Глава 37. «Сады Амэнохо. Часть первая»

Солнце закатилось за горизонт. Ветер бил в лицо так, что на глазах выступали слёзы. Я сама не заметила, как вцепилась в плащ Кисаме с такой силой, будто от этого зависела моя жизнь. Хотя, если честно, так оно и было. Подо мной мелькали камни, корни, обрывы — мир превратился в сплошное зелёное пятно, которое проносилось мимо с ужасающей скоростью. Каждый прыжок, каждый рывок — и меня мотало из стороны в сторону. Я только сильнее сжимала ткань, чтобы не слететь. Страх сидел в животе. Холодный. Тяжёлый. И с каждой минутой, с каждым прыжком Кисаме, с каждым мелькающим деревом становился только больше. Сердце замирало от мысли о роли, которую мне придётся играть. Я ведь даже не целовалась ни разу в жизни. А передо мной стояла задача соблазнить мужика так, чтобы он поверил, будто я настоящая опытная шлюха. Я представила это всё слишком ярко. Чужие руки на моей талии. Чужое дыхание на моей щеке. Чужой голос, который будет шептать что-то, чего я не захочу слышать. Господи, да мне же самой придется шептать ему в ухо пошлости! Что я ему скажу? «Хочешь, покажу тебе таблицу Менделеева в постели?» — Эй, Погребальская. Голос Кисаме вырвал меня из мыслей. Он даже не сбавил темп — просто говорил, будто бежать с моим телом на плече было для него всего лишь разминкой. Я не ответила. — Ты меня слышишь? Секунда. Две. — Д-да. — Тогда ослабь хватку. А то я сейчас задохнусь. Или плащ порвёшь — будешь новый покупать. Дорого. Я только сильнее вцепилась в ткань. Кисаме хмыкнул. Прямо надо мной. Звук был такой, будто огромный зверь довольно урчит. — Нервничаешь, что ли? Я не ответила. Просто уткнулась носом в его плащ — поглубже, чтобы не видеть этого мелькающего леса, не чувствовать этого ветра, не думать о том, что ждёт впереди. Чтобы спрятаться. Хотя бы на минуту. Хотя бы внутрь себя. — Эй, — снова позвал Кисаме. — Я с тобой разговариваю. — Я... — голос сорвался. Я сглотнула и попробовала снова: — Я слышу. — А чего молчишь? — Думаю, — выдохнула я в ткань. — Громко думаешь, — хмыкнул он. — Я аж слышу, как у тебя там внутри всё завязывается узлом. Я промолчала. — И чего надумала? — Ничего, — прошептала я. — Пока ничего. — Ну и правильно, — вдруг сказал Кисаме. — Чем меньше думаешь перед делом, тем лучше. Это я тебе как опытный говорю. В моей работе если начнёшь думать — трупом станешь. Надо просто делать. Меня аж холодным потом прошибло. Трупом? Я вцепилась в его плащ так, что пальцы, кажется, проткнули ткань. — Расслабься, Погребальская, — хмыкнул Кисаме. — Я ж сказал: если начнёшь думать. А ты у нас, кажется, вообще не умеешь. Так что жить будешь. — Стараюсь, — выдохнула я. — Старайся лучше. Я зажмурилась. Но ведь я как раз таки и думала. О боже, я умру. Надо не думать. Не знаю, сколько прошло времени. Может, час, может — два. Я так сосредоточенно пыталась не думать, что в какой-то момент поняла: я думаю о том, как не думать. А это — тоже мысли. И я уже стала думать о своей безнадёжности. Я не заметила, как ветки кончились. Лес резко оборвался, и мы вылетели на опушку. Кисаме остановился так резко, что я чуть не перелетела через его плечо. — Приехали, — сказал он и, не церемонясь, сгрузил меня на землю. Ноги подкосились. Я схватилась за ближайшее дерево, пытаясь устоять, и тут же почувствовала, как изменился воздух. Внизу, в долине, уже сгущались сумерки — те самые, глубокие и синие, когда день окончательно сдаёт свои позиции ночи, но темнота ещё не успела стать беспросветной. Небо на западе догорало багрянцем, похожим на запёкшуюся кровь, но здесь, под пологом леса, царил холодный, сиреневый полумрак. Пахло сыростью, прелой листвой и чем-то чужим, незнакомым — запахом большой воды и цветущих