Глава 36. «Дорога»

Знаете то ощущение, которое бывало у всех в детстве — ожидание долгожданной поездки на море? Когда в животе вертятся не бабочки, а целые орлы, и кажется, что вот-вот начнётся что-то огромное и прекрасное. Я стояла на сырой, холодной плите камня перед входом в пещеру, и у меня в животе крутился именно такой орёл. Только прекрасного не предвиделось. Предвиделись «Сады Амэнохо», Гэнзо и моя роль. Мы стояли на узком каменном языке перед пещерой, откуда валил густой, обжигающий пар, смешиваясь с предрассветным холодом. За спиной — оглушительный рёв водопада, скрывавшего наше убежище. Перед нами — бескрайнее, чёрное море джунглей Страны Дождя, колышущееся под порывами ветра. Восток тлел тонкой полосой запёкшейся крови. До Страны Травы — ещё много часов пути. А до «Садов Амэнохо» — целая вечность, которая начиналась прямо здесь, с этой скользкой скалы под ногами. Кисаме перекинул Самехаду на другое плечо, его синяя кожа в предрассветных сумерках казалась цвета запёкшейся стали. — Ну что, Погребальская, — хрипло бросил он, — трясёт? Я пожала плечами: — Конечно трясёт, я ведь всю ночь тренировалась с Хиданом. Воздух на уступе скалы застыл. Даже рёв водопада на секунду стих. Кисаме замер с полуоткрытым ртом. Он медленно перевёл взгляд с меня на Итачи, будто проверяя, не ослышался ли. Итачи стоял чуть впереди, он смотрел на джунгли, что простирались впереди, но я готова была поклясться, что он сейчас не видит ни деревьев, ни горизонта. Его абсолютная неподвижность была красноречивее любого взгляда. Кисаме медленно покачал головой, глядя на неподвижную спину Итачи. — Слышишь, Учиха, — его голос звучал непривычно серьёзно, почти озадаченно. — Ты в курсе этой… внеплановой активности? Потому что я, честно говоря, даже не знаю, с какой стороны это комментировать. Наступила пауза, нарушаемая только воем ветра над пропастью. Итачи повернулся и посмотрел на меня. Его взгляд под предрассветным небом казался темнее обычного, а тонкие полосы под глазами — глубже, резче. — Нет. Не в курсе, — сказал он. Его плащ колыхался на резком предрассветном ветру, чёрные складки трепетали, как крылья огромной, зловещей птицы. — Но всю информацию, которую тебе сказал Хидан, считай непригодной и забудь. Любой сценарий, разработанный им, приведёт к излишнему насилию, привлечению внимания и провалу. Я выдохнула. Итачи понял мою двусмысленную фразу про ночные тренировки с Хиданом правильно. Но… — Итачи-сан, — я воззрела в небо, словно Итачи находился там. — Если я не буду следовать его советам, то провалюсь. — Если ты будешь применять его советы, то задание будет провалено, — парировал он. — Забудь их. Забыть? На моём лице отразилось отчаяние. Но как же тогда я буду в «Садах Амэнохо»? Бля, я же тёмный человек в этой грязной сфере. Но возразить я не смела. Просто стояла и смотрела с выражением вселенской беспомощности. Итачи же отвернулся, подошёл ближе к обрыву, к его самому краю, и как ни в чём не бывало начал составлять модель нашего пути. Тема была закрыта. — Первый переход — по руслу высохшей реки, — говорил он, не оборачиваясь, его слова были отчётливы и лишены сомнений. — Оно выведет нас к подножью хребта. Там нет троп, нет поселений. Шум воды заглушит наши шаги. Кисаме, перекинул Самехаду на другое плечо и хрипло фыркнул: — И грязи по колено. И пиявок, Итачи-сан. Забыл добавить про пиявок. — Риск минимален, — парировал Итачи, как будто обсуждал погоду. — Пиявки не поднимают тревогу. — А вот мои новые сандалии — поднимут, если размокнут, — проворчал Кисаме, с отвращением глядя в чёрную пучину джунглей под нами. Итачи не ответил на эту реплику. Вместо этого он медленно повернул голову, и его взгляд, тяжёлый и неумолимый, упал на меня. В шуме водопада его голос прозвучал с хирургической чёткостью: — Нам нужно придумать легенду о тебе. Я уставилась на него, моргая. Легенду? Как у героев мифов? Или... что-то про клан? Мой мозг, всё ещё застрявший где-то между страхом и