Глава 35. «Инструктаж»

Кабинет Пейна был холоден и безличен, как всегда. Воздух здесь не пах пылью — он не пах ничем. Будто сам камень был выморожен его присутствием. Я стояла между Итачи и Кисаме, чувствуя себя бутербродной прослойкой между двумя скалами — одной чёрной и острой, другой синей и подавляющей. Итачи замер в своей привычной, бесстрастной позе, руки скрещены на груди, взгляд отсутствующий, направленный куда-то сквозь стену. Я знала эту позу — это не расслабленность. Это полная боевая готовность в состоянии покоя, когда каждая мышца — пружина, а разум — чистый лед. Кисаме, напротив, излучал грубую, неприкрытую мощь. Он переминался с ноги на ногу, его пальцы постукивали по рукояти Самехады, завёрнутой в грязные бинты, а на его синем лице блуждала ленивая, акулья усмешка — ему было скучно, и он ждал, когда начнётся хоть что-то интересное. Пейн сидел за каменным столом, его фиолетовые глаза скользили по нам без интереса, лишь констатируя факт нашего наличия. — Завтра на рассвете вы отправляетесь в Страну Травы, — его голос был лишён тона, как стук камешка о лёд. — Контракт. Цель — торговец Гэнзо, владелец сети контрабанды психотропных растений «Болотный сон». Наш заказчик — конкурирующая группировка. Необходимо ликвидировать цель и уничтожить его основной склад. Оплата — значительная. Кисаме хрипло фыркнул. «Болотный сон». Глупое название для наркоты. Но если платят хорошо — какая разница. Итачи не пошевелился. Для него эта информация была лишь первым, самым общим слайдом в презентации предстоящей работы. Никакой эмоциональной окраски. Просто данные к размышлению. У меня же в голове застучала одна мысль: «Растения… психотропы… Боже правый, я попала в сценарий дешёвого гангстерского боевика. Интересно, придётся ли мне брать с собой свой АК-47?». Пейн сделал микроскопическую паузу, достаточную, чтобы эти слова вбились в сознание как гвозди. — Склад находится в его частном доме за пределами столицы. Доступ — только по физическому ключу. Ключ Гэнзо носит на себе, в виде кулона на шее. Он параноидален. Охрана — наёмники с сенсорными способностями. Воздух в комнате, казалось, стал чуть гуще. Палец Кисаме замер на рукояти Самехады. Наверняка подумал, учуют ли сенсоры его меч. Его усмешка стала более сосредоточенной, хищной. Взгляд Итачи, до этого расфокусированный, резко приобрёл остроту и тяжесть. Он всё ещё смотрел в пустоту, но теперь казалось, будто он проецирует на каменную стену схемы, расчёты, траектории. Его пальцы на предплечье слегка впились в ткань сетки — единственный признак того, что внутри него запущен бесшумный, безупречный механизм тактического анализа. «Ключ на теле. Охрана с сенсорами. Исключает скрытое проникновение и требует или тотального подавления, или обхода систем обнаружения». Он уже моделировал варианты, и ни один из них не выглядел идеальным. Мой собственный взгляд, предательски, потянулся к профилю Итачи. В этой каменной неподвижности была странная надёжность. Он сейчас думал о том, как всё провернуть. Значит, есть план. Значит, не всё потеряно. Значит… Значит, я тут вообще-то лишняя. Меня бросило в жар от этой мысли. — Его ночное убежище — бордель «Сады Амэнохо», где он чувствует себя в безопасности и окружён своими людьми, — продолжил Пейн, и его ровный голос рассёк тишину, как скальпель. Слово «бордель» ударило в тишину кабинета с немой, но оглушительной силой. Итачи замер. Не так, как замирают в шоке. Его дыхание, всегда почти неощутимое, на долю секунды прервало свой бесшумный ритм. Взгляд, только что аналитически острый, стал тяжёлым и абсолютно неподвижным. Он медленно, с почти церемониальной чёткостью, перевёл его с пустоты на лицо Пейна. В его тёмных глазах не было ни вопроса, ни протеста. Было холодное, кристально ясное осознание. Осознание всей глубины тактической ямы, в которую нас теперь толкают. Он вычислил не план, а провал. Со всеми составляющими, главной из которых была я. Кисаме, напротив, оживился. Его низкий, хриплый смешок прозвучал в каменной тишине особенно громко. Он тут же перевёл свой взгляд с Пейна на меня, а потом на Итачи, и его акулья ухмылка растянулась от уха до уха. Шоу, которое он ждал, обретало восхитительно похабные очертания. Меня же слово пронзило не сразу. Сначала оно отскочило, не зацепившись. Бордель. Ну, окей. Место как место. Пока Пейн не перевёл свой тяжёлый, безжалостный взгляд прямо на меня. Кончики моих пальцев мгновенно превратились в ледышки. — Погребальская. Я вздрогнула, будто он ударил меня по лицу