трав, который ветер доносил снизу. — Мы уже на подступах к Стране Травы, — раздалось слева. Я повернула голову. Итачи стоял в паре метров, чуть в стороне от нас. Прислонившись плечом к стволу старого дерева, он смотрел куда-то вниз, в долину, скрытую пока ещё за плотной стеной вечернего тумана. Тусклый свет падал на него сбоку, выхватывая из синеющих сумерек резкие, благородные черты. Высокие скулы, чёткая линия челюсти, тёмные глаза, в которых этот багрянец заката отражался двумя холодными искрами. Плащ, измятый после долгого пути, всё равно сидел на нём с той особой, хищной грацией, которая не зависела от обстоятельств. В неподвижности его фигуры чувствовалась та же странная, завораживающая завершённость, что и всегда — статуя, высеченная из ночи и ветра. Итачи перевёл взгляд с долины на меня. Всего на секунду. Тёмные глаза скользнули по лицу — проверили, слушаю ли, здесь ли, не отключилась ли от страха. Убедились, что функционирую. И вернулись к горизонту. — Идём. Итачи шагнул вниз по склону, и я двинулась следом, стараясь не отставать. Под ногами хрустел валежник. Сзади, не церемонясь, ломился Кисаме — ему явно было плевать на шум. — Ну что, Погребальская, — оскалился он, когда мы поравнялись. — Готова? — Нет… — каким-то загробным, жалобным голосом ответила я. — И не надо, — хмыкнул он. — Пошли. Лес редел, уступая место аккуратным посадкам. Высокие, ровные стебли тянулись к почти чёрному небу, мерно покачиваясь на ветру, который здесь, внизу, был влажным и тёплым. Страна Травы оправдывала название: тихо, пусто и пахнет пыльцой. Где-то вдалеке ухнула ночная птица. Минут через сорок, когда сумерки окончательно сгустились, превратившись в плотную, маслянистую темноту, Итачи остановился и жестом приказал нам замереть. — Сюда, — тихо сказал он и свернул с тропы к пологому холму, поросшему кустарником. Мы поднялись наверх, раздвигая мокрые от вечерней росы ветки. И замерли. Внизу, в ложбине, раскинулось озеро. Гладкое, тёмное, почти чёрное — в нём, как в зеркале, отражалось усыпанное первыми звёздами небо и огни на другом берегу. Там, на противоположной стороне, стояло двухэтажное здание. Издалека оно походило на дорогой ночной клуб: резные балконы, где уже курили и пили первые посетители, разноцветные фонари, развешанные по периметру, создавали ощущение праздника, манящего и фальшивого одновременно. Музыка долетала сюда приглушённой, басовитой, сливаясь с плеском воды. Над входом горела неоновая вывеска: «Сады Амэнохо». Дорого. Пафосно. Сюда просто так не заходят. — Видишь вход справа? — голос Итачи заставил меня вздрогнуть. Я проследила за его взглядом. Сбоку от парадных дверей, украшенных витражными вставками, темнел узкий, неприметный проём. Без вывески, без фонарей. — Чёрный ход для прислуги, — продолжил он. — Подойдёшь, скажешь, что ищешь работу. Они таких каждый день видят. Проведут к хозяйке. Я кивнула, вглядываясь в темноту. Двое у входа — плотные куртки, короткие мечи на поясах, скучающие лица, подсвеченные тусклым фонарём над дверью. Обычные наёмники. Те, кто проверяет, не несёт ли прислуга взрывчатку или лишние амбиции. И вдруг до меня дошло. — Подождите, — я резко повернулась к Итачи. Голос предательски дрогнул. — Будет слишком подозрительно, если мы втроём пойдём. Вы разве им тоже скажете, что работу ищете? Кисаме за моей спиной издал звук, похожий на удушье. Кажется, он пытался не засмеяться. Или закашляться. Или и то, и другое одновременно. Итачи даже не моргнул. Его лицо в темноте оставалось бесстрастным, лишь глаза блеснули, отражая далёкие огни «Садов». — Мы не пойдём с тобой, — сказал он ровно. — Ты идёшь одна. Я моргнула. — В смысле... одна? А вы? — Мы зайдём послезавтра, — ответил