Глава 34. «Вечерние разговоры»

Его слова всё ещё висели в воздухе, тяжёлые и вязкие, как смола. Они заполнили комнату, вытеснив кислород. Мне казалось, я задохнусь, если не сдвинусь с места. Я сделала крошечное, едва заметное движение — попытку отодвинуться, подготовиться к бегству, которое уже стало физиологической потребностью. — Ну, я... я тогда пойду? — выдохнула я. Фраза прозвучала не вопросом, а мольбой, тоненькой и жалкой, потерявшейся в просторной тишине его комнаты. Итачи, сидевший напротив, не ответил сразу. Он просто посмотрел. Его взгляд — тёмный, всевидящий, лишённый всякой спешки — скользнул по моему лицу, уловил дрожь века, напряжение в уголках губ, готовых расплакаться. Он видел не просто слова. Он видел потребность сбежать. Он медленно отпил из своей чашки глоток остывшего чая. Поставил её на поднос. Звук фарфора о дерево был тихим, но чётким. — Нет, — произнёс он. Одно слово. Плоское, окончательное, не оставляющее места для иллюзий. — Не пойдёшь. Я растерянно посмотрела на него: — Но... я же уже всё съела, — пробормотала я, смущённо указывая взглядом на пустой поднос. — И чай допила. Вот. Итачи не ответил сразу. Только смотрел на меня тем бездонным, аналитическим взглядом, который, казалось, взвешивал не мои слова, а сам факт того, что я способна на такую мысль. На его лице мелькнуло что-то вроде тени. — Наивно, — произнёс он тихо. Затем взял свою чашку — ту, из которой пил — и, не сводя с меня тяжёлого, оценивающего взгляда, медленно допил из неё до дна. Один долгий, размеренный глоток. Затем поставил её на стол ровно напротив моей чашки. И только тогда он заговорил снова, его голос был низким и невероятно чётким во внезапно сгустившейся тишине. — Теперь я тоже «всё съел», — сказал он, глядя не на меня, а на эти две чашки, будто они были ключевыми доказательствами в деле. — И чай допил. По твоей логике, мне тоже следует уйти. Итачи сделал паузу, дав этой абсурдности осесть во мне. Его пальцы легли на стол с обеих сторон от его чашки, образуя рамку. — Но я остаюсь, — продолжил он, и каждое слово было похоже на тихий удар. — Значит, логика неверна. И причина нашего присутствия здесь другая. Его взгляд — тяжёлый, бездонный, лишённый всякой спешки — медленно пополз по мне. От дрожащих пальцев на моих коленях, к слишком быстро дышащей грудной клетке, к лицу, на котором, я чувствовала, уже заливались предательским румянцем щёки, и я опустила глаза. Тишина растянулась. Она гудела в ушах, смешиваясь с бешеным стуком сердца. Я ждала объяснений, сложной логики, очередного урока о паттернах поведения. Но объяснений не последовало. Вместо этого я услышала его голос. Он звучал ровно и безжизненно, но в самом тембре сквозила странная, густая бархатистость, от которой по спине пробежал холодок: — Причина в том, что я ещё не отпустил тебя. Я резко подняла голову. Не могла не поднять. Глаза сами распахнулись от этого немыслимого, обнажённого заявления, а рот приоткрылся. Итачи поймал мой взгляд. Его губы едва заметно двинулись. — Человек падает на землю, когда спотыкается, — негромко, но чётко произнёс он. — Вода течёт вниз. Солнце встаёт на востоке, — сделал паузу. — А ты остаёшься здесь, потому что я ещё не закончил. Это — законы. Неотвратимые. И ты не изменишь их. — Итачи не отводил от меня взгляда, и мне становилось мучительно неловко. — Можно топать ногами по полу и кричать, что пол не должен быть твёрдым. Но от этого он мягче не станет. Прими эту данность, как принимаешь тот факт, что ночь следует за днём. Его слова были отлиты в броню безупречной, леденящей простоты, но это не спасло мой инженерный ум от глубинного когнитивного диссонанса. Итачи смешал два понятия как одно, что в корне неправильно, так как человеческая воля не является постоянной величиной, как физический закон. Закон — это либо объективная, неизменная закономерность, вроде всемирного тяготения или второго начала термодинамики, либо установленная норма вроде уголовного кодекса. Их нельзя отменить желанием. Их можно только учесть в расчётах. А желание — это субъективное состояние. Это же всё равно что приравнять температуру чая к скорости света. И из этой кипящей каши из стыда, страха и профессионального возмущения на методологическую безграмотность, из этого когнитивного раскола, когда реальность насильно втискивали в неверную формулу, вырвалась фраза: — Итачи-сан, ваше желание — не закон. В комнате воцарилась тишина, внезапно ставшая вакуумной. Даже пламя свечи, казалось, замерло. Я сказала это. В лицо Учихе Итачи. Прямо вот так. Я имела в виду ошибку в терминологии. Но по лицу Итачи — точнее, по той ледяной, абсолютной неподвижности, что на него легла, — я поняла, что он услышал совсем другое. Он услышал: «Твоя воля надо мной не имеет силы. Ты не властен». — ...