абсурдом ночной тренировки с Хиданом, выдал пустую, глупую картинку. — Типа... чтобы про меня песни слагали? — неуверенно пробормотала я. За моей спиной Кисаме издал звук, похожий на то, как давится большая рыба. Итачи же не моргнул. В его глазах не было ни раздражения, ни насмешки. Было лишь холодное терпение учителя, объясняющего азы ученику с нулевым уровнем подготовки. — Нет, — произнёс он ровно. — Легенда в нашем контексте — это ложная биография. История, которая объяснит твоё присутствие в определённом месте и в определённое время. Она должна быть простой, правдоподобной и запоминающейся в нужных деталях. Ты больше не Вика Погребальская. На время этой миссии у тебя будет другое имя, другая жизнь. «О, — медленно донеслось до меня. — Маскировка. Врать надо системно». Я кивнула, чувствуя, как в голове начинается лихорадочная работа. Имя... нужно японское. Не русское. Из памяти всплыло одно, из какой-то манги. — Мидори, — выпалила я почти машинально. — Значение? — тут же спросил Итачи, проверяя на прочность. — Зелёный... Зелёная, — перевела я, чувствуя себя немного идиоткой, потому что имя было выбрано чисто по звучанию. Итачи молча принял это. Кисаме фыркнул. — Без фантазии. Зато сойдёт. Дальше. — Теперь происхождение, — продолжил Итачи, не позволяя паузе затянуться. — Ты откуда, Мидори? Это было уже сложнее. Нужна была деревня, о которой здесь знают, но которую не так просто проверить. — Я... из маленькой деревни. У границы. Которая... недавно пострадала. — Конкретнее, — его голос не повысился, но в нём появилась стальная нотка. — От набега... бандитов, — выдавливала я свою фантазию. — Они сожгли дома. Я одна выжила. Это была готовая, трагичная и удобная история. Без родных, без документов, без твёрдой почвы под ногами. — Как называется деревня? — не отставал Итачи. Я замерла. Названий деревень я не знала. Паника начала подступать. И тут Кисаме, всё так же разглядывая свой меч, хрипло бросил: — Деревня Хасу. У перевала Туманов. Её месяц назад как раз нукенины разнесли. Подходит. Я посмотрела на него с немым удивлением. Итачи, кажется, на секунду замер, оценивая эту информацию. — ...Верно, — наконец произнёс он. — Хасу. Запомни это. Ты — Мидори из разрушенной деревни Хасу. Ищешь работу в большом городе, чтобы выжить. Это твоя история. Вся. Больше деталей не добавляй без необходимости. Лишние подробности — лишние риски. Он выдержал паузу, дав этому осесть в моём перегруженном сознании, а затем продолжил с той же методичной чёткостью: — Когда ты окажешься внутри, ты будешь не одна. Я буду там под маскировкой. Внешность — мужчина средних лет, торговец. Имя — Такаси. Я займу место в зале, слева от входа, у колонны. Я буду наблюдать. Ты не должна искать зрительного контакта, не должна подходить. Просто знай: если что-то пойдёт критически не по плану, твой путь к отступлению будет лежать через эту точку. Я кивнула, мысленно рисуя карту: зал, вход слева, колонна, мужчина. Чётко. — Кисаме, — Итачи перевёл взгляд на Хошигаки, — обеспечит периметр снаружи и зайдёт внутрь под своим прикрытием как резерв. Он будет справа, у бара. Кисаме, не отрываясь от созерцания своего клинка, хрипло подтвердил: — Значит, я — пьяница у бара. Блестяще. Только смотри, Мидори, не ори на меня и не кидайся ко мне, если что. Я тебя в глаза знать не буду. И если ты начнёшь орать или устроишь бардак, — он медленно перевёл на меня тяжёлый, безразличный взгляд, — я буду не резервом, а мясником. Поняла? Я кивнула, чувствуя, как по спине пробегает холодок, не связанный с утренним ветром. Это была не пустая угроза. Это было напоминание о правилах игры, в которую я ввязалась. Здесь не спасают — здесь минимизируют потери. Итачи, казалось, даже не услышал этой перепалки. Его внимание было уже там, впереди, на маршруте. — Ясность важна, — произнёс он своим ровным, завершающим дискуссию тоном. — Теперь ты знаешь расстановку. Твоя задача — завести цель в комнату и нейтрализовать. Наша — обеспечить, чтобы