Итачи. — Когда по нашим данным, в заведении появится Гэнзо. Я смотрела на него и пыталась осознать услышанное. Послезавтра? То есть я должна буду торчать в этом борделе целых два дня? Без связи, без поддержки, без права на ошибку? — А ты за это время, — продолжил он, будто читая мои мысли, каждое слово падало в тишину чётко и неотвратимо, — должна войти в доверие. К хозяйке, к другим работницам. Узнать распорядок, привычки постоянных гостей, слабые места охраны, расположение комнат. Чтобы к моменту появления Гэнзо ты была своей. Чтобы никто не удивился, увидев тебя рядом с ним. Затем Итачи опустил руку под плащ. Когда пальцы показались снова, в них блеснуло что-то тёмное, металлическое. Он протянул мне кольцо. Я машинально взяла его. Оно было тяжёлое, холодное, с тёмным камнем, в котором угадывался какой-то мутный блеск. Я покрутила его в пальцах, поднесла ближе к глазам, пытаясь разглядеть в темноте. Потом перевела взгляд на Итачи. — А… зачем? — спросила я, чувствуя себя идиоткой. — Зачем вы даёте мне кольцо? Итачи смотрел на меня с тем же непроницаемым выражением. — Внутри игла с усыпляющим, — сказал он. — Ты уколешь Гэнзо. «А, оружие. Боже...» — А какое именно усыпляющее? — спросила я, поднимая взгляд. В темноте его лица было почти не разобрать, но я чувствовала — он смотрит. Оценивает. Проверяет, не сошла ли я с ума окончательно. — Производное снотворного, — ответил он ровно. — Действует через кровоток. Три секунды — и цель отключается. Я кивнула, машинально переваривая информацию. Производное. Через кровоток. Три секунды. В голове уже защёлкали шестерёнки, выстраивая схему. — Дозировка рассчитана на вес? — выпалила я. Итачи посмотрел на меня. Моргнул. — Нет, — ответил он ровно. — Концентрация избыточна. Хватит на любого. Я прикусила губу. — А если он маленький? Ну, лёгкий? — Уснёт быстрее. — А если у него иммунитет? Или он наркоман со стажем? Кисаме хрипло фыркнул где-то за моей спиной. — Наркоманы со стажем, — протянул он лениво, — редко становятся владельцами контрабандных сетей. Они быстрее становятся трупами в канаве. Свои же и прикопают, если вовремя не сдохнут. Я молча переварила эту жизненную мудрость, затем спросила: — А сама игла как устроена? Там пружинный механизм или газовая капсула? В темноте повисла тишина. Короткая, но выразительная. — Пружинный, — ответил Итачи после паузы. — Надёжнее. — А игла одноразовая? Или можно перезарядить? Кисаме за моей спиной издал звук, похожий на удушье. — Вика, — сказал Итачи. Я замерла. — Что? Он посмотрел на меня. В темноте не разобрать выражение, но голос был ровным, как лезвие: — Надень кольцо. Я посмотрела на кольцо. — Да, хорошо. Металл уже нагрелся от моей руки, но камень оставался холодным. На какой палец его вообще надевать? На указательный — будет мешать, если придётся хвататься за что-то. На средний — слишком заметно, сразу бросится в глаза. На мизинец — свалится при первом же резком движении к чёртовой матери. Я задумалась, затем чисто машинально, примеряя размер, сунула кольцо на безымянный палец правой руки. Оно село идеально. Будто для него и делали. — Так нормально? — спросила я, поднимая руку, чтобы он увидел. Итачи посмотрел на мою руку. Секунду. Потом его взгляд — тот самый, тяжёлый, сканирующий, от которого внутри всё сжималось — медленно поднялся по моей руке вверх и остановился на лице. — Нет, — сказал он ровно. — Не нормально. Я замерла с поднятой рукой, чувствуя себя полной дурой. Опять. — Безымянный палец, — пояснил Итачи, и в его голосе мне послышалась та самая усталая нотка, — на нём носят кольцо замужние женщины. Это устойчивый социальный маркер. До меня дошло. Медленно, со скрипом, но дошло. Блин, ну как так можно было забыть