этим обращением. — Твоя аномалия делает тебя невидимой для его сенсоров. Охрана не засечёт в тебе угрозу. Твоя задача — под видом новенькой работницы заведения завести цель в приватную комнату. Нейтрализовать с помощью выдаваемого инструмента. Снять ключ. Сигнализировать. Едва он произнёс это, у меня появилось то самое чувство, когда не понял с первого раза объяснение преподавателя и сидишь, боясь поднять руку. Мне нужно притвориться какой-то работницей — единственное, что я поняла. Если не переспрошу сейчас, то провалю задание. Надеюсь, Пейн не убьёт меня за мою тупость. — В смысле… — озадаченно протянула я, хмуря брови. — …официанткой? В кабинете воцарилась тишина, настолько густая, что в ней зазвенело в ушах. Я инстинктивно перевела взгляд с Пейна — сначала на Итачи, потом на Кисаме, — ища в их лицах хоть какое-то подтверждение, что я всё правильно поняла. Итачи не дрогнул, его лицо оставалось каменной маской, но в самой глубине его тёмных глаз, мне показалось, промелькнула тень чего-то вроде… холодного, почти математического сожаления о моей наивности. А вот Кисаме — Кисаме не сдержался. Он медленно, с театральным удивлением, покачал головой. Звук, который вырвался из его глотки, был не смехом, а низким, хриплым клокотанием, полным безграничного презрения к моей тупости. — О-о-о, ты глянь, — прохрипел он, обращаясь явно ко мне, но так, чтобы слышали все. — Глаза-то у неё круглые, умные, а соображалка, видать, на паузе. «Официанткой», — передразнил он, противно скривив губы. — Милая ты моя, в борделях официантки тоже есть. Только обслуживают они не вином. — Он сделал преувеличенно-озадаченную паузу, наслаждаясь каждым мгновением. — Ну ладно, раз уж наша академичка в замешательстве, внесу ясность. Работа у этих «работниц» — трахаться за деньги, а не горшки с цветами поливать. Всё. Твоя задача — притвориться шлюхой. Самой что ни на есть настоящей. Улыбаться, вилять, сесть ему на колени, прошептать что-нибудь грязное на ушко и довести до постели. А там — тыкнуть в него шприцем. Вот и вся «работа». Поняла теперь, светило наук? Меня словно высоковольтным проводом ударило. Куртизанка! Шлюха! Проститутка! Вот оно что! От осознания я аж рот приоткрыла в немом отчаянии. Мне надо будет сыграть эту роль. Я даже отказаться не смогу. Мне конец. Вот она — моя первая миссия, не с автоматом наперевес, не как у других, нормальных попаданцев. Воздух выкачали. В ушах зазвенело, а в груди всё сжалось так, что я не могла вдохнуть. И в эту оглушительную тишину моего личного ада врезался голос. Ровный. Низкий. Неоспоримый. — Она не подходит для этой миссии. Я медленно, как во сне, перевела взгляд. Это сказал Итачи. Он не смотрел на меня. Его взгляд, тяжёлый и абсолютно бесстрастный, был направлен на Пейна. В кабинете повисла новая, ещё более густая тишина. Даже Кисаме перестал ухмыляться, его бровь поползла вверх от неподдельного интереса. Учиха возражает лидеру? — Её поведенческие паттерны не соответствуют требованиям операций такого типа, — продолжил Итачи, и его голос был совершенно бесстрастным. — Риск срыва — неприемлемо высок. Он едва заметно перевёл взгляд на меня, как бы оценивая моё текущее состояние (скорее всего, растерянное), и затем снова на Пейна. И этот взгляд означал: «Вы видите этот ресурс? Вы уверены в его применении?» Пейн не дрогнул. Его фиолетовые глаза, отражавшие тусклый свет комнаты, оставались неподвижными. — Твоя оценка принята к сведению и отклонена, — произнёс он ровно, без единого изменения интонации. Слова падали, как капли воды на каменный пол, отмечая окончательность решения. — Преимущества её аномалии перевешивают. Твоя задача, Учиха, — минимизировать риск срыва операции и наблюдать. Позаботься об этом. Наступила тишина. Итачи не спорил. Он даже не изменил выражения лица. Он просто медленно, один раз, кивнул. Приказ получен, обсуждение окончено. Пейн перевёл взгляд на Кисаме. — Хошигаки. Внешний периметр и зал в качестве резерва. Обеспечить чистоту путей отхода и устранить помехи, если план будет раскрыт. Кисаме брезгливо поморщился, будто ему предложили мыть полы. — Как всегда — убирать за всеми, — прохрипел он с преувеличенной покорностью, но в глазах играл острый, ехидный огонёк. — Как скажете, лидер. Периметр будет чист. — Он перевёл тяжёлый взгляд на меня, и его ухмылка стала шире, откровенно-жестокой. — Только пусть наша «приманка» постарается не устроить там такой бардак, что мне придётся заливать весь зал кровью с потолка. Отмываться потом, знаете ли… Лениво. Картинка