошли вплотную, образовав вокруг меня тесное, раскалённое кольцо. Жар был невыносимым, воздух выгорал, в глазах начинало темнеть, и я видела, как пламя колышется в сантиметрах от моего лица, как с их тел срываются языки, жадно лижущие воздух рядом с моими волосами. Они смотрели на меня, молча, ожидая. Представление — начинается. — Эй, ребят, огненные, — сказала я, и голос мой не сорвался, а прозвучал на удивление ровно, почти задушевно. — Вы чего? Один из клонов, стоящий прямо напротив, слегка склонил свою пылающую голову. Другой повернул её к соседу. Между ними пробежала почти что немая искра замешательства, короткая пауза в исполнении программы. Мол, чего? Она ещё и разговаривает? — Я же своя! — воскликнула я уже громче, с актёрской обидой. Затем, двигаясь плавно, чтобы не спровоцировать, я наклонилась и положила стопку свитков обратно на камень-алтарь. — Я не враг. Смотрите! Я выпрямилась и медленно, очень медленно, протянула вперёд пустую ладонь. И вдруг воздух над ней задрожал и заискрился, и прямо в середине ладони вспыхнуло маленькое огненное пламя. Клоны замерли. Гулкий рокот пламени стих, сменившись тихим, удивлённым потрескиванием — и это было похоже на то, как шипят угли, когда на них капает вода. Четыре огненных стража остановились, будто по команде. Пламя, из которого они состояли, перестало яростно биться и стало ровнее, плотнее, словно они прищурились, чтобы разглядеть получше сиё явление. Один из них, что был ближе всех, медленно, будто нехотя, сделал шаг вперёд. Не для нападения — из любопытства. Он наклонил свою бестелесную голову, и жар от него обжёг мою руку. Мой жалкий огонёк затрепетал, но не погас. Из тела клона протянулся тонкий, гибкий язычок пламени и коснулся краешка моего огонька. Раздался тонкий, хрустальный звук. Мой огонёк на секунду вспыхнул ярче и стал с синим отливом. А язычок клона отдёрнулся, и на его кончике осталось жёлтое пятнышко, как метка. Остальные три клона тут же повернулись друг к другу. Между ними пробежала быстрая молния — не звук, а вспышки света: белая, синяя, оранжевая. Они словно переговаривались на своём огненном языке. Не словами, а цветом и жаром. Спрашивали: «Что это? Кто она?» И, видимо, не находили в своей простой программе готового ответа. Их угрожающее кольцо вокруг меня разомкнулось. Они больше не собирались меня жарить. Теперь они просто стояли и смотрели. В их безликом внимании не было злобы. Было настороженное, даже немного глуповатое недоумение. Затем, под их пристальным, пылающим взором я наклонилась к каменному алтарю. Пальцы, чуть дрожащие, аккуратно коснулись свитков. Я прижала их к груди и медленно выпрямилась. Жар от клонов сушил глаза, но я не моргнула. Подняла подбородок, глядя прямо в ту самую безликую пустоту, где у них должно было быть лицо. Надо закончить представление. — Парни, — мой голос прозвучал хрипло. — Мне тут торопиться нужно. Очень. Я сделала маленький, осторожный шаг в сторону, к тому зазору между двумя клонами, что казался чуть шире. Они не шелохнулись, лишь пламя на их плечах колыхнулось, словно от лёгкого ветерка. — Я к вам ещё зайду как-нибудь попозже, — бросила я через плечо, уже отступая к проходу. — Пока-пока! Я рванула прочь, и сзади тут же начался адский трэш. Тишину порвал не рёв, а какой-то обиженный, хриплый ВЖЖЖУУУХ!, будто здоровенную газовую горелку на полную включили. Моё «пока-пока» явно перевело их из режима «чтозанах» в режим «ахтыжбляяя!». Я не оглядывалась, но по спине, прямо по коже, полоснула волна такого жара, что аж мурашки побежали. Свет сзади стал не просто ярким — он стал злым, красно-оранжевым и подпрыгивающим в такт их бешеной топани. Воздух клубился и плавился, оставляя на каменных стенах стеклянистые подтёки. Треск и гул слились в один сплошной, оглушительный вой и наполнили туннель. От них звенело в ушах и подкашивались ноги. Огненные стражи неслись за мной, а я бежала от них что есть сил. Лестница впереди казалась спасением, но её ступени, такие же неровные и скользкие, как и на спуске, теперь были ловушкой. Я влетела на первую, и нога, не найдя