ничего не помешало, и вывести тебя. Готовься к движению. Он сделал едва заметный поворот головы — сигнал. Беседа окончена. План утверждён. Легенда принята. Страх, кривой и живученький, как учил Хидан, был упакован внутрь, под слои новых имён, ролей и маршрутов. И мы двинулись. Итачи растворился в предрассветной мгле впереди, его плащ стал лишь более тёмным пятном в и без того чёрном провале между деревьями. Кисаме, с тяжёлым вздохом оттолкнувшись от скалы, грузно поплёлся следом, его силуэт казался синей глыбой, катящейся под уклон. Мне оставалось только последовать, спотыкаясь о первые же корни. Итачи повёл нас вдоль кромки скалы, к грохочущему хаосу водопада. И тут, в каменной пасти, скрытой стеной падающей воды и клубами пара, открылся вход в сухое, глубокое русло древней реки. Камни под ногами были отполированы веками до идеальной, смертельной гладкости, а стены из глины и сланца вздымались по обе стороны, как стены забытого богами каньона. Здесь царил свой, подземный мир. Воздух был неподвижным, тяжёлым и звонким от гула воды. Он пах не зеленью и сыростью, а пылью веков, холодным камнем и далёкой, едкой серой. Тусклый свет зари не проникал сюда — мы шли по коридору предвечной тьмы, где единственным светом были бледные, фосфоресцирующие мхи, мерцающие на стенах, как глаза спящих ящериц. И в этой давящей тишине, нарушаемой лишь перекатом гальки под ногами и бешеным стуком сердца в ушах, прозвучал голос Итачи. Ровный, негромкий, плывший из темноты впереди, будто часть самого эха: — Имя. Я вздрогнула, споткнувшись о невидимый булыжник. — М-Мидори. — Откуда ты, Мидори? — Из… деревни Хасу. — Возраст. Я замялась, пытаясь пробиться сквозь шум в голове. Восемнадцать? Двадцать? — Восем... девятнадцать. — Определись. — Голос не изменил интонации, но слова повисли в сыром воздухе упрёком. — Ты будешь колебаться при вопросе о годе рождения? — Восемнадцать, — быстро выдавила я, чувствуя, как щёки горят даже в этом холоде. — Причина приезда. — Работа. Служанкой. — Почему не в ближайшем селении? — Там... нет работы. После набега всё разрушено. — Кто совершил набег? — Нукенины. — Какой отряд. Имя командира. Я остановилась, будто наткнувшись на невидимую стену. Откуда мне, крестьянке, знать? — Я... я не знаю. Я пряталась. Впереди, в темноте, на секунду воцарилась тишина, гуще прежней. Потом его голос, всё такой же ровный, разрезал её: — Приемлемо. Но если спросят подробности — ты слышала, как их звали другие. Запомни: «Говорили, что ведёт их человек со шрамом через глаз. Больше не рассмотрела». Это деталь, которую можно забыть. Проще, чем выдумывать. Я кивнула в темноту, понимая, что даже в самую примитивную ложь он вкладывает чёткую, безопасную структуру. Мы снова зашагали, и время потеряло смысл. Лишь когда стены коридора начали понижаться, и в щель между ними ворвался холодный, свежий ветер, а с ним — назойливое, технократическое любопытство, я снова нарушила молчание. — Итачи-сан, — мой голос прозвучал громче, чем я хотела, на фоне затихающего гула. — А как вы будете... следить? Если даже вы под хенге, всё равно же будет видно вас, не именно вас, но вы не будете невидимым. Сзади раздался сдержанный, хриплый смешок Кисаме. Итачи не замедлил шага, его силуэт уже вырисовывался на фоне светлеющей щели впереди. — Моя задача — быть частью фона. Посетителем, которого видели, но не запомнили. Невидимость — в обычности. — А если... кто-то попытается вас проверить? Сенсор или что-то такое? — Любая активная проверка выдаст проверяющего раньше, чем нарушит моё прикрытие. Но её не будет. Я буду тем, кого не захочется проверять. Скучным торговцем, уставшим после дороги. — То есть вы... будете просто сидеть? — в моём голосе прозвучало непроизвольное недоумение. Вся эта титаническая подготовка, чтобы просто сидеть? На этот раз ответил Кисаме, его голос ворвался в разговор как грубая отсечка, когда мы уже выбирались на осыпающийся склон: — Он будет сидеть и смотреть в стакан