встала перед глазами с кристальной, кинематографической чёткостью. Алая струя, бьющая фонтанчиком, брызги на шёлковых занавесках, лужа, растекающаяся по полу… Я почувствовала, как по спине бегут ледяные мурашки, а горло сжимается. Пейн откинулся назад. Его поза говорила, что совещание окончено. — Это контракт на устранение конкурента и изъятие актива. Не геройский поход. Провал — удар по репутации и финансам организации. Подготовьтесь. Инструктаж закончился так же внезапно, как и начался. Без благодарностей, без пожеланий удачи. Мы повернулись к выходу. Дверь казалась сейчас единственным спасением, островком воздуха в этой вымороженной каменной ловушке. Когда мы вышли в коридор, и тяжёлая дверь захлопнулась с тихим, но окончательным щелчком, меня накрыло окончательно. Давление, которое держало меня в относительном равновесии внутри, исчезло. Осталась только холодная, тошнотворная пустота ужаса в желудке и оглушительный гул в ушах. Я стояла, пытаясь проглотить ком в горле, когда сзади раздался низкий, довольный хрип. — Бедный Учиха, — с фальшивым сочувствием вздохнул Кисаме. — Теперь он с тобой, как с миной в руках. Одно неверное движение — и всем нам хана. Я вздрогнула, резко повернула голову. Кисаме был прямо за спиной, нависая всей своей синей, мускулистой массой. Инстинктивно я попятилась назад — и врезалась спиной во что-то твёрдое, неподвижное и беззвучное. В сердце ёкнуло ледяной иглой. Медленно, преодолевая паралич, я подняла голову. Над моим плечом, совсем близко, я увидела знакомый чёрный воротник плаща, а чуть выше — резкую линию челюсти. Итачи. Он стоял так же бесшумно, как и всегда, будто вырастал из камня самого коридора. — Контролируй отступление, — услышала я его голос, ровный и безоценочный, как диагноз. Я дёрнулась, как ошпаренная, отскочив в сторону и на мгновение застыв между ними: с одной стороны — синяя, ухмыляющаяся гора Кисаме, с другой — чёрная, неподвижная скала Итачи. На моём лице, наверное, было написано чистейшее, животное отчаяние. Я была мышью, которую загнали в угол двумя котами. Кисаме не выдержал. Из его глотки вырвался не смех, а громкий, раскатистый, животный хохот, который оглушительно грохнул о каменные стены коридора. — Ох, боже, — прохрипел он, давясь от смеха. — Да вы посмотрите на неё! «Контролируй отступление»! Учиха, ты её сейчас до инфаркта доведёшь своими советами! Она же думает, что ты её за это сейчас прибьёшь! Он вытер мнимую слезу с уголка глаза и покачал головой. — Знаешь что, Учиха? — Кисаме сделал нарочито серьёзное лицо, но глаза предательски блестели. — Я бы на твоём месте для начала научил её хотя бы не отпрыгивать от тебя, как от прокажённого. А то как ты её в тот бордель впихнешь, если она от каждого мужика будет на стену забираться? Тренируй контакт. Начни с себя. Можешь даже по-дружески за руку взять — посмотрим, выживет ли. Он фыркнул, довольный своей «остротой», а затем его выражение сменилось. Ухмылка осталась, но в ней появился стальной, невесёлый отблеск. Он шагнул ко мне, и его голос стал тише, хриплее, без тени шутки. — Ладно, насмеялся. Цыпа, запомни раз и навсегда: если завтра в «Садах» ты будешь так же дёргаться, как сейчас, я лично вышвырну тебя оттуда через окно. Потом — вышвырну Учиху, потому что он за тебя поручился. А потом мне всю эту кровавую помойку расхлёбывать. Лениво, знаешь ли. Так что возьми себя в руки. Хотя бы попробуй. Он потрепал меня по плечу с силой, от которой я чуть не присела, развернулся и, насвистывая, зашагал прочь, оставив в коридоре давящую тишину и запах железа от его плаща. Итачи стоял рядом. — Пойдём, — произнёс он ровно. — Я провожу тебя в твою комнату. И я последовала за ним. Наконец мы остановились у моей двери. — На рассвете будь готова, — сказал Итачи своим обычным, бесстрастным тоном. Затем сделал лёгкое движение плечом, его плащ дрогнул, готовый скрыть его в следующее же мгновение. — И, Вика, — он уже начал отворачиваться, но замер. — Завтра тебе понадобится ясная голова. Потрать оставшееся время с умом. Затем, не дожидаясь никакого ответа, он завершил оборот и растворился в полумраке, его чёрный силуэт слился с тенями. Я же зашла в комнату и сразу же плюхнулась на кровать. *** Я проснулась от кошмара, в котором мои пальцы скользили по цепочке Гэнзо, а он превращался в Кисаме, который хохотал и говорил: «Я же предупреждал!». Сердце колотилось, как сумасшедшее. Комната была погружена в густую, почти осязаемую темноту. По ощущениям — где-то глубокая ночь. На рассвете