опоры, подогнулась. С громким, отборным матом я шлёпнулась на камень, свитки едва не повылетали из рук. Боль пронзила колено, но позади уже нарастали оглушительный рёв и волна испепеляющего жара. «Вставай, дура, вставай!» — заорало внутри. Я вскочила, не чувствуя боли, и бросилась вверх, карабкаясь, цепляясь свободной рукой за выступы. Дышать было нечем — воздух выгорал. Наверху, в проёме, маячила щель, ведущая обратно в пещеру с источниками. Я рванула к ней, и в этот момент, не рассчитав в темноте, с размаху ударилась головой о каменный косяк. В глазах вспыхнули звёзды, и тошнотворная волна прокатилась от висков до самого желудка. Но инстинкт выживания был сильнее. Я, стиснув зубы от боли, просунулась в щель и оказалась в тёмном тоннеле. Надо закрыть за собой. Я с силой дёрнула на себя тот самый каменный выступ, что служил дверью. Раздался глухой скрежет камня по камню. Проход захлопнулся. На секунду воцарилась оглушительная тишина, нарушаемая только моим хриплым дыханием и приглушённым гулом с той стороны двери. Но тут я поняла нечто ужасное. Химпалка. Где химпалка? Я похлопала по карманам, по груди — пусто. Я потеряла её по дороге. Теперь вокруг была абсолютная, непроглядная тьма. Такая густая, что, казалось, можно её пощупать. Сердце упало куда-то в ботинки. А с другой стороны двери гул сменился на яростные, тупые удары. БУМ. БУМ. БУМ. Клоны бились о камень, пытаясь пробиться. И слышно было, как со всех концов пещеры внизу, из тёмных расщелин и других бассейнов, раздался ответный топот и шипение. Я потревожила не только этих четверых. Я потревожила всех. Я прошипела себе под нос и, прижимая драгоценные свитки к животу, поползла на ощупь по туннелю. Правой рукой я скребла по шершавой стене, левая была занята. Каждый звук, каждый шорох казался приближающимися шагами стражи. Темнота давила, сжимала виски. И вдруг впереди разлилось тусклое, дрожащее сияние факелов. Воздух снова стал влажным и пахнул серой. Свет! Я рванула к нему, вылетев из узкого прохода в знакомый зал с источниками, и чуть было не натолкнулась на Итачи, который стоял у входа. Он ждал. И появилась я, вся в копоти, с расширенными от ужаса глазами. — Итачи-сан, бежим!!! — закричала я, не видя и не соображая ничего, кроме необходимости немедленно оказаться как можно дальше отсюда. Затем схватила его за руку чуть выше запястья и побежала, потянув его за собой. Так мы и побежали: я впереди, таща его, как буксир неуклюжую баржу, а он — за мной, сделав два-три быстрых, не по-человечески лёгких шага, чтобы войти в ритм и не терять равновесия. Плащ взметнулся за ним, а мокрые подошвы моих кроссовок и его сандалий отбивали по камню сбивчивую, торопливую дробь — мою иррациональную, его — странно синхронную, будто он машинально подстроился под ритм этого абсурдного бегства. Мы промчались так метров десять — вспышка совместного, нелепого движения в полумраке пещеры. И тут его рука в моей хватке стала неподвижной точкой опоры, якорем, врезанным в самую толщу скалы. Я дёрнулась вперёд по инерции и чуть не полетела через голову, но он даже не пошатнулся. Я обернулась и снова потянула его за собой, уже почти повиснув на его руке. — В чем дело? — спросил Итачи. Голос был ровным, но в нём появилась лёгкая, стальная нотка — не терпения, а потребности в данных для оценки угрозы. — Они идут за нами! — выпалила я, тыча пальцем в сторону пещеры. — Кто? — его взгляд стал острее. — Целая толпа! — Шиноби? — уточнил он, и всё его тело едва заметно напряглось, готовое в любой миг сложиться в боевую стойку. — Нет! — я замотала головой, чувствуя, как слова путаются. — Огненные! Итачи медленно поднял бровь. Он смотрел на меня так, словно я только что сообщила, что нас преследует стая летающих свиней. В его тёмных глазах отразилось недоверчивое, холодное недоумение. — Огненные клоны, — выдавила я, видя, что он не понимает. — Ты уверена? — спросил он, и в его ровном голосе послышался лёгкий, но явный скепсис. Он мысленно сверял информацию с известными ему фактами, и они не сходились. — Да! — выпалила я. — Огненные клоны не могут активироваться