так, будто на дне его — вся бессмыслица бытия. Идеальная маскировка для него. А я, — он с явным удовольствием продолжил, вылезая на свет следом, — буду тем пьяным уродом у бара, на которого все косятся, но боятся подойти. Нас не запомнят. Запомнят ту панику, которую устроишь ты, если не закроешь рот. И тут мы вылезли наружу, и мир перевернулся. Мы стояли на хребте мира. Слева от нас вздымались гигантские, покрытые снежными шапками пики, ослепительно белые в лучах только что взошедшего солнца. Справа — вниз, вниз, в бездонную глубину — уходило море облаков, золотисто-розовое, пушистое, неподвижное, как вата. Воздух здесь был таким чистым и разреженным, что резал лёгкие. Ветер пел в ушах ледяную, одинокую песню. Итачи стоял на самом краю, его фигура, такая мрачная и значимая в убежище, здесь, на фоне бескрайности, казалась крошечной и хлопковой, как тростинка. — Отдых. Пять минут, — произнёс он, не оборачиваясь, его голос терялся в просторе. Кисаме плюхнулся на камень и достал флягу. Я же просто стояла, впитывая вид, пытаясь уместить его в себя. Всё, что было до этого — страх, тренировки, легенды, допрос в темноте — здесь, на краю света, где дул ветер, пахнувший вечностью, казалось игрушечным, незначительным. И вдруг слова вырвались сами, тихо, почти шёпотом, обращённые больше к облакам, чем к ним: — Знаете... я всегда так хотела попутешествовать. Наступила мёртвая тишина. Даже ветер, казалось, замер на миг. Потом Кисаме поперхнулся. Не просто кашлянул — он зашёлся в приступе удушливого, хриплого хохота. — Слышишь, Учиха?! — тычил он пальцем в мою сторону. — Девочка — святая простота! «Хотела попутешествовать»! Это ж надо такое ляпнуть, когда тебя тащат через пол-мира, чтобы подсунуть как наживку в бордель! Я смутилась. Но нашла в себе силы тыкнуть пальцем в бескрайнее море облаков и пиков: — Ну а что? Красота такая, очень красиво! Кисаме просто покачал головой, не в силах вымолвить ни слова, будто перед ним стояло самое удивительное существо на свете. И тогда раздался голос Итачи. Он не обернулся. Он стоял на краю, лицом к ветру и бездне, и его слова прозвучали негромко, ровно, но с неожиданной, абсолютной простотой: — Да. Он сделал небольшую паузу, будто проверяя своё утверждение. — Действительно красиво. Кисаме замер с открытым ртом. Потом хмыкнул, но уже без прежнего ехидства. — Ну, раз уж оба эстета собрались... Ладно, признаю — вид ничего. Теперь можно идти? Или будем тут сонеты сочинять? Итачи не ответил. Он ещё на мгновение задержал взгляд на горизонте, как будто фиксируя изображение в памяти. Ветер нёс над нами ледяную, чистую песню, и мы даже на мгновение все трое смотрели на эту красоту. Затем Итачи, не меняя позы, произнёс: — Время вышло. Продолжаем движение. И волшебный миг, хрупкий, как лёд на горном озере, разбился. Итачи повернулся и, не оглядываясь, направился вглубь скального плато, к узкому, почти невидимому проходу между двумя зубчатыми пиками. Воздух тут же изменился — стал гуще, тише, и в нём исчез свист ветра, сменившись давящей, звенящей тишиной. — О, а вот и интересненько, — хрипло прошептал Кисаме, потирая руки с видом знатока, идущего на любимую выставку пыток. — Старый перевал Духов. Слышал байки. Говорят, тут путники слышат шёпот и видят тени тех, кто тут замёрз или сорвался. Их души… не могут найти дорогу в мир иной и болтаются тут, как мокрое бельё. Я замерла на пороге расщелины. Камни вокруг были покрыты странным, бледно-синим лишайником, который слабо светился в сгущающихся сумерках. Впереди висел неподвижный, молочно-белый туман, скрывавший путь дальше чем на десять шагов. — Не распространяй суеверия, Хошигаки, — безразлично бросил Итачи, уже растворяясь в пелене. — Искажение восприятия вызвано сочетанием низкого давления, магнитной аномалии породы и возможным действием спор местных грибов. Иди. Но Кисаме уже вошёл в роль гида по кошмарам. Когда я, стиснув зубы, шагнула в туман за Итачи, он шёл прямо за мной, и его