выдвигаемся. А я не подготовлена от слова совсем. Итачи сказал «потрать время с умом». А я… просто отрубилась. Времени почти не осталось. Но что-то же можно сделать! Хотя бы попытаться. Надо подготовиться. Хотя бы это оставшееся время, учитывая то, что я даже выспалась. Я села на кровати, обхватив голову руками. Лихорадочно соображала. Готовиться самой? Сидеть тут и пытаться вспоминать похабные фразы из романов и фильмов? Строить перед зеркалом соблазнительные улыбки? Моя собственная фантазия в вопросах соблазнения заканчивалась на уровне плоских шуток и мата. Или же… Или же… Внезапно у меня появилась идея. А не пойти ли мне к Хидану? Он же опытный. Он точно знает, как вести себя с мужиками, чтобы они тебя либо послали, либо испугались, либо… зауважали. Он знает язык улиц, грубую силу, похабный юмор. Он знает, как выживать среди отбросов. А Гэнзо — разве не отброс? Контрабандист, наркоторговец, засевший в борделе. Это его среда. А Хидан… Хидан в какой-то степени гений этой грязной, примитивной среды. Он может дать не урок этикета, а пару грязных, но рабочих приёмов. Как отвлечь. Как напустить на себя наглость. Куда ткнуть, если всё пойдёт по пизде. Решение созрело быстро, подогретое остатками ночного кошмара и отчаянной надеждой. Я сползла с кровати и бесшумно выскользнула в коридор. Надо было найти его комнату. Быстрее. Пока рассвет не застал меня в полной, позорной беспомощности. Я бродила по коридорам, вглядываясь в смутные очертания дверей в тусклом свете редких, догорающих факелов. Всё выглядело одинаково: грубый камень, тёмное дерево. Ни табличек, ни опознавательных знаков. Какая дверь могла принадлежать Хидану? Логика подсказывала: та, что выглядит наиболее потрёпанной, неприветливой и, возможно, слегка забрызганной чем-то тёмным у самого косяка. Я шла наощупь, прислушиваясь. Одна дверь — оттуда пахло пылью и старой бумагой (архив? комната Какузу?). Другая — отдавало сыростью и мхом (комната Кисаме? Или просто протекало). Третья... от третьей не пахло ничем. Совсем. Воздух за ней казался стерильным и мёртвым. Я отшатнулась. Итачи. Это точно его. Нервы натянулись струной. Я поспешила дальше, уже почти готовая махнуть рукой и вернуться, когда мой нос уловил слабый, но узнаваемый запах. Смесь дешёвого табака, пота, крови и чего-то металлического, вроде заточки. Это было оно. Дверь здесь была не просто старой — она была исцарапанной, будто по ней точили ножи или били кулаком. У самого пола виднелся тёмный, засохший подтёк. «Похоже на вход в логово троглодита», — мелькнула мысль. Я замерла, внезапно охваченная сомнением. Стучать? Вваливаться без спроса? Он же мог спать. Но времени не было. Я, стиснув зубы, решилась на середину: негромко поскреблась ногтями по дереву, а затем, не дожидаясь ответа, резко толкнула дверь. Она со скрипом поддалась, впустив в коридор волну того самого едкого запаха, теперь в разы сильнее. Внутри было темно, но не так, как у Итачи. Здесь тьма была густой, обжитой, нарушаемой лишь тлеющим угольком где-то в глубине. — Хидан? — прошептала я, заглядывая внутрь. — Ты спишь? Из темноты донёсся хриплый, недовольный звук, больше похожий на рычание проснувшегося зверя. — Бля-я-я... Кто там? Если это ты, Дейдара, со своим говняным искусством, я тебе эти глиняные шарики в глотку затолкаю! — Это я, — быстро сказала я, делая шаг внутрь. — Вика. В темноте что-то зашевелилось. Раздался приглушённый мат, звук сплёвывания, затем скрип пружин. Тлеющий уголёк метнулся в воздухе — это оказался конец сигареты. — Вика? — голос Хидана прозвучал хрипло, но уже без сна. В нём слышалось неподдельное, почти радостное недоумение. — Ты чего, с ума сошла? Сейчас же... который час, блять? — Не знаю. Глубокая ночь, — выдавила я, стоя на пороге. — Мне... мне нужна твоя помощь. Тренировка. В темноте наступила пауза, которую нарушил короткий, удушливый звук. Сначала я подумала, что он подавился. Потом поняла — он заливается смехом. Тихим, хриплым, от всей души. — Тренировка? — просквозил он сквозь смех. — Блядь, Погребальская. Нормальные люди ночью спят. Дуры — пьют. А ты — тренироваться пришла. Ладно, заходи, светило. Расскажи, чё тебя так укурило. Я прикрыла за собой дверь и, нащупав в темноте стул, уселась на него. Хидан лежал, развалившись на кровати, силуэт его был похож на груду тёмного тряпья. Я сделала глубокий вдох, втягивая едкий воздух его комнаты, и выпалила: — Мне срочно нужны уроки соблазнения. От тебя. Научи меня всему, что знаешь. Тишина. Абсолютная. Даже тлеющая сигарета в его