такую всем известную вещь? — А я иду устраиваться... — протянула я. — В бордель, — закончил за меня Итачи. Без тени эмоций. — Да. Я быстро стянула кольцо с безымянного. Металл скользнул по коже, и я, недолго думая, сунула его на указательный палец. Оно село. Тоже идеально. Будто и этот палец для него делали. Я покрутила руку, разглядывая. Не сваливается. Не мешает. Даже красиво смотрится — грубоватое, тёмное, на фоне моей бледной кожи почти зловещее. — Нажми на камень, — сказал Итачи. Я подняла взгляд. — Сюда? — я коснулась пальцем центра. — Левее. Я подвинула палец, нащупывая едва заметную выемку. Нажала. Внутри кольца что-то беззвучно щёлкнуло, и сбоку, из-под камня, бесшумно выскользнула тонкая, острая игла. Она блеснула в последних отблесках заката — короткая, идеально прямая, смертельная. — Ох! — я отдёрнула руку, будто кольцо укусило. Сердце заколотилось где-то в горле. Я уставилась на свою руку, на эту крошечную иглу, которая только что появилась из совершенно обычного на вид кольца. Итачи смотрел на меня. Молча. — Она... вылезла, — почему-то сообщила я очевидное. — Да, — сказал он. — Так и задумано. Я всё ещё таращилась на свою руку, на эту тонкую, блестящую иглу, которая торчала из кольца под совершенно безобидным углом. — Нажми снова на камень, — добавил Итачи. — Игла исчезнет. Я послушно ткнула в то же место. Внутри снова щёлкнуло, и игла так же бесшумно убралась обратно, спрятавшись под камень. Кольцо снова стало просто кольцом. — Круто, — выдохнула я одними губами, сама не заметив. И чуть не засмущалась от этого детского восторга. Мгновение ещё постояла, глядя на кольцо, чувствуя себя героем какого-то шпионского фильма, а затем, воодушевленная, бодро отрапортовала, сделав шаг в сторону спуска: — Всё, я готова! — ... Я сделала ещё шаг. — ... За спиной было подозрительно тихо. Даже Кисаме перестал трястись. Я замерла. Медленно обернулась. Итачи стоял на том же месте. В одной руке — свёрток с платьем. В другой — ничего. Он смотрел на меня. — Ой, — сказала я. — Ой, — эхом отозвался Кисаме откуда-то из темноты. Голос у него был сиплый и счастливый. Я вернулась, взяла пакет. — Спасибо. Итачи ничего не сказал. Просто кивнул. — Теперь всё? — уточнила я. — Иди, — сказал он. В его взгляде на секунду мелькнуло что-то, чему я не знала названия. Не вопрос даже — скорее проверка. Оценка. «Ты сможешь? Не подведёшь?» Я сжала пакет с платьем и кивнула. Сама себе. — Не подведу. И развернулась. Тропа вниз оказалась круче, чем казалась сверху. Я цеплялась за высохшую траву, за корни, за камни — лишь бы не навернуться и не скатиться кубарем прямо к чёрному входу. Пакет с платьем мешался, бил по ногам, и я мысленно проклинала всё на свете. Сделала шаг. Второй. Третий. И замерла. Стоп. Я иду в бордель. Я. Иду. В бордель. Одна. Без них. Без связи. Без поддержки. На два дня. — Бли-и-ин, — выдохнула я в темноту. — ЖОПА-А-А. Резко обернулась, вскидывая голову вверх, туда, где только что стояли две тёмные фигуры. Там было пусто. Ни Итачи. Ни Кисаме. Только чёрный силуэт холма на фоне звёздного неба, только ветер, шелестящий травой, только тишина. Они исчезли. Растворились. Будто их и не было. Я сглотнула. — Бля… — прошептала я в пустоту. Затем глубоко вздохнула, поправила пакет под мышкой, сжала в кулаке кольцо на пальце — тёплое, надёжное, единственное, что у меня теперь было, — и шагнула в темноту. Ноги сами несли меня вниз, а в голове уже крутилась карусель. Устроиться на работу, говорите? Дело нелёгкое. А вдруг там дефицит рабочих мест? Вдруг у них уже полный штат, всё укомплектовано, кадровый голод не наблюдается, и меня просто пошлют куда подальше с моей жалкой легендой про сгоревшую деревню? Я представила эту картину: стою я перед хозяйкой, мямлю что-то про тяжёлую судьбу, а она смотрит на меня с вежливой скукой и говорит: «Извини, милая, мест нет. Возвращайся через полгодика, может, освободится». И что тогда? Возвращаться на холм к Итачи и Кисаме? «Простите, Итачи-сан, обломилось, рынок труда перенасыщен, профицит». Кисаме бы убил. Итачи бы просто посмотрел. Этого взгляда мне бы хватило, чтоб добровольно в озеро сигануть. Нельзя допустить, чтоб меня не взяли. Это даже страшнее, чем если возьмут. Потому что если не возьмут — всё. Миссия накрылась медным тазом, Гэнзо останется при своём ключе и при своих наркотиках, да чёрт с этим Гэнзо, мне же пизда от Акацуки! Так что у них там должны быть свободные места. Обязаны быть. Просто обязаны. Потому что если нет — я их создам. Ликвидирую пару конкуренток, и вакансии появятся сами собой. Я замерла на полпути. Господи, Вика, ты чего? Это уже не Хидан на тебя влияет, это крыша окончательно поехала. «Ликвидирую пару конкуренток». Но где-то в глубине сознания трусливо пискнула другая мысль: «Зато эффективно». Я тряхнула головой, отгоняя этот бред, и сделала шаг вперёд. Назад ведь пути нет. Знаете, есть такая буддийская притча — или не притча, а просто наблюдение, — что дорога к просветлению вымощена не золотом, а собственными костями. Что каждый шаг — это отказ от чего-то привычного, уютного, понятного. Что идти надо не потому, что знаешь, куда придёшь, а потому что стоять на месте — значит уже умереть. Будда, говорят, тоже не сразу под деревом сел. Он сначала шёл. Долго. И тяжело. Я вот тоже иду. Правда, Будда, кажется, шёл к нирване. А я — в бордель. Но если подумать, разница не такая уж большая. Там тоже всякое бывает. На этой философской ноте я не заметила, как тропа выровнялась, трава поредела, и под ногами захрустела мелкая галька. Я вышла к озеру. Двухэтажное здание нависало над водой, тёплый свет лился из окон, на веранде кто-то смеялся — женский голос, высокий и нарочито весёлый. Пахло жареной рыбой и сладким дымом — то ли благовония, то ли просто дешёвые палочки, которыми пытались перебить запах пота и перегара. Я обогнула озеро по тропинке, стараясь держаться ближе к воде и подальше от главного входа. Чёрный ход был именно там, где Итачи показал — справа, в тени, с двумя скучающими охранниками у двери. Я остановилась в метрах двадцати от них, прижав пакет к груди. Ну, Вика. Выходи на сцену. Я сделала шаг. Потом ещё один. Ноги в кроссовках ступали по гальке с таким хрустом, будто я иду не к чёрному входу элитного борделя, а по минному полю. Охранники заметили меня не сразу. Курильщик докуривал, второй всё так же лениво пялился в темноту. Я подошла шагов на пять, и только тогда они синхронно повернули головы. — Чего надо? — лениво протянул тот, что с мечом. Даже не угрожающе — просто устало. Я открыла рот. Закрыла. Сглотнула. — Я... это... работу ищу, — выдавила я. Курильщик хрипло фыркнул и сплюнул в сторону. — Ага. Все ищут. А работать кто будет? Я замерла. Это что, проверка? Шутка? Он просто прикалывается? — Ну... я и буду, — сказала я неуверенно. — Работать. Они переглянулись. — Слышал? — Курильщик толкнул второго локтем. — Она работать будет. — И снова на меня: — Слушай, милая, ты хоть знаешь, куда пришла? — В «Сады Амэнохо», — послушно ответила я. — Мне сказали... тут можно устроиться. Если мест нет, я... я подожду. Или в другой раз. Но лучше сегодня, потому что... Я замолчала, понимая, что несу чушь. Охранник с мечом вдруг усмехнулся. Устало, но без злобы. — Ладно, проходи. Хозяйка у себя, на втором этаже. Спросишь Кику. Скажешь, мы пропустили. Я моргнула. — Всё? Просто... пройти? — А ты хочешь, чтоб мы тебя обыскали? — оживился курильщик. Я прижала пакет к