автономно в подобной среде на долгий срок, — произнёс Итачи с бесстрастной убеждённостью учёного. — Как я говорил ранее, для их поддержания требуется постоянный и мощный источник чакры. — Итачи-сан, я клянусь! — мои пальцы вцепились в его рукав, будто пытаясь вложить в него свою память о том ужасе. — Это точно были огненные клоны! Они как статуи из живого пламени! И они двигались! Итачи посмотрел на мою руку на его рукаве, потом медленно перевёл взгляд на моё лицо, изучая его с хирургической тщательностью. Сначала в его глазах читался скепсис, но затем, по мере того как он анализировал мою искреннюю панику, он сменился холодным, пробуждающимся интересом. — В таком случае, — произнёс он ровно, — это аномалия. Автономные огненные клоны, существующие в среде, для этого не предназначенной. Если твоё наблюдение верно, то они жёстко привязаны к месту активации. Твой побег за пределы зоны источника, вероятно, выполнил их основную задачу — отражение вторжения. Беспокоиться о преследовании не стоит. Он сделал паузу, прислушиваясь. Из глубины коридора не доносилось ничего, кроме привычного гула воды и потрескивания факелов. — Однако сам факт их существования требует объяснения, — продолжил он, и его взгляд стал отстранённым, аналитическим. — Опиши место. Детально. Я собралась с мыслями. — Там было жарко, как от печки. Всё светилось: стены, потолок, даже пол местами. Синим, зелёным, золотым. И были кристаллы, жилы какие-то. И пар. И пахло серой и озоном. Итачи слушал, не перебивая. — Геотермальный очаг, — заключил он. — Концентрированная энергия земли. Место силы. — Его взгляд стал острее. — Стабильный, мощный и безличный источник. В такой среде сложная техника, даже огненная, могла бы существовать автономно, питаясь от самого места. Это объясняет клонов. — И началась череда логичных вопросов. — Ты вступала с ними в бой? — Нет, — я отрицательно помотала головой. Итачи помолчал мгновение. — Использовала уворот или маскировку? — Нет, — снова покачала я головой. — Тогда, возможно, технику, сбивающую с толку? Гендзюцу? — Нет! — вырвалось у меня громче, чем я планировала. Наступила микроскопическая пауза. Казалось, Итачи был озадачен. — Они проигнорировали тебя как пустое место? — прозвучала его последняя догадка. — Да нет же! — воскликнула я. — Они наоборот смотрели на меня в упор! Подошли и разглядывали! Снова тишина. Он просто смотрел на меня, и в его взгляде шла титаническая работа — отбрасывание всех неработающих гипотез и столкновение с чистым, необъяснимым фактом. — Тогда каким образом ты осталась цела, вынесла материальные ценности и спровоцировала массированную активацию всей системы охраны? Я развела руки в стороны, затем постучала указательным пальцем по виску, словно стучалась в невидимую дверь к здравому смыслу. — Я обманула их. В данном контексте мои слова прозвучали почти сюрреалистично. Итачи медленно скрестил руки на груди. — Обманула? Автономных стражей? — В его голосе появилась та самая, легкая, но невероятно выразительная нота, требовавшая объяснений. — Каким образом? — Сделала вид, что я тоже клон, — ответила я. — Потом огонь зажгла. Из руки. Он медленно, почти незаметно, склонил голову набок. — Ты знаешь технику огненной ладони? — Нет, — я покачала головой. — Тогда что за техника? — Не знаю, — пожала плечами. — Какие печати ты использовала? — Итачи-сан, никаких. — Без печатей. Огонь. Прямо из руки, — его голос был ровным, но в нём теперь звенела струна напряжения, как перед ударом меча. — Это невозможно. И тут меня пронзила мысль: «Погодите… а ведь и правда невозможно. В мире шиноби без печатей нет техники. Именно они направляют чакру, превращая её в огонь, воду или иллюзию. А я благополучно об этом забыла и просто создала огонь без всего этого». *** Факелы в коридорах уже не бросали пляшущих теней — они просто тускло мигали, отмечая наш путь обратно. А я тащила свою добычу, прижимая свёртки к груди так, будто это были не хитрые техники, а золотые слитки (хотя что ценнее — это ещё нужно поспорить). Внутри распирало странное чувство — смесь гордости дикаря, принёсшего