руке, казалось, перестала дымить. Потом раздался новый звук — не смех, а нечто среднее между клокотанием и хрипом, будто он пытался что-то проглотить и выдохнуть одновременно. Он приподнялся на кровати так резко, что пружины жалобно взвизгнули. — Ты… что, блядь, сказала? — его голос сорвался на хриплый шёпот, полный не веры, а чистого, незамутнённого шока. — Ты хочешь… чтобы я с тобой… — Он не мог даже выговорить, делая отчаянный жест рукой, сигаретой прочертив в темноте огненную дугу. — Этому тебя научил? Его голос звучал не хрипло и насмешливо, а тихо и ошеломлённо. Он смотрел на меня в полумраке, и в его глазах, обычно полных циничного веселья, было что-то другое: полное, абсолютное непонимание. — Бляяяядь, Погребальская... — выдохнул он наконец, и в этом долгом, хриплом выдохе был весь его шок. — Ты с ума окончательно съехала? С какого такого хуя ты вдруг решила, что мне, в час ночи, срочно понадобилось учить тебя, стеснительную дуру, которая от взгляда краснеет, соблазнять? Или... — Он резко приподнялся, и в его взгляде мелькнуло внезапное, дикое и совершенно неправильное понимание. — Ох, ёб твою мать. Ты не «уроки» хочешь. Ты со мной хочешь? Прям щас? Серьёзно?! Он отпрянул к стене и схватился за голову, будто пытаясь удержать её от взрыва. — Малышка, не проси, — его голос прозвучал хрипло и непривычно серьёзно, почти строго. — Ты слишком для этого... маленькая. И... нет. Блядь, нет. Я почувствовала, как жар мгновенно заливает меня с головы до пят. — Да я не это имела в виду! — выпалила я шёпотом. Тишина натянулась на долю секунды, а затем её разрезал низкий, недовольный вздох. — Блять, Погребальская, — хрипло сказал он, и в его голосе слышалось раздражение, уже не паническое, а скорее уставшее. — Ты меня, грешника, до инфаркта доведешь такими вступлениями. Значит, не про это. Ну, слава Джашину. Так выкладывай, в чём подвох. — Это для миссии, — прошептала я, серьёзно глядя на Хидана. В тусклом свете тлеющей сигареты я увидела, как его бровь, только что расслабленная, снова поползла вверх. Но на этот раз не в шоке, а в чистейшем, глубоком, почти профессиональном недоумении. — Для какой, блядь, миссии, — проговорил он наконец, растягивая слова, — тебе, моя стеснительная, краснеющая от взгляда грешница, могут понадобиться уроки, как сосать хуй? Ты в какой отряд, прости господи, попала — «Акацуки» или «Весёлые шлюхи Конохи»? — Ну, вообще... — я сглотнула, заламывая пальцы. — Пейн послал нас в бордель. Хидан уставился на меня в полной, абсолютной немоте. Его рот приоткрылся. Он моргнул раз, другой. — ...Что? — выдавил он наконец, односложно и глупо. — Пейн. Послал. В бордель, — ещё раз, медленно, повторила я, как будто объясняя идиоту. Хидан медленно поднял руку и потер виски. — Погоди. Погоди-ка. Ты сейчас два утверждения кинула. «Пейн послал на миссию» и «в бордель». Между ними, блять, пропасть размером с могилу Джашина. Ты их в одно предложение слила. Объясняй. С самого начала. — Ну... — я сглотнула, чувствуя, как слова путаются. — Пейн отдал приказ, чтобы я... устроилась новой работницей в этом заведении. Наступила тишина. Не просто пауза — а полное, абсолютное отсутствие звука, будто воздух в комнате застыл. Хидан не моргнул. Он просто смотрел на меня, и на его лице, освещённом тлеющей сигаретой, медленно, как ледяная глыба, нарастало понимание. Но не то понимание, которого я ждала. Его глаза, всегда полные насмешки или злорадства, вдруг стали плоскими, холодными, как у змеи. Уголок его рта дёрнулся. — А-а-а, — выдохнул он протяжно, и в этом звуке не было ни капли смеха. — Понял. Наконец-то, блядь, дошло. Он откинулся на подушки, закинув руки за голову, и уставился в потолок с видом человека, разгадавшего гнуснейший заговор. — Это он тебя, дуру, сбагрить хочет. Выкинуть из Акацуки, но чтобы руки не марать! Чисто, тихо, без скандалов. Подкинуть в самый вонючий бордель на окраине, чтобы ты там сгинула. Или чтобы ты сама, когда до тебя наконец допрёт, свалила. И Итачи, видать, в этом замешан — раз молчит. Ох, и сволочи же... — Он качнул головой с почти что уважением к такой подлости. — Ну что ж, малышка, принимай поздравления. Тебя не на миссию послали. Тебя, блять, списали. Как бракованный инструмент. В утиль. В публичный дом. Поэтично, чо. Я уставилась на него. Мозг на секунду отказался обрабатывать этот бред. Во рту пересохло. Затем я выпалила на одном дыхании; — Да нет же, ты не понял! Миссия настоящая! Надо устранить какого-то Гэнзо, торговца наркотой! У него ключ от склада на