дыхание ощущалось на затылке. — Ой, смотри-ка, — внезапно прошептал он прямо мне в ухо, отчего я дёрнулась. — Вон, за камнем... силуэтик. Маленький такой, детский. Машет тебе, видимо. Я инстинктивно рванула головой в указанную сторону. Там был только бесформенный валун и стелющийся туман. — Здесь... никого, — пробормотала я, но голос предательски дрогнул. — Ну как же, как же, — настаивал Кисаме с мнимой обидой. — Пропал. Наверное, обиделся, что его не заметили. Они тут обидчивые, призраки-то. Мы шли дальше. Воздух стал ледяным, и в нём действительно пахло чем-то странным — не грибами, а озоном и холодным пеплом. В тумане начали проступать странные очертания: то словно склонённая фигура, то подобие арки из корней древних, мёртвых деревьев. — Говорят, — вновь завел свою песню Кисаме, на этот раз задумчиво, — что если дух тебя тронет, ты чувствуешь ледяной холод в костях. И этот холод уже никогда не проходит. Просто живёшь, а внутри — вечная зима. В этот самый момент порыв леденящего ветра пронзил мою тонкую одежду, заставив сжаться. Я вскрикнула. — Всё? — с живым интересом спросил Кисаме. — Тронул? Ощущаешь вечную зиму? Из тумана впереди, ровным, безразличным тоном, будто комментируя погоду, прозвучал голос Итачи. Он даже не замедлил шаг. — Перепад давления в расщелине создаёт эффект охлаждения. Это не духи, а воздух расширяется и теряет температуру. В наступившей тишине было слышно, как Кисаме медленно, с театральным разочарованием выдохнул. — Учиха… — прохрипел он с искренней, почти личной обидой. — Ты убийца романтики. Настоящий. — Моя задача — убивать иллюзии, — ровно ответил Итачи. — Двигайтесь. Этот перевал проходим за сорок минут. Мы уже на середине. И он оказался прав. Туман наконец поредел, стены расщелины раздвинулись, и нас окатило волной слепящего полуденного солнца. Когда мы наконец вышли из когтистой пасти перевала, мир снова обрёл цвета, звуки и запахи. Вместо мёртвого тумана — знойный воздух, пропитанный смолой сосен, вместо звенящей тишины — оглушительный хор цикад и шум ручья где-то внизу. И вдалеке, в долине, среди зелени виднелись соломенные крыши и дымки очагов — самые что ни на есть земные признаки приграничного поселения. — Сейчас сделаем остановку, — ровно произнёс Итачи, уже начиная спускаться по едва заметной тропе, ведущей к дымкам в долине. — Нужно будет купить одежду, соответствующую образу работницы заведения. В сердце ёкнуло. Он про меня. Мне. Одежду. Интересно, какую?! — В городе разделимся, — продолжил он, не оборачиваясь, его голос резал воздух, как лезвие, отмеряя инструкции. — Мы с Викой отправимся в лавку. Кисаме займётся снаряжением и разведкой. Кисаме, шагавший сзади, громко вздохнул — то ли с облегчением, что не придётся выбирать юбки, то ли с разочарованием, что пропустит зрелище. — Разумно, — хрипло бросил он. — Я, пока вы там будете в рюши играть, прощупаю, не болтают ли в тавернах лишнего. И проверю местный эль. Для правдоподобия легенды, так сказать. Итачи проигнорировал последнюю ремарку. — Выбор должен быть сдержанным, но не бедным. Достаточным, чтобы соответствовать уровню заведения. — Он сделал микроскопическую паузу, словно мысленно прокручивая возможные варианты. — Встреча через час у городского колодца. Мы сошли с горной тропы на утоптанную грунтовую дорогу, ведущую прямо к воротам поселения. Назвать это «городом» было бы слишком громко — это был крупный посёлок на перекрёстке торговых путей, обнесённый частоколом от случайных банд. Стражники у ворот, сонные и неопрятные, лишь лениво кивнули на нашу троицу, приняв её за очередных путников. Внутри пахло дымом и жаренной рыбой. Итачи двинулся вперёд не колеблясь, будто знал план этого места наизусть. Мы свернули в сторону от главной улицы, в более тихий переулок, где пахло уже пылью, деревом и — да, тканями. — Здесь разделяемся, — негромко сказал он. — Наконец-то, — хрипло фыркнул Кисаме, разминая плечи. — Успею и дело сделать, и глоток чего-нибудь согревающего