груди ещё сильнее. — Не надо! Я пошла. И шмыгнула в дверь, пока они не передумали. За спиной донеслось хриплое: — Нормальная вродь девка, но туповатая... — Таких и берут, — философски ответил второй. — Умные долго не задерживаются. Дверь за мной захлопнулась, отрезая их голоса и запах табачного дыма. — Только вот тупые тут только они, — прошептала я себе под нос. Коридор оказался узким, тускло освещённым парой бумажных фонарей. Пахло деревом, сыростью и чем-то сладковатым — то ли благовониями, то ли просто дорогим мылом. В конце коридора виднелась лестница наверх и ещё одна дверь — наверное, в подсобки или кухню. «Хозяйка на втором этаже. Спросишь Кику». Я поправила пакет под мышкой, проверила, на месте ли кольцо (на месте, греет палец), и двинулась к лестнице. Ноги в кроссовках ступали по деревянным ступеням почти бесшумно. С каждым шагом музыка становилась громче, смех — отчётливее, а в воздухе появлялись новые запахи: духи, пот, алкоголь, жареное мясо. Второй этаж встретил меня ещё одним коридором, но здесь уже было светлее и чище. Несколько дверей, все закрыты. Из-за одной доносился женский смех и звон посуды. Из-за другой — тишина. Из-за третьей — чьи-то шаги. Я замерла посередине, чувствуя себя полной идиоткой. И как мне искать эту Кику? Стучаться в каждую дверь? Кричать «Ау, хозяйка, клиент пришёл!»? Хотя какой из меня клиент... Из крайней двери справа вдруг высунулась голова. Девушка. Молодая, с растрёпанными волосами и размазанной помадой. Она окинула меня быстрым взглядом — с ног до головы, задержалась на пакете, на моих кроссовках, на моём испуганном лице. — Ты новенькая? — спросила она без особого интереса. — Я... работу ищу, — сказала я. — А, — она зевнула, прикрывая рот ладонью. — Кику ищи. Она в конце коридора, последняя дверь. Только она сейчас злая, клиент вчера нахамил. — Спасибо, — выдохнула я. Девушка кивнула и скрылась обратно, даже не спросив имени. Я пошла по коридору, считая двери. Третья. Четвёртая. Последняя. Остановилась. Подняла руку. Постучала. — Кого там ещё? — раздалось изнутри раздражённое. Я сглотнула. — Это... по поводу работы. Тишина. Потом шаги. Дверь распахнулась. На пороге стояла женщина. Не старая, но с такой усталой складкой у рта, будто она лет двадцать только и делала, что раздавала долги и вытирала сопли пьяным клиентам. Лет сорок, может быть сорок пять, но с той выветренной, стёртой красотой, которая бывает у женщин, слишком долго проработавших в местах, где красота — это товар. Чёрное кимоно, дорогое, без единого пятнышка. Волосы убраны в тугой пучок, ни одной выбившейся пряди. Глаза — тёмные, цепкие, быстрые. Она окинула меня взглядом с ног до головы за одну секунду и, кажется, успела не только увидеть, но и взвесить, оценить и мысленно разложить по полочкам. Кроссовки. Чёрное кимоно, пыльные штаны. Пакет под мышкой. Испуганные глаза. — С улицы? — спросила она коротко. Голос низкий, без намёка на приветливость. Я кивнула. — Кто направил? — Охранники у входа. Сказали, вас спросить... Кику-сан? Она чуть прищурилась. Проверяла. — Я Кику. — Пауза. — Заходи. Я шагнула внутрь и чуть не споткнулась о порог — в последний момент успела выставить руку с пакетом, сохраняя равновесие. Кику проследила за этим движением. Её взгляд задержался на пакете. — Что там? — Вещи, — выдохнула я. — Для работы. — Покажи. Я опустилась прямо на пол, развязывая пакет. Бумага зашуршала, и я принялась выкладывать содержимое на татами, чувствуя себя почему-то ужасно неловко. Чёрное платье. Туфли. Веер. Шкатулка с украшениями. Кику смотрела на всё это молча. Потом опустилась на корточки рядом, взяла платье, провела пальцем по ткани, осмотрела швы. — Хорошее, — сказала она коротко. — Дорогое. Отложила. Взяла