шее, а он сидит в этом борделе, «Сады Амэнохо», и чувствует себя там в безопасности! А меня... — я сделала над собой усилие, — …я должна притвориться новой девушкой, завести его в комнату, уколоть чем-то и снять ключ! Потом сигнал дать, а Кисаме снаружи ждёт! Итачи тоже там будет, как-то контролировать! Вот и вся миссия! А не «списали»! Хидан медленно, очень медленно опустил руки с затылка. Он смотрел на меня. Некоторое время в его глазах всё ещё плавала тень его грандиозной конспирологической теории. — О-о-о... — протянул он долго и с почтительным удивлением. — Так вот оно как. Блядь, Погребальская, так ты ж гений! Зачем было городить про «работницу» и «уроки соблазнения»? Надо было сразу: «Хидан, есть задание — вьебать одного пидораса в публичном доме, помоги с тактикой». Всё. Ясно же! Он уже не лежал, а сидел на краю кровати, весь во внимании, как охотничья собака, учуявшая дичь. — Так. «Сады Амэнохо»... — Он задумался, почесав щетину на подбородке. — Слыхал, блядь. Там одни богатые уёбки да шиноби-аристократы тусуются. Не каждый может туда вот так, с улицы, зайти. Твой Гэнзо — не просто торгаш, а торгаш с большими связями и паранойей. Интересненько… Он выдохнул струю дыма, и его взгляд стал хитрым, оценивающим. — Шлюхой притворяться — фигня. Главное — не бояться выглядеть дурой. Все шлюхи — по-своему дуры. Одни — что продаются, другие — что даром отдаются. Ты и так дура, так что тебе даже стараться не надо. Главное — продавить свою дурость, как фирменный стиль. Я молчала, обхватив колени. В голове вертелся один вопрос, жгучий и постыдный. — А если он... — я сглотнула, — ...полезет руками? Хидан фыркнул, но не со смехом, а с одобрением. — Вот! Практичный вопрос! Уже лучше! — Он придвинулся ближе, и от него пахло табаком и чем-то металлическим. — Смотри. Если он полезет рано — значит, нетерпеливый кобель, хочет быстренько и без церемоний. Это хуже. Но если уж полез… Он ткнул пальцем в воздух. — А ты ему в глаз! — Он широко ухмыльнулся моему округлившемуся взгляду. — Шучу, шучу, блядь. Не в глаз. Ты ему на ногу наступи. Со всего размаху. Или локтём в ребро. И ори: «Ой, извините, я такая неуклюжая!». Все мужики это обожают — почувствовать себя большим и сильным рядом с маленькой растяпой. Проверено. Срабатывает в девяти случаях из десяти. Оставшийся один — садисты, но с ними вообще отдельный разговор. Он откинулся назад, явно довольный своим объяснением. — Ладно, с первым контактом и отбиванием лап немного понятно. Но это цветочки. Теперь ягодки, — Хидан потянулся, хрустнув костяшками. — Слушай сюда, академичка. Соблазнение — это не про томные взгляды и вздохи. Это про физику и психологию в одном флаконе. Мужик в борделе ждёт не романтики, а подтверждения, что он — бог. Твоя задача — дать ему это почувствовать, не раздвигая ног раньше времени. Он приподнялся, и его голос стал тише, интимнее, как у заговорщика. — Правило первое: прикосновение. Не жди, пока он тебя трогает. Тронь его сама. Первая. Но не грубо. Вот смотри. — Он взял мою руку и тыльной стороной своих шершавых пальцев провёл по своему предплечью. — Легко. Как будто случайно. К рукаву. К запястью. К шее, если повезёт подойти. Это не агрессия. Это — исследование. Ты как бы говоришь: «Интересно, а из чего ты сделан?». Это сводит с ума. — Правило второе: взгляд и улыбка. Не улыбайся, как идиотка. Улыбнись уголком рта. Один раз. И сразу отведи взгляд. Потом опять посмотри — и снова отведи. Игра в кошки-мышки. Ты — кошка. Он — мышка, который думает, что он кошка. Запуталась? Отлично. Так и надо. — Правило третье, самое важное: шёпот. Подойди близко. Очень близко. Так, чтобы он чувствовал твоё дыхание на ухе. И скажи что-нибудь... не похабное. Странное. Например: «У тебя очень тёплая шея. Интересно, какая на вкус кровь под этой кожей?» Или: «Мне снилось, что я тебя зарезала. Это было красиво». Блядь, Погребальская, не смотри на меня, как на уродца! Такие уёбки, как твой Гэнзо, на обычную пошлятину насмотрелись. Им нужно — острота. Перчинка. А ты умеешь быть ненормальной. Вот и используй. Все это время я как губка пыталась впитывать каждое его слово, и кивала на каждую фразу. В голове выстраивалась чёткая, похабная схема. Хидан наблюдал за моим сосредоточенным лицом, и его ухмылка стала шире. — Вижу, мозги твои шевелятся. Хорошо. Но теория — это дерьмо собачье, если не обкатать на практике. — Он резко встал, отбросил окурок и растоптал его каблуком. — Вставай. Репетиция. Моё сердце ёкнуло. Уже? — Сейчас? — неуверенно пробормотала