в пещеру мамонта, и триумфа первокурсницы, списавшей на «отлично» у самого строгого препода. Получилось же, сволочи! Смотрите, чё я нашла! Я даже походку подстроила под эту важность — плечи расправила, шаг увереннее сделала. Ну а что? Всё по-честному: нашла, не сожглась, вынесла. Пусть Итачи бубнит там про «нарушение систем» и «пустоту», а у меня в руках — осязаемый результат. В голове, кстати, до сих пор крутились его слова: «Это ломает систему. Целиком». «Ты уверена, что это был огонь?» «Без печатей невозможно активировать дзюцу». «Необходимо будет провести эксперименты». Мы вышли из зоны источников в знакомые, сухие коридоры главного убежища. Вопрос «Куда мы идём?» вертелся на языке, горячий и навязчивый. Но тут же всплыла картинка: Хидан, хватающий меня за плечи, его перекошенное от серьёзности лицо. «Говоришь «да, Итачи-сан», «как скажете, Итачи-сан». Делаешь, что говорят. Не умничай». А потом — сам Итачи, его голос в темноте коридора, холодный и окончательный: «С этого момента решения за тебя буду принимать я... Твой путь к пониманию лежит через прекращение попыток это понять и через простое выполнение». И его решение, судя по всему, заключалось в том, чтобы свернуть в знакомый боковой тоннель и остановиться у двери в свою комнату. Мозг выдал короткую, паническую цепочку: «Стоп. Его комната. Почему его? Почему не моя? И зачем? Мы же уже вышли из пещеры, могли бы разойтись. А что, если он собирается сейчас наказать меня?» Я застыла в двух шагах от порога, чувствуя, как ладони, прижимающие свитки, становятся липкими от холодного пота. Итачи отодвинул дверь до конца и жестом, не оборачиваясь, указал внутрь. Жест был абсолютно однозначным. «Ну всё. Попалась, птичка. Раз уж влипла по уши, теперь получай.» Я сделала шаг вперёд, в темноту, чувствуя, как сердце колотится где-то в ушах. Итачи вошёл следом и закрыл дверь. В комнате было тепло и приятно пахло, а ещё, как всегда, было очень чисто. Здесь было уютно и хорошо находиться, но меня почему-то сковал страх. Я стояла, вжавшись в пол, ожидая дальнейшего развития событий. Итачи снял плащ, повесил, и каждое его медленное, точное движение было пыткой неопределённостью. Затем он прошёл к столику у стены и жестом указал на циновку перед ним. — Садись. Я сделала несколько неуверенных шагов вглубь комнаты и опустилась на указанное место, положив свёртки рядом. Пол под циновкой был твёрдым и холодным. Итачи не сел напротив. Он остался стоять, его фигура заслонила мерцающий свет, и его тень накрыла меня целиком. — Положи трофей на стол, — сказал он, и его ровный голос в давящей тишине прозвучал как ультиматум. — Мы начинаем. Я молча приподнялась с циновки, чувствуя, как каждый мускул напряжён до дрожи. В голове вертелся один и тот же вопрос, отбивая такт сердцебиению: «Что начинаем? Что начинаем? Что начинаем?» Но рот не открылся. Правила были ясны: выполнять, а не спрашивать. Я протянула руки, взяла свёртки — они казались невероятно тяжёлыми — и положила их на гладкую, прохладную поверхность стола. Звук, с которым кожа и пергамент коснулись дерева, был глухим и окончательным. Я отдернула пустые ладони, опустилась обратно на циновку и сцепила пальцы на коленях, чтобы они не тряслись. Итачи наблюдал за этим молча. Его тень, нависшая надо мной, не шелохнулась. Затем, беззвучно, он сделал шаг в сторону, обошёл стол и присел напротив меня. Свет свечи теперь падал на него по-новому, выхватывая из полумрака резкие, чистые линии. Две тонкие, почти графичные полосы спускались от нижних век по скулам, подчёркивая строгость и неестественную, почти скульптурную правильность черт. Он сидел напротив, и под его взглядом я чувствовала себя растерянным экспонатом под стеклом. Но затем, без слов, он наклонился в сторону, к тени за своим плечом, и вынес оттуда небольшой поднос. На нём стояли две глиняные чашки, небольшой чайник и… три онигири. Аккуратные треугольники из риса, обёрнутые полосками сушёных водорослей, лежали на бамбуковом листе. Итачи поставил поднос не на высокий стол, а прямо на циновку между нами. Пространство, и без того