пропустить. Не скучайте без меня. Он шлёпнул меня по плечу с такой силой, что я чуть не присела, развернулся и зашагал обратно в сторону главной улицы, быстро растворившись в толчее. Его уход оставил за собой странную пустоту — как будто исчез шумный, грубый щит, отделявший меня от холодной, сосредоточенной реальности Итачи. Мы остались одни в тихом переулке. Давление его внимания, больше не рассеянного на двоих, сфокусировалось на мне целиком, стало почти физическим. Он кивнул в сторону двери с витражным стеклом и медной табличкой. — Пойдём, — сказал он, но не открывал дверь сразу. На его лице пробежала едва заметная рябь — печать хенге. Черты сгладились, стали чуть грубее, не столь идеальными, но в них осталась та же жёсткая стать. Теперь он был не грозным ниндзя, а строгим, немного усталым мужчиной в дорогом, но походном плаще. — С этого момента ты моя молодая жена. Из провинции. Мы направляемся в столицу, и тебе требуется обновить гардероб. Молчи и следуй моему примеру. Жена. Слово ударило в виски. Я уставилась на его новое, чужое лицо, пытаясь найти в нём хоть намёк на шутку, на сарказм. Но там была только плоская, деловая серьёзность. — Ж-жена? — выдавила я, и голос прозвучал тонко, глупо, потерянно. Его взгляд — тот же, не изменившийся за маской, — скользнул по моему лицу. — Да, жена, — подтвердил он. — Это наиболее эффективная социальная схема для наших целей. Родственница — вызывает вопросы о семье. Служанка — не оправдывает визита сюда. Я застыла. Потом проговорила, сама не зная, что несу: — А рожать тактического младенца тоже надо будет, в случае чего? Вопрос повис в воздухе между нами, нелепый. Кисаме, если бы он был здесь, ржал бы до слёз. Но Кисаме не было. Итачи медленно, очень медленно повернул голову. — Нет, — произнёс он ровно. — В этой легенде мы женаты недавно. Детей нет. И не будет. — сделал паузу. — А теперь перестань генерировать избыточные сценарии. Они мешают работе. И, прежде чем я успела что-то ответить — он толкнул дверь. Над нашими головами тонко и безжалостно зазвенел колокольчик. Это была не лавка. Это была шкатулка. Воздух был тёплым, густым и пьянящим — смесь дорогих восточных благовоний, пудры, свежего шёлка и воска от полированной мебели. Вместо грубых полок — резные шифоньеры и манекены, затянутые бархатом цвета спелой сливы и морской волны. Повсюду поблёскивала фурнитура: перламутровые пуговицы, тонкие золотые цепочки, заколки с фальшивым жемчугом. Ткани не лежали в рулонах — они струились, переливаясь на специальных подставках под мягким светом масляных ламп. И посреди этой красоты, за прилавком из тёмного дерева, стояла женщина. Дама лет сорока, с безупречной причёской и в платье такого кроя, который кричал о деньгах без единого крика. Её глаза, подведённые тонкой кисточкой, оценивающе скользнули по нам, задержавшись на моём потрёпанном виде, затем на лице «мужа». И в них не было осуждения — только холодный, профессиональный расчёт. — Добро пожаловать, господин, сударыня, — её голос был сладким, как мёд. — Чем могу быть полезна? Итачи — нет, теперь он был другим — слегка коснулся моей спины, направляя вперёд. Его движения стали другими: чуть более плавными, более… человеческими. — Моей супруге требуется наряд для вечера. Для праздника в столице, — произнёс он, и его новый голос звучал с лёгкой, нетерпеливой деловитостью. — Нужно что-то соответствующее случаю. Выбор должен быть... безупречным. Его взгляд, тяжёлый даже под маской хенге, скользнул по мне, будто оценивая, а затем вернулся к хозяйке. В нём читался не просто заказ, а требование качества. Хозяйка лавки уловила нюанс. Её улыбка стала чуть тоньше, понимающей. — Для особого случая... Конечно, господин. У меня есть несколько вариантов, которые могут подойти. Если сударыня будет так любезна... — Её жест приглашал следовать за ней вглубь заведения, к ряду примерочных, отгороженных тяжёлыми портьерами. Я сделала шаг, но почувствовала на своём локте лёгкое, но