я. — А то когда? После того, как ты облажаешься на задании и Кисаме будет отмывать от тебя потроха? — Он фыркнул и сделал широкий, презрительный жест. — Я буду Гэнзо. Сижу, пью дорогую хуйню, смотрю на девиц. Ты — новая, странная шмотка, которая только что вошла. Начинай. С первого правила. Он развалился на единственном стуле в комнате, приняв вид преувеличенно-напыщенного увальня, скрестив руки на груди и выпятив подбородок. В его позе не было ни капли настоящего Гэнзо, но была идеальная пародия на самодовольного уёбка. Я застыла у порога, чувствуя себя полной идиоткой. — Ну? — просипел он, не меняя позы. — Изображай, что ты не просто дура, а дура с претензией. Шагай, блядь! Я попыталась сделать несколько шагов. Получилось так, будто я несу полное ведро воды и боюсь расплескать. — Ой, бля, — Хидан схватился за голову. — Да ты ходишь как пингвин после запоя! Расправь плечи! Не семени! Представь, что ты идёшь в столовую, а там остался последний онигири, и ты его должна забрать, пока его не сожрал Кисаме! Образ сработал. Я выпрямилась и сделала несколько более решительных шагов. — Так, лучше! — крикнул он. — Теперь важный момент — остановка перед клиентом. Не встаёшь в стойку смирно, сука! Ты замедляешься, как будто думаешь: «О, а это что за хуйня на моём пути?». Взгляд скользит мимо, потом возвращается. Покажи ему, что он — помеха в твоём графике. Запомнила? Я кивнула и прошла мимо его стула, изображая рассеянную задумчивость. — Неплохо! А теперь разворот и подход. Но не подходи вплотную, а то он подумает, что ты хочешь ему в карман залезть. Остановись в двух шагах. И говори первая. Что говоришь? Я замерла. Что говорить? «Здравствуйте, я ваша смерть?» — Э... извините, вы не подскажете... — начала я заученно-вежливо. — ААА, БЛЯДЬ! — взревел Хидан, вскакивая со стула. — Ты что, в справочное бюро пришла?! С какой стати ты извиняешься?! Ты говоришь: «Эй, ты. Ты тут самый скучный, что ли?». Или «Я ненавижу этот запах. От тебя пахнет иначе. Интересно». Что угодно, только не эту хуйню про «подскажете»! — Ладно, ладно! — огрызнулась я. — Эй, ты! Ты выглядишь так, будто тебе срочно нужно развлечение. Повезло тебе, потому что сегодня я добрая. Хидан замолчал, оценивающе прищурившись. — Хм... приемлемо. Немного пафосно, но сойдёт. Дальше — момент Х. Он, допустим, заинтересовался. Кивает. Говорит: «А что ты предлагаешь?». Твой ответ? Только, блядь, без физиологии! Я задумалась. — Предлагаю уйти отсюда. Здесь слишком много глаз. А я... я не люблю, когда на меня смотрят. — Я попыталась сделать таинственное лицо. — О! — Хидан даже прищёлкнул пальцами. — Вот это уже тёпленько! Странно, приватно, намекает на извращение — то, что надо. Ладно, допустим, он согласился. Вы идёте в комнату. Что дальше? Где у тебя спрятана игла? Как ты будешь её применять? — Ну... — я потрогала своё запястье. — Допустим, в браслете. Или в волосах. Я должна... отвлечь его, а потом быстро уколоть. — «Отвлечь» — это как? — спросил Хидан с ехидцей. — Споткнёшься и упадёшь ему на хуй? — Да нет же! — я покраснела. — Может, попрошу помочь снять плащ... или покажу что-то в окне... — Слушай сюда, гений, — Хидан подошёл вплотную, но не для интимности, а как тренер, тыча пальцем в воздух перед моим носом. — Лучший способ отвлечь мужика, который ждёт от тебя раздевания — это начать раздеваться слишком медленно. Затяни процесс. Повернись к нему спиной. Ковыряйся с застёжкой. Пусть он смотрит и пускает слюни. Вот в этот момент, пока его мозг отключен от крови, ты и делаешь своё дело. Поняла? Ты не рвёшь на себе одежду — ты её снимаешь, как кожу с рептилии. Медленно. И в самый разгар этого шоу — хыщ! — игла в шею. Он отступил, довольный своим планом. — Ну что, потренируемся на мне? — Хидан отошёл к стене и вытащил оттуда старую, запылённую накидку, похожую на тряпку для пола. — Вот твой «шикарный плащ». А это, — он швырнул мне пустую бутылку из-под сакэ, — твоя «игла». Давай, показывай фокус. Я постою тут и буду изображать того мудака. Только смотри, если разобьёшь бутылку — сама убирать будешь. Он принял позу ожидания, скрестив руки, с таким скучающим видом, что вся моя потенциальная «горячность» была убита на корню этим гротескным реквизитом и его выражением лица. Я вздохнула, накинула на плечи пыльную тряпку. Она пахла пылью. «Шикарный плащ». Ага, щас. — Ну, я вошла в комнату, — объявила я себе и невидимому зрителю. — Не объявляй, блядь, делай! — рявкнул Хидан, не меняя позы. Я подошла к нему, пытаясь вспомнить все его