сжатое, теперь было поделено ещё и этой простой, почти домашней едой. Запах слегка солёной водоросли и холодного риса тонкой струйкой вплелся в аромат сандала. — Ешь, — произнёс он, и это прозвучало не как предложение, а как команда начать следующую фазу наблюдения. Он взял одну чашку, налил себе чаю. Сам он онигири не взял. Он просто сидел, держа чашку в руках, и его тёмный, оценивающий взгляд теперь был прикован к моим рукам. Онигири. Блядь. Самая неудобная еда в мире для того, чтобы есть под прицелом. Его нельзя аккуратно наколоть палочками. Его нужно брать в руки. Рис может рассыпаться. Водоросль может отклеиться и болтаться неприличным лоскутом. Это был не ужин. Это был провокационный тест на мелкую моторику и контроль над смущением. Итачи ждал, будут ли у меня дрожать пальцы. Буду ли я ронять рис. Стану ли я, как последняя неряха, сгребать рассыпавшиеся зёрна обратно в ладонь. Я медленно протянула руку, выбрала онигири, который казался самым крепким. Рис был прохладным и плотным на ощупь. Я поднесла его ко рту, стараясь не смотреть на него, чувствуя, как крошки уже осыпаются мне на колени. Я откусила первый кусочек. Онигири было... божественно простым и невероятно вкусным. Прохладный, чуть солоноватый рис, хрустящая морская водоросль, а внутри — чуть сладковатая, тающая на языке маринованная слива. Вкус был настолько ярким и неожиданным после всего пережитого стресса, что я невольно, на полном автомате, выдохнула: — Ммм! Звук, короткий, почти детский и безмерно удовлетворённый, прозвучал в тишине комнаты с громкостью выстрела. Я тут же замерла с открытым ртом, и ужас медленно, ледяной волной поднялся от желудка к горлу. Боже. Боже, что я только что сделала. Я издала звук удовольствия. За ужином. Под его наблюдением. Как последняя идиотка. Мои глаза, широкие от ужаса, медленно поднялись на Итачи. Пламя отражалось в его тёмных глазах крошечными, живыми точками, но сами глаза оставались непроницаемыми — глубокими и бездонными, как ночное небо над пропастью. Чёрные волосы, ниспадающие ровными прядями, оттеняли бледность кожи, а расслабленная, но идеально контролируемая поза говорила о силе, сведённой до минимума, — как у хищника, который может оставаться неподвижным часами, не теряя ни грамма готовности. Итачи выдержал паузу, позволив моему смущению повиснуть в воздухе и достичь своего пика. Затем его губы — тонкие, с чёткими, почти резкими уголками — едва, на миллиметр, дрогнули. — Вкусно? — спросил он своим ровным, низким голосом. Я уткнулась взглядом в кусок онигири в своей руке, как будто в нём были написаны ответы на все вопросы мироздания. — М-м... нормально... — пробормотала я в сторону риса, чувствуя, как горят щёки, и сильнее сжала онигири, от чего с боку посыпались ещё несколько рисинок. Не в силах больше выдерживать этот взгляд и тишину, я судорожно, одним движением запихнула в рот всё, что осталось. Щёки набились до предела. Я тут же прикрыла рот ладонью, как бы пытаясь спрятать и сам факт еды, и своё перекошенное от неловкости лицо. Глаза стали ещё шире — теперь уже от паники, что я могу подавиться. Итачи наблюдал за этим несколько секунд, пока я бешено пыталась расправиться с рисом во рту. Затем медленно, с той же беззвучной плавностью, склонил голову набок. — Угроза была в онигири, — прозвучал его ровный, низкий голос, — или в моём вопросе? Вместо слов я медленно, почти незаметно, покачала головой. Сначала в одну сторону, потом в другую. Жест был неопределённым, потерянным. Он мог означать «не знаю», «ни в том, ни в другом» или просто «оставьте меня в покое». — Понятно, — произнёс он после короткой паузы. Затем протянул руку, взял чашку, стоявшую передо мной, и чайник, и спросил: — Будешь чай? Я к тому времени уже успела доесть онигири. — Да, буду, — тихо сказала я, кивая и неловко протягивая руку, чтобы придержать чашку, когда он наливал. Запах был горьковатым, травянистым — совсем не похожим на сладкие пакетики из моего прошлого мира. Я поднесла чашку к губам, сделав маленький, осторожный глоток, и пар ударил в лицо. Горячо. Горько. Но... нормально. По