неоспоримое давление — пальцы Итачи в грубых перчатках направляли меня вперёд. Меня отвели в небольшую комнатку, устланную мягким ковром, с трюмо и парой пуфиков. Итачи остался снаружи, в кресле для ожидающих супругов, приняв вид человека, погружённого в раздумья. — Начнём с чего-то классического, — сказала хозяйка, и её пальцы ловко расстёгивали завязки моего грязного кимоно, как будто снимали упаковку с товара. Первое платье было цвета пыльной розы, закрытое до горла, но облегающее. Я вышла, чувствуя, как ткань непривычно обтягивает бёдра. Хозяйка распахнула занавес. — Что думаете, господин? Итачи поднял взгляд от несуществующей пылинки на рукаве. Его глаза под маской хенге, холодные и оценивающие, медленно прошлись по мне от шеи до щиколоток. — Слишком просто. Следующее. Я побежала обратно, щёки пылали. Второе было голубым, с воланами и декольте. Вызывающе. Глупо. Я вышла, едва дыша. — Более праздничный вариант, — с гордостью представила хозяйка. Итачи изучал меня дольше, его взгляд задержался на вырезе, зацепился на миг за мои сведённые плечи, на то, как я бессознательно пытаюсь скрестить руки, затем вернулся к лицу. — Нет. Вульгарно и непрактично. Следующее. Третье было зелёным, как лесная тень, длинным и струящимся. Оно было красивым. По-настоящему. И от этого было ещё хуже. Я стояла перед ним, опустив глаза, чувствуя, как его взвешивающий взгляд прожигает меня насквозь. — Интересный крой, — заметила хозяйка. — Подчёркивает линию талии. — Цвет не подходит, — отрезал Итачи, даже не задумываясь. — Следующее. К четвёртому платью я шла уже с ощущением полной потери себя. И вот хозяйка, наконец, достала то самое. — А это — новинка. Шёлк. Цвет — ночь без звёзд. Она помогла мне надеть его. Тяжёлый, холодный шёлк скользнул по коже. Платье не имело бретелек и рукавов. Плечи, ключицы, верхняя часть спины — всё было открыто. Хозяйка, стоя сзади, принялась завязывать узкие ленты-строки, стягивая ткань на талии. И когда я оказалась полностью «упакована» в платье, женщина с торжествующим видом распахнула занавес. — Идеальный баланс, как я и говорила. Скромность и намёк. Итачи замер. Он медленно встал с кресла, подошёл ближе. Его тень накрыла меня. Он обошёл вокруг, изучая, как ткань ложится по фигуре, как открывается спина, как бретельки держатся на плечах. Его внимание было таким пристальным, хирургическим, что казалось, он видит не платье, а траектории возможных движений в нём, точки уязвимости, потенциал. — Повернись, — тихо приказал он. Я повернулась, чувствуя, как открытая спина под его взглядом будто обжигается. На моём лице было изображено выражение чистого смущения. — Да, — наконец произнёс он, отступая на шаг. — Это подходит. — Отлично! — засияла хозяйка. — К платью, возможно, потребуются украшения, туфли, чулки… Может, веер? — Позаботьтесь, — отрезал Итачи, уже возвращаясь к своему стулу. Хозяйка кивнула и снова обратилась ко мне, но её взгляд был рассеянным, мысленно она уже подбирала аксессуары. — Прелестно, просто прелестно... Такое платье многое говорит о вкусе джентльмена. Вы, должно быть, недавно поженились? — спросила она, скорее из вежливости, чем из любопытства, пока её пальцы перебирали шкатулку с искусственным жемчугом. Воздух в лавке, только что расслабленный, снова натянулся. Моё сердце глухо стукнуло. Правильный ответ. Нужен правильный ответ. Я открыла рот, но голос застрял в горле. И тут раздался его голос — спокойный, с лёгкой, усталой нежностью, которую я у него никогда не слышала. — Да, недавно, — произнёс Итачи, не отрывая взгляда от витрины. — В прошлый сезон дождей. В её деревне. Он повернул голову и улыбнулся. Это была не его улыбка. Это была мягкая, тёплая складка у рта человека, вспоминающего что-то приятное. От этого зрелища у меня похолодела спина. — Она тогда пряталась от ливня под моим навесом, — продолжал он, и его новый голос звучал почти задушевно. — Весь промокший котёнок. Испортила мне половину товара, но... не смог