наставления. Расправить плечи. Взгляд мимо. Остановиться в двух шагах. Я остановилась, уставившись куда-то в пространство над его левым ухом. — Эй, ты, — выдавила я, стараясь звучать дерзко, но получилось так, будто я вызываю его на дуэль из-за испорченного онигири. — Ты выглядишь... скучно. Хидан медленно перевёл на меня взгляд, полный преувеличенной скуки. — О да, невероятно, — пробурчал он монотонно. — Ты просто читаешь мои мысли. Продолжай очаровывать. Я сделала шаг в сторону, изображая, что поворачиваюсь к нему спиной, как учили. Накидка зацепилась за пряжку моих штанов. Я дернула. Тряпка съехала на одно плечо, превратившись в нелепый горб. — Начинаю... раздеваться, — прошептала я, больше для себя, и принялась «ковыряться» с несуществующей застёжкой на плече. Движения были такими неловкими и суетливыми, что больше напоминали попытку поймать сбежавшего таракана у себя под одеждой. В тишине комнаты я услышала странный звук. Похожий на то, как кто-то давится. Я рискнула глянуть на Хидана. Он стоял, скрестив руки, но его плечи мелко тряслись, а лицо было искажено нечеловеческим усилием, чтобы не лопнуть со смеху. — Ладно, ладно, — прохрипел он наконец, вытирая глаза. — С раздеванием... ясно. Пиздец, а не спектакль. Но, допустим, он уже почти без сознания от твоего «шарма». Переходим к главному. Игла. Бутылка. В шею. Покажи, как ты это видишь. Только аккуратнее, а то я тебе в ответ настоящим кунаем ткну, за тренировку. Я резко развернулась, зажав бутылку в руке как кинжал, и замахнулась в его шею. И в этот момент бутылка выскользнула из моих потных пальцев, описала в воздухе дугу и со звоном шлёпнулась ему прямо по лбу. Хидан не издал ни звука. Он просто стоял, глядя на меня пустым взглядом, с краснеющим пятном на лбу. — Больно? — спросила я, бледнея. Хидан медленно, очень медленно поднял руку и потер лоб. — Бля... — просипел он, срываясь на хрипоту. — Бляяядь… Затем его плечи затряслись. Он схватился за живот, давясь от хохота. — Ооо, бляяядь! — выл он, сползая по стене на пол. — Ты... ты ему не в шею! Ты ему, блять, по башке бутылкой! Идеальный план! Одно движение — и клиент в отключке! Хидан присел на корточки. — Представляю, — хрипел он, пытаясь говорить сквозь приступ, — представляю харю этого Гэнзо! Привёл шлюху в номер, ждёт, щас будет праздник... а она ему — БАЦ! — пол-литрой по темечку! А потом спокойно снимает с него ключ и говорит: «Оплата наличными, сука!». Хахахахаха! Ох, бля, дышать не могу! И тут меня тоже прорвало. Я не выдержала и опустилась на корточки рядом с Хиданом, трясясь от приступа смеха, который вырывался хриплыми всхлипами. — Вот видишь, — выдавила я сквозь слёзы, тыча в него пальцем, — а ты говорил... я слишком маленькая для... соблазнения... Хидан, не открывая глаз, тыкнул меня локтем в бок так, что я чуть не завалилась на пол. — Д-да пошло оно всё, соблазнение! — прохрипел он, давясь смехом. — Забудь про шёпоты и взгляды. Ты, Погребальская, природный гений! Гений ёбаного тупого насилия! Твой конёк — это импровизированное тупое насилие. Надо запомнить. Он с трудом поднялся на локоть и посмотрел на меня. В его взгляде не было ни насмешки, ни осуждения. Было что-то вроде уважительного изумления. — Ладно, шутки в сторону. Ты главное запомни: если что-то пошло не по плану — хуячь. Не задумывайся. Просто хуячь. Лучше быть живой и кривой, чем мёртвой и правильной. А теперь, — он зевнул во всю пасть, — вали отсюда, грешница. Дрыхнуть надо. Хидан поднялся с пола, потер шишку на лбу, не глядя на меня, и дошёл до своей кровати. Без лишних церемоний плюхнулся на неё, уткнувшись лицом в подушку, и замер. Казалось, сон настигнет его через секунду. Я постояла в тишине, пахнущей табаком и смехом, и почувствовала, как комок подкатывает к горлу — от чувства благодарности. — Спасибо тебе большое, — тихо выдохнула я в темноту, уже поворачиваясь к двери. Хидан приоткрыл один глаз. — Не за что, малолетняя дегенератка, — прохрипел он в подушку, голос приглушённый, но отчётливый. — Теперь ты официально выпускница моей академии кривых решений. Только диплом не дам — его Итачи тебе сам вручит, когда увидит результат. Он снова закрыл глаз. — А теперь вали отсюда. И дверь закрой, а то сквозняк. Я выскользнула в коридор, притворив за собой тяжёлую дверь. В ушах ещё стояло эхо нашего безумного хохота, а на губах дрожала улыбка. В груди, вместо ледяного комка страха, теперь колыхалось что-то другое — нервное, острое, но живое. Может, это и была та самая «кривая» готовность, о которой он говорил.