крайней мере, это давало мне занятие для рук и повод не смотреть на него прямо сейчас. Я сидела, согнувшись над чашкой, чувствуя, как тепло растекается по ладоням и как адреналин наконец начинает отступать, оставляя после себя пустую, дрожащую усталость. Итачи отпил из своей чашки, поставил её на циновку. Звук был мягким, но в тишине отчётливым. Потом его голос нарушил тишину, ровный и бесстрастный, как будто он комментировал погоду: — В твоём мире онигири — распространённая еда? Вопрос был таким простым, таким бытовым, что я на секунду растерялась. Я медленно подняла на него взгляд. Он смотрел не на меня, а на свою чашку, но всё его внимание было направлено сюда, ко мне. — Да… — тихо произнесла я. — Точнее не то чтобы. Но купить можно. Итачи кивнул, один раз, коротко, принимая информацию. — А чай? — спросил он, сделав ещё один маленький глоток. — Чай? — я сделала глоток из своей чашки. — Он повсюду. Его в нашем мире все пьют. — я замолчала, думая, что бы ещё сказать. — Есть зелёный, чёрный, травяной, есть в пакетиках, есть с добавлением сушёных фруктов. Итачи кивнул. Затем спросил: — В твоём мире принято есть одному, как сейчас, или чаще — в группах? Вопрос застал меня врасплох. Казалось бы, про еду. Но почему-то от него стало неловко. — Вообще по-разному, — сказала я, пожимая плечами и отводя взгляд к своей чашке. — Но в колледжах, институтах... да, там часто группами. В столовых, в кафешках поблизости. Шумно, тесно, весело. Итачи молча ждал, давая мне пространство, но его тишина сама по себе была вопросом. — А ты как делала? — спросил он наконец, и его ровный голос прозвучал в тишине комнаты с обманчивой мягкостью. Я замерла. Чашка в моих руках вдруг показалась очень тяжёлой. Я не ожидала, что разговор повернёт на меня лично. — Я?.. — вырвалось у меня, и голос прозвучал глупо, потерянно. — Я старалась не есть вместе со всеми. — Почему? — прозвучал вопрос. Я опустила глаза. Вот так вот сначала безобидные вопросы про чай задаёт, а потом лезет в душу. — Ну… это один из моих страхов, — промямлила я, сжимая на коленях складки кимоно, чтобы руки не тряслись. Тишина растянулась. Я чувствовала взгляд на себе, тяжёлый и оценивающий, как давление воды на глубине, и боялась поднять глаза. — Страх, — повторил Итачи наконец, и слово прозвучало в его устах как медицинский термин. — Связанный с публичным удовлетворением базовой потребности. Интересно. Тёмные глаза, в которых отражались пляшущие язычки пламени свечи, изучали меня с холодной, безоценочной интенсивностью. Казалось, он не видит меня — девушку в мятой одежде, а рассматривает схему, где мой страх был отмечен красным кружком. — А теперь сопоставим, — продолжил он, и его голос приобрёл оттенок методичного перечисления. — У тебя есть другой, не менее сильный поведенческий паттерн. Громкое, демонстративное нарушение других — часто куда более серьёзных — норм. Матерная брань на весь коридор. Вторжение в общую купальню. Принятие неизвестного вещества. Каждое слово падало на меня с весом неоспоримого факта. Было ужасно неловко. — В этих ситуациях страха нет. Вернее, он трансформирован. Рядом с этим страхом живёт его полная противоположность. Громкое, дерзкое нарушение всех мыслимых границ. И это тоже — ты. Итачи замолчал, его взгляд стал отстранённым, будто он смотрел не на меня, а куда-то внутрь, на саму эту нестыковку в своих расчётах. Две тонкие, почти графичные полосы, спускавшиеся от его нижних век, казались в этот момент особенно глубокими. — Мне многое понятно в этом мире, — произнёс он тише, и в его голосе слышалась смесь клинического интереса и непонимания. — Тактики, стратегии, слабости людей, их мотивы. Но это… этот разрыв в тебе — мне не понятен. Он снова сфокусировался на мне. Теперь его взгляд был тяжёлым, требовательным, лишённым всякой отстранённости. — Объясни эту диссоциацию, — попросил он. — Если тебе дорого мнение окружающих, почему ты ведёшь себя так, чтобы его гарантированно потерять? Если же оно тебе безразлично, почему ты паникуешь из-за такой мелочи, как приём пищи? Я, искоса глядя на Итачи, потянулась к