«Не закон»? — повторил он мои слова, и они в его устах стали тяжёлыми и острыми, как отточенный клинок. — Значит, ты не считаешь его обязательным для исполнения? Я увидела, как в его абсолютно неподвижных глазах что-то сместилось. Он не просто услышал неподчинение. Он услышал нечто, что, видимо, было для него ещё нестерпимее. Я словно нечаянно ткнула палкой в спящего дракона, приняв его за странный холм. — Нет, — замотала я головой, чувствуя, как слова путаются, но пытаясь в последний раз всё объяснить, вытащить нас обоих из этой ямы недопонимания. — Я не про обязательства... Просто ваши желания... они непостоянны. Изменчивы. Как и вы сами. Всего пять минут, и реальность уже меняется. Я хотела сказать: Вы — человек, а не сила природы. Вы — переменная величина в уравнении, а не константа. Но Итачи, видимо, этого не понял. — Значит, — произнёс он, и каждое слово падало, как капля ледяной воды, — ты полагаешь, что я не владею собой настолько, чтобы удерживать одну мысль в голове дольше нескольких минут? Услышав его ледяную переформулировку, я поняла, что попала в ловушку собственных объяснений. Нужно было срочно отступать, соглашаться, лишь бы погасить этот опасный блеск в его глазах. — Н-ну... — выдавила я, чувствуя, как предательская дрожь прокрадывается в голос. — Несколько минут можете, конечно... И тут же осознала, что это прозвучало как издевательство. Как будто я выдала ему срок годности его собственной воли. Я закусила губу, желая провалиться сквозь пол. Итачи несколько секунд просто смотрел на меня. Казалось, он мысленно перебирал все возможные реакции на такую реплику — от мгновенного возмездия до полного игнорирования. Затем он, не меняя выражения лица, медленно поднял руку и посмотрел на тыльную сторону ладони, как будто проверяя, не истекли ли те самые «несколько минут». — Значит, — произнёс он наконец, вернув взгляд на меня, и в его голосе впервые за весь вечер прозвучала едва уловимая, но безошибочная нота чего-то, похожего на сарказм, — нам следует поторопиться с этим разговором. Пока моя способность удерживать мысль не иссякла. Я сидела и смотрела на Итачи сквозь лёгкую дымку собственного отупения, и в тишине я вдруг с болезненной остротой осознала его близость. Свет единственной свечи золотил скулу, подчёркивая резкую, совершенную линию его челюсти. Тонкие губы были плотно сжаты, но не в гневе — в сосредоточенном, почти физическом усилии удержать что-то внутри: раздражение, недоумение, или то леденящее терпение, что было его оружием. Его чёрные волосы, ниспадающие ровными прядями, оттеняли бледность кожи, а тень от ресниц ложилась на щёки длинными, чёткими полосами. Он сидел неподвижно, но в этой неподвижности была напряжённая, живая сила, как у крупного хищника в момент перед броском. От него исходило тепло и едва уловимый запах сандала и дыма — и этот контраст с ледяным содержанием наших слов сводил с ума. Я сделала болезненный вдох, собираясь с мыслями, которые ускользали как вода из ручья, и внезапно икнула. Время остановилось. Даже пламя свечи затрепетало, будто она задохнулась от ужаса. Ик. Взгляд Итачи, тёмный и непроницаемый, скользнул по моему лицу, застывшему в маске вселенского ужаса. Идеальный изгиб губ, сильные линии челюсти и шеи замерли в безупречном покое, а исходящее от него тепло, смешанное с ароматом сандала, стало внезапно осязаемым и густым. На фоне этой скульптурной, абсолютно мужской завершённости моя жалкая икота прозвучала особенно громко и неприлично, как акт вандализма в священном храме. Да мне же прямая дорога в ад! Прямо сейчас, по экспресс-билету. Не через чистилище, не с остановками для осмысления — сразу в топку вечного позора. Потому что богам, наверное, скучно просто наблюдать за человеческими грехами вроде лжи или гордыни. Им