туфли, перевернула, посмотрела на подошву. — Удобные. — Поставила рядом с платьем. Веер. Раскрыла, закрыла. Щелчок. — Тонкая работа. Шкатулка. Перебрала украшения — серьги, цепочка, кольца. Кивнула. — Комплект. Это хорошо, не придётся из общих фондов выдавать. Она поднялась, отряхнула колени и посмотрела на меня уже иначе — с лёгким, едва заметным одобрением. — Подготовилась, — сказала она. — Это плюс. Меньше мороки с тобой. Я выдохнула. Кажется, пронесло. Кику прошла к низкому столику в углу, села на подушку, жестом указав мне на место напротив. — Рассказывай, кто, откуда, что умеешь. Только быстро. Ужин стынет. Я торопливо свернула платье, села, поджав под себя ноги, и выпалила: — Мидори. Меня зовут Мидори. Из деревни Хасу, это у перевала... была деревня. Её сожгли. Нукенины, месяц назад. Я одна осталась. Ничего не умею, но мне очень нужна работа и… Я понимаю, куда пришла. Кику слушала, не перебивая. Когда я закончила, она выдержала паузу. — Деревня Хасу, — повторила она задумчиво. — Слышала. Там действительно было... нехорошо. — Она посмотрела на меня с новым выражением — не жалости, а профессионального интереса. — Сколько тебе? — Восемнадцать. — Целовалась хоть раз? Я замерла. Потом почувствовала, как щёки заливает краска. — Что?.. — Я спрашиваю, целовалась ты когда-нибудь? — терпеливо, как ребёнку, повторила Кику. — С парнем. С девушкой. С кем угодно. Я открыла рот. Закрыла. — Ну... Вообще нет… Кику подняла руку, останавливая меня. — Понятно. Девственница? — Кику-сан! Она вздохнула. Устало. Очень устало. — Девочка, ты пришла устраиваться в бордель. Здесь не спрашивают про любимый цвет и домашних животных. Здесь спрашивают про это. — Она потёрла переносицу. — Ладно. Встань. Пройдись. Я встала. Прошлась до двери и обратно, чувствуя себя лошадью на ярмарке. — Плечи сведи, не сутулься, — бросила Кику. — И не трясись, как осиновый лист. Ты наниматься пришла, а не на казнь. — Я не трясусь, — буркнула я, но плечи расправила. — Трясёшься. — Она помолчала. — Но это даже хорошо. Таких любят клиенты, которые хотят почувствовать себя... спасителями. Или первыми. — Она криво усмехнулась собственным мыслям. — Одежду привела в порядок. Лицо чистое. Волосы помоешь перед сменой. Грамоты не знаешь? — Знаю... немного. Читать умею. Считать. Интегралы. Дифференциальные уравнения. Тройные интегралы в сферических координатах. Квантовую физику, мать её. Ах да, и таблицу Менделеева наизусть, блядь. Но тут, видимо, про другое спрашивают. — Считать умеешь — уже плюс, — Кику кивнула, даже не подозревая, какие именно «расчёты» я могу вести. Затем встала, прошла к маленькому шкафчику у стены, достала оттуда свёрток. Бросила мне. — Надень это. Своё пока убери. Я развернула. Оказалось — халат. Тонкий, шёлковый, с дурацкими цветочками. — Прямо сейчас? — Нет, через год. — Кику скрестила руки на груди. — Давай, не стесняйся. Я тут всё видела. Я замерла. Стянуть с себя одежду при этой женщине? При её взгляде, который, кажется, видит насквозь не только ткань, но и мысли? — Я... можно я за ширмой? Кику закатила глаза. — За ширмой. Боже, каких невинных приносит. — Она махнула рукой в угол, где действительно стояла складная ширма с выцветшими журавлями. — Давай, быстро. У меня ещё ужин не остыл. Я юркнула за ширму, едва не споткнувшись о собственную ногу. Руки тряслись, когда я стаскивала с себя кимоно, путаясь в рукавах. Краем глаза видела, как Кику зажгла ещё одну лампу — в комнате стало светлее, и мои неуклюжие телодвижения, кажется, отбрасывали на ширму просто грандиозную тень. Штаны застряли на щиколотках. Я запрыгала на одной ноге, пытаясь их стянуть, и чуть не снесла ширму плечом. — Ты там жива? — донеслось с той