чашке, сделала глоток уже остывшего чая, чтобы выиграть секунду. Горьковатый вкус вернул немного реальности. Он так напористо спрашивает. Как будто рвёт стены, чтобы добраться до фундамента. Хидан был прав. Был тысячу раз прав. «Он тебя перепашет». Не физически, а вот так. Сейчас. Сейчас он доберётся до самого дна, где ничего нет, кроме тины и страха. — Я... не знаю, — выдохнула я наконец. Слова вышли тихими, сдавленными. И это было правдой. Тишина в комнате стала абсолютной, если не считать тихого потрескивания фитиля. Итачи не торопился её нарушать. Он смотрел на меня, и в его взгляде шла та самая работа, которую предсказывал Хидан — копание, сопоставление, безжалостный анализ. — Ясно, — произнёс он, и это одно слово было тяжелее целой тирады. — Ты не знаешь себя. Он слегка наклонился вперёд, и свеча бросила на его лицо резкие тени. — Ты училась на... инженера по живым системам, — произнёс он наконец, с лёгкой, едва уловимой заминкой перед непривычным словом, но с абсолютной уверенностью в факте. — Способна держать в голове сложные расчёты, запоминать длинные цепочки формул, предсказывать поведение вещества. Твой ум острый. Он режет. Итачи сделал короткую, но ощутимую паузу. — Но при всём этом, — продолжил он, — тебе не хватает базового понимания простейших вещей. Ты не понимаешь даже собственного поведения и не видишь связи между страхом и агрессией, стыдом и бесстыдством. Мои глаза, бегающие в панике, наткнулись на чашку. На тёмную, почти остывшую жидкость внутри. — Итачи-сан... — мой голос прозвучал неестественно высоко, вырвавшись из пересохшего горла. — А вот этот чай... — я ткнула пальцем в сторону чашки, не глядя на неё. — Он... всегда такой горький? Или это... специально? Итачи взглянул на чашку, затем снова на меня. Его лицо оставалось бесстрастным. — Нет, — сказал он просто. — Это не специально. Он выдержал долгую, давящую паузу, в течение которой было ясно, что разговор о чае окончен, и он даже не собирается его поддерживать. Затем добавил: — Но твой вопрос — да. Он был специально. Чтобы избежать ответа. Его взгляд скользнул от моего лица к моим рукам, судорожно сжатым на коленях, а затем обратно. Мне казалось, он видит даже биение крови в висках. Затем Итачи медленно скрестил руки на груди. — Поэтому мы вернёмся к исходному вопросу, — произнёс он. Голос был низким, ровным, и от этого каждое слово обретало вес неоспоримого приказа. — И ты на него ответишь. Он выдержал паузу, в течение которой я успела лишь понять, что дыхание снова перехватило. — Почему, — начал он, растягивая вопрос, как палач проверяет остроту лезвия, — тебе легче быть объектом всеобщего, гарантированного осуждения за твой мат и твои выходки, чем объектом возможного, даже маловероятного, осуждения за неловкость за столом? «И правда, в чём прикол-то?» — подкатила к горлу тихая истерика. Я сама не понимаю всей этой моей диссоциации. Итачи требует прямого ответа. А мне и ответить-то нечего. А Хидан прав был, что Учиха будет ковыряться, пока не докопается. Убейте меня… сейчас такую херню скажу. — Итачи-сан, маты… эээ… — начала я неуверенно. — Это я просто привношу немного русской культуры в ваши тёмные коридоры. Глаз Итачи дёрнулся. Словно произошло какое-то короткое замыкание от такого наглого заявления. В его взгляде читалось: «Что за херню она несёт? Какая культура, Погребальская?» (если я конечно правильно прочитала). Потом его губы, тонкие и чёткие, едва заметно сдвинулись. — Нет, — произнёс он, на секунду закрывая глаза. — Нет, Вика. Ты не несёшь культуру. Он открыл глаза, и его взгляд был плоским, как поверхность отражающего зеркала, готового показать мне мою же глупость. — Ну тогда, может быть, несу свет просвещения? — предложила я, вытягивая губы уточкой, в отчаянной попытке выдать очередную дурацкую шутку за философское откровение. Хоть что-то, лишь бы не молчать под этим взглядом. Ну или потроллить хотя бы. Итачи медленно моргнул, один раз, как будто перезагружая восприятие после моей фразы. — Блестящая теория, — произнёс он без тени улыбки, но с такой ледяной ясностью, что слова