уехать. Он посмотрел на меня, и в его глазах под маской не было ни леденящей ясности, ни расчёта. Была притворная нежность, сыгранная так безупречно, что на мгновение я сама поверила в эту картинку: заботливый муж, смущённая молодая жена. Хозяйка растаяла. — Ах, как романтично! Прямо как в старых сказках. Ну, теперь вы должны сделать её счастливой, господин. Такое платье — хорошее начало. — Постараюсь, — сказал он, и его «улыбка» стала чуть шире. Потом он кивнул в мою сторону. — Выбирай, что нравится. Я застыла с открытым ртом. Итачи только что показал мне, как нужно лгать. Вживаться в роль. Хозяйка, окрылённая «романтичной историей», с удвоенным энтузиазмом принялась показывать мне туфли и шпильки. Всё это заняло около получаса. И вот, мы уже стоим у двери. — Счастливого пути, господин, сударыня! Пусть вечер будет незабываемым! — проводила нас хозяйка, и колокольчик над дверью прозвенел уже на прощание. Воздух, пахнущий пылью и жареными каштанами, ударил в лицо после душной, пропитанной ароматами лавки. Я шла за Итачи, неся пакет с покупками. Мы прошли несколько шагов по переулку, прежде чем он остановился в тени глубокого карниза. Роль заботливого супруга с него спала мгновенно, как плащ. Он снова стал собой — неподвижным, безмолвным. — Дай сюда, — произнёс он, протягивая руку в мою сторону, не глядя. — Что? — глупо выпалила я, и в голове тут же пронеслось: Руку, что ли? На прощание? На удачу? Я машинально протянула ему пустую ладонь. Он замер. Его взгляд упал на мою руку, затем медленно поднялся на моё лицо. — Пакет, — произнёс он ровно, без тени насмешки, и его пальцы, не коснувшись моей ладони, просто взяли свёрток из-под моей другой руки. Затем снял с пояса свиток, развернул его, положив на пакет. Его руки сложились в быструю, незнакомую мне печать — всего два чётких, отточенных движения. Кончики его пальцев на мгновение вспыхнули тусклым синим свечением. Свет перекинулся на свиток, и тот будто ожил — пергамент проглотил свёрток с одеждой. Всё. Готово. Итачи свернул пергамент и убрал его за пазуху. — Теперь мы идём к колодцу, — сказал он. — Кисаме ждёт. Ты наденешь это уже внутри, после того, как тебя примут. Твоя старая одежда — часть образа. Веди себя соответствующе. Он сделал паузу, его взгляд стал ещё острее. — Ты пришла проситься на работу. Ты стеснительна, растеряна, у тебя нет опыта, но есть долги. Ты готова на многое. Не переигрывай. Страх и неуверенность — твои союзники. Их не придётся изображать. Последние слова ударили прямо в цель. Я молча кивнула. Он развернулся и зашагал к выходу из переулка, и я последовала за ним. Мы вышли на залитую косыми лучами заката площадь. У старого колодца, прислонившись спиной к каменному бортику, уже ждал Кисаме. — Ну что, — прохрипел он, обводя нас обоих оценивающим взглядом, который задержался на моём лице дольше, чем следовало. — Обрядили нашу серую мышку в шёлк да в бархат? Показывай, что выбрал, Учиха. Я ставлю на что-нибудь алое и с перьями. — Чёрное, — ровно ответил Итачи, не останавливаясь. — Без излишеств. Кисаме фыркнул, явно разочарованный, и сделал большой глоток из фляги. — Скучно. Ну да ладно, главное, чтобы работало. Пойдём? Он не стал ждать ответа, развернулся и зашагал прочь от колодца, не в сторону ярких огней таверн, а к тёмному провалу между двумя сараями — к городской окраине. Итачи последовал за ним безмолвно. Я — последней, цепляясь взглядом за их спины, чтобы не потеряться в лабиринте незнакомых улочек. Мы миновали последние, покосившиеся заборы и вышли на открытое пространство перед стеной леса. Воздух резко сменился — стал влажным, пахнущим хвоей и прелой листвой. Итачи остановился у самой кромки деревьев. — Кисаме, — коротко сказал он. Кисаме, стоявший рядом, хрипло усмехнулся и тут же развернулся ко мне. — Понял. И прежде чем я успела что-либо понять, мир перевернулся. В следующее мгновение я уже лежала, перекинутая через плечо Хошигаки, как мешок с картошкой. В ушах засвистел ветер.