подавай настоящее шоу! Вот смотрите, мол, эта особь умудрилась опозориться не где-нибудь там, а в радиусе метра от Учихи Итачи, существа, чьё самообладание делает буддийские статуи нервно курящими в сторонке. И тут, будто сам бог послал мне мысль — или тот самый демон, что уже упаковывал мои чемоданы в преисподнюю — я задержала дыхание, почувствовала, как прорывается икота, и, уже задыхаясь от напряжения, выпалила, глядя прямо в его лицо — в это совершенное, холодное и безупречное произведение искусства, в котором не дрогнула ни одна черта: — Итачи-сан... напугайте меня! И тогда на его лице — лице Учихи Итачи, которое было подобно лику каменного Будды, бесстрастно взирающего на суету смертных из-под век, тяжелых от знания всех возможных глупостей мира — на этом идеальном панцире невозмутимости появилась первая, едва заметная трещина. Я мысленно уже приписала на этот безупречный лоб невидимую, но отчетливую надпись: «Особо мне мозг не ебите», — как вдруг его левая бровь, та самая, что была высечена из мрамора полного презрения к человеческой иррациональности, медленно, почти невесомо, поползла вверх на миллиметр. Это было не движение, а смещение целой вселенской оси. Будда, услышавший от молящегося просьбу не о просветлении, а о том, чтобы его хорошенько напугали. В этом микроскопическом жесте заключалась вся философия абсурда: даже совершенное равнодушие не было готово к такому прямому, такому идиотски честному запросу на собственный ужас. Он медленно выдохнул, и его грудь под тёмной тканью сетки плавно опустилась. — Ты просишь… — он сделал едва заметную паузу, как бы пытаясь убедиться, не ослышался ли, и в этой паузе повисла вся парадоксальность мироздания, где просьба о страхе звучала как молитва. — Напугать тебя? Я, икнув, закивала головой, чувствуя, как этот кивок превращается в какой-то древний, шаманский ритуал самоуничтожения. — Мой испуг, — произнёс Итачи ровно, с той же интонацией, что используют для описания распада атомного ядра, — имеет последствия. После него одни плачут до тех пор, пока слёзы не начинают литься кровью. Другие сходят с ума, но это не буйное помешательство — это тихое растворение личности в пустоте, которая остаётся после. Третьи… — он сделал микроскопическую паузу, и в ней повисла бездна, — просто перестают бояться. Вообще. Ни боли, ни смерти, ни потери. И это, поверь, самая страшная из всех судеб. Поэтому не проси. К горлу подступила истерика. Ну не это я имела в виду, когда просила меня напугать! Я думала о чём-то вроде хлопка в ладоши, о резком звуке, о чём-то простом и земном — а Итачи — ниндзя, гений, убийца — говорит о вещах, от которых душа сворачивается в трубочку навсегда. — Господи, — захныкала я. — Итачи-сан, просто скажите «бу»! В комнате повисла тишина. Даже свеча, казалось, перестала потрескивать. Итачи замер. В его тёмных глазах отразилось абсолютное, неподдельное непонимание. Он медленно, очень медленно моргнул. Один раз. Веки опустились и поднялись с почти ритуальной плавностью. — … «Бу»? — переспросил он наконец. Односложный звук в его устах прозвучал чуждо и нелепо, как термин из забытого диалекта. Я смотрела на него — на это воплощение холодной, смертоносной красоты, застывшее в полумраке, — и пробормотала, и звучало это так искренне, что даже мне стало стыдно за собственную наивность: — Да… Просто так и скажите. Итачи не ответил. Я уже решила, что он просто не услышал, что его разум, как всегда, ушёл в какую-то свою, недосягаемую даль. Его взгляд на секунду стал отстранённым, будто он сверялся с каким-то внутренним, безупречным расчётом, где мои слова были лишь статистической погрешностью. Затем его правая рука, лежавшая на колене, просто исчезла. Не было взмаха, не было звука. Был лишь короткий, шипящий свист в воздухе у моего левого уха и глухой звук, от которого вздрогнула стена. Я медленно, с каменеющим от ужаса лицом, повернула голову. В тёмную деревянную панель, в сантиметре от моего виска, был вбит кунай. Чёрная рукоять была почти не видна в полумраке, но блестящее лезвие, глубоко ушедшее в дерево, всё ещё мелко вибрировало, издавая тихое, злобное жужжание — звук неугомонной, жаждущей плоти стали. От него пахло холодным металлом и внезапной, абсолютной смертью. Икота прекратилась. Мгновенно. Её