звенели, как льдинки. — Но ошибочная. — Все ошибаются, Итачи-сан, — безнадёжно пробормотала я. — Все ошибаются, — повторил он, ловя мой взгляд. — Но не все ошибки ставят под угрозу миссию и собственную жизнь. Твои — ставят. И у каждой ошибки есть причина. Он отставил свою чашку, скрестил руки на груди и уставился на меня так, будто я была сложной, но досадно нечитаемой картой местности. — Мы начали с простого вопроса. Почему тебе проще быть объектом открытого осуждения, чем возможного стыда? И вместо ответа я получил шутки и отсылки к культуре, которой здесь нет. — Он слегка наклонился вперёд, и пляшущая тень от его фигуры накрыла меня полностью. — Это не анализ. Это уклонение. Поэтому я задам вопрос иначе. В воздухе повисла напряжённая, звенящая пауза. — Какое конкретное событие или серия событий в твоём прошлом сформировали этот паттерн? Страх быть неидеальной на людях? Или, быть может, страх быть незамеченной? Меня словно ударило током. Он копал слишком глубоко, приближался к самым старым, самым тщательно закопанным ящикам в моей памяти. К тем школьным столовым, где меня обливали компотом, школьным коридорам, где мне ставили подножки, насмешкам одноклассников и тотальному одиночеству в группах... Паника, острая и слепая, сжала горло. Нет. Только не это. Не сейчас. Не с ним. Я отчаянно встряхнула головой, глазами выпрашивая пощады, которой не могло быть. — Итачи-сан... пожалуйста... это... это личное. Это моя личная проблема. Не надо лезть туда. Итачи медленно поставил свою пустую чашку на поднос. Звук был мягким, но в тишине — оглушительно чётким. — «Личная проблема», — повторил он, и слово «личная» прозвучало в его устах как приговор о моей наивности. — Нет. То, что ты называешь личным, здесь становится моим. Он не повысил голос. Но в тишине его слова обрели вес свинца. — Твоя паника, твой стыд, твои истерики — это сбой в системе, за которую я теперь отвечаю. И я буду устранять этот сбой с той же тщательностью, с которой разбираю вражескую технику. Ты боишься, что тебя увидят за едой? Прекрасно. Он внезапно отодвинул поднос с едой и плавным движением придвинулся ко мне. Теперь наши колени почти соприкасались. Его близость была не угрожающей, а неотвратимой. Он блокировал любое бегство, заполняя собой всё пространство. — С сегодняшнего дня ты будешь есть при мне. Каждый раз. До тех пор, пока твой страх не перестанет диктовать тебе. Ты будешь краснеть, потеть, дрожать — это неважно. Я буду наблюдать. И каждый раз, когда ты опустишь взгляд или сожмёшься, я буду спрашивать: «Что именно сейчас кажется тебе постыдным?» И ты будешь отвечать. Не «не знаю». Конкретно. Итачи наклонился чуть ближе. От него пахло сандалом и горьковатой полынью чая. Это было невыносимо интимно. — Это и будет твоим наказанием, Вика. Не боль. Не голод. А пристальное внимание к каждой твоей слабости. Я буду знать о твоём стыде и страхе больше, чем ты сама. Я буду видеть, какая мышца у тебя дёрнется первой. И когда ты, наконец, сможешь доесть миску риса, глядя мне в глаза без дрожи — только тогда это наказание закончится. Потому что это будет значить, что ты перестала бояться не еды. Ты перестала бояться, что я увижу тебя настоящую. А это — первый шаг к тому, чтобы перестать бояться себя. Он скользнул взглядом по моему растерянному лицу. — Что касается твоих матов, выпивки и прочего шума, — произнёс он. — Проблема не в них самих. Я вижу лишь проблему в потере контроля и уязвимости. Поэтому моё наказание — оно уже началось. Я буду наблюдать. За твоим стыдом за едой. За твоим порывом наорать. За твоим желанием спрятаться или, наоборот, привлечь внимание любой ценой. Каждый раз, когда ты будешь на грани этого рефлекса, я буду здесь. И я буду задавать один и тот же вопрос: «Что сейчас диктует твоё поведение — страх или расчёт?» В его тёмных глазах отразилось пламя свечи — два крошечных, безжалостных огонька. — Ты будешь ненавидеть это внимание. Тебе будет казаться, что я лезу тебе в душу, в каждую щель. И ты будешь права. Потому что пока ты сама не знаешь, что в твоей душе творится, эту работу буду делать я.