вытеснила ледяная волна чистого адреналина. Я с перекошенным от ужаса лицом медленно повернулась обратно к Итачи. Что, чёрт возьми, он делает? Не этого же я просила! Не метательных снарядов рядом с моим мозгом, а простого, дурацкого звука! Он не изменил позы. Сидел всё так же прямо, почти небрежно откинувшись, одна рука всё так же покоилась на колене, будто и не шевельнулась. Его фигура, мощная и собранная даже в покое, казалась теперь не просто привлекательной — она излучала угрозу, красивую и отточенную, как сам клинок в стене. Он был воплощением контроля — и этот контроль только что едва не лишил меня куска черепа. — Вот, — произнёс он своим ровным, низким голосом, не нарушив и тени своей ледяной эстетики, — мой «бу». Он работает лучше. В его позе читалась спокойная, научная уверенность в эффективности своего метода. А я чувствовала, как мои руки, губы и уголок левого глаза предательски дрожат. «С ума сошёл», — пронеслась мысль. — А если бы промахнулись? — закусив губу, я воззрела на Итачи с выражением чистого страха. Итачи выдержал паузу, в течение которой только трещал фитиль свечи. Его взгляд был тяжёлым и безжалостно ясным. — Тогда, — произнёс он своим ровным, низким голосом, — у тебя было бы на одно «если бы» меньше. — Вы... намекаете, что могли меня убить? — мой голос дрожал, срываясь на каждом слове. Я не могла допустить и мысли о том, что Учихи ведь никогда не промахиваются. Не сейчас. Итачи слегка, почти незаметно наклонил голову, и я ошибочно посчитала это за утвердительный ответ. — Вы вообще знаете, что убийство по неосторожности — это статья?.. — Какая? — переспросил Итачи. Он произнес это небрежно, почти лениво. И это спокойствие было почти нарочитым, провокационным. — Сто девятая статья уголовного кодекса. Исправительные работы или ограничение свободы… — я сделала паузу. Последние слова постаралась произнести как можно более зловеще, вкладывая в них всю свою немую истерику: — До двух лет. Для Итачи это было настолько чудовищно неадекватно, так чудовищно мило в своей человеческой, гражданской наивности, что даже его железный контроль дал эту микроскопическую трещину. В его взгляде на секунду промелькнуло осознание, что перед ним не просто глупая девчонка, а живой реликт исчезнувшей цивилизации. Ему, Учихе Итачи, мастеру иллюзий и тихому убийце, чьё имя было синонимом безупречной, леденящей эффективности, только что процитировали статью об «исправительных работах». Ему, чья жизнь уже давно измерялась не годами, а миссиями и жертвами. — И кто, — спросил он своим ровным, низким голосом, в котором не дрогнула ни одна нота, — будет приводить приговор в исполнение? — Не знаю, — я пожала плечами и затем ляпнула: — Но обязательно кого-нибудь найду. В комнате воцарилась гробовая тишина. В голове медленно, как похоронный марш, звучало осознание: «Погребальская, ну какую же ты хрень сказала! Стыдно.» Я уже мысленно начала копать себе могилу в углу циновки, как вдруг в тяжёлую дверь грохнули — не стук, а удар кулаком или, что более вероятно, рукоятью косы. — Эй, Учиха! — прорвался за дверью хриплый голос Хидана. — Тебя Повелитель Дождя вызывает! Кончай мучить малую, там задание горит. Срочный вылов в Стране Травы. С Кисаме. И, кажись, — голос на мгновение стал многозначительно-снисходительным, — с нашей местной городской сумасшедшей. Чтоб не болталась тут без дела. У меня сразу же началась перезагрузка. Я смотрела на Итачи и думала: «Какая, нахуй, миссия?» Он — мастер иллюзий и тихих убийств. Я — первокурсница с икотой и статьёй 109. И нас двоих, по приказу свыше, сейчас отправят куда-то кого-то «вылавливать» в компании здоровяка с мечом. И в этот момент взгляд Итачи, до этого прикованный к двери, резко повернулся и наткнулся на мой. Наши глаза встретились. И между нами промелькнуло одно и то же, кристально ясное понимание всего абсурда этой ситуации. Это была молчаливая вспышка в подземелье разума, где в одно мгновение сгорели все разумные доводы. Это было одновременное осознание, ударившее в нас обоих, как тихий гром. В его тёмных, всегда непостижимых глазах я прочитала не гнев, не раздражение, а чистейшее, почти клиническое недоумение высшего порядка: «Пейн. С какой стати. Эту. На задание». А в моём взгляде, наверное, отражалось: «Пожалуйста, не надо…»