стороны. — Да-да! Всё хорошо! — Я слышу. Я наконец справилась со штанами, схватила халат и лихорадочно замоталась в него, путая полы и никак не попадая в рукава. Шёлк скользил по пальцам, противный, холодный, чужой. — Выходи уже, — позвала Кику. — А то ужин правда остынет. Я выдохнула, запахнулась поплотнее и вышла из-за ширмы. Кику окинула меня взглядом. Профессиональным. Оценивающим. — Повернись. Я повернулась. — Ещё. Я сделала полный оборот, молясь всем богам, чтобы халат не разошёлся в самый неподходящий момент. — Хорошо, — сказала Кику. — Фигура нормальная. Талия есть, грудь небольшая, но некоторым нравится. Целлюлита не вижу, и то хлеб. — Она подошла ближе, взяла мою руку, покрутила, заглянула в ногти. — Не грызёшь? — Стараюсь, — пискнула я. — Старайся дальше. Волосы длинные, это плюс. — Она отпустила мою руку и отошла на шаг. — С зубами как? Я машинально оскалилась. Кику хмыкнула. — Все на месте. Уже хорошо. Болезни есть? Кожные, венерические, что-то хроническое? — Н-нет. Вроде нет. — Вроде, — повторила она. — Ладно, проверим. Завтра с утра сходишь к нашему лекарю. Она посмотрит. Если что-то найдёт — лечить будем за твой счёт, потом вычтем из зарплаты. Я машинально кивнула. А в голове уже случился разнос. ЖОПА. ЖОПАЖОПАЖОПА. БЛЯТЬ. Лекарша. Осмотр. ТАМ. ОНА БУДЕТ СМОТРЕТЬ ТАМ. Кисаме, Итачи-сан, мамочка Пейн, кто угодно, заберите меня отсюда! Я не подписывалась на то, что какая-то тётка будет разглядывать мои... мои... — ...девочка, ты меня слушаешь? Я моргнула. Кику смотрела на меня с лёгким прищуром. — Д-да, — выдавила я, чувствуя, как щёки заливает краска. — Лекарь. Завтра. Всё поняла. НИХУЯ Я НЕ ПОНЯЛА. КАК ЭТО ВООБЩЕ ПРОИСХОДИТ? ОНА СКАЖЕТ «РАЗДЕВАЙСЯ»? А Я ЧТО? А ЕСЛИ ОНА... А ВДРУГ ТАМ... ГОСПОДИ, У МЕНЯ ЖЕ ТАМ ВСЁ... НОРМАЛЬНО? А ВДРУГ НЕ НОРМАЛЬНО? А ЧТО ОНА ТАМ ВООБЩЕ СОБИРАЕТСЯ СМОТРЕТЬ?! — Завтра, — повторила Кику, видимо, на всякий случай. — Не сегодня. Так что выдохни. ВЫДОХНИ. ОНА ГОВОРИТ «ВЫДОХНИ». Я СЕЙЧАС ВЗОРВУСЬ, А НЕ ВЫДОХНУ. — Хорошо, — пискнула я. Внутри всё кричало матом. Кику прошла обратно к столику, села, налила себе чай из маленького чайничка. На меня даже не посмотрела — просто сделала глоток и сказала: — Условия такие. Жить будешь в общей комнате с другими девушками. Платёж — пятьдесят процентов с каждого клиента. Остальное — твоё, плюс чаевые. Еда за наш счёт, но если хочешь чего-то особенного — плати сама. Выходных нет, но если болеешь или «эти дни» — предупреждаешь заранее. Клиентов не выбираешь, но если совсем отвратительный — можешь отказаться. Один раз. Потом — вычет. Я слушала и чувствовала, как реальность накрывает меня с головой. Она говорит об этом так, будто расписание автобусов обсуждает. — Клиентов обслуживаешь здесь, в комнатах на первом этаже. У каждой своя, получишь номер после осмотра. Никаких драк с другими девушками, никаких скандалов, никаких жалоб от клиентов. Если клиент жалуется — разбираемся. Если ты виновата — штраф. Если клиент виноват — он больше сюда не ходит. Всё просто. Кику допила чай, поставила чашку. — Есть вопросы? — А когда... приступать? Кику посмотрела на меня. Впервые за весь разговор — прямо, в глаза. — Завтра. Сегодня познакомишься с девушками, поешь, выспишься. Завтра с утра — к лекарю, потом получишь комнату, а вечером — первый клиент. Если лекарь скажет, что всё чисто. Меня словно обухом ударило. — З-завтра?.. Голос предательски дрогнул. Внутри всё оборвалось и провалилось куда-то вниз, в район желудка. Завтра. Вечером. Первый клиент. Я думала — у меня есть два дня. Два дня, чтобы привыкнуть, осмотреться, понять, как здесь всё устроено, может быть, даже придумать, как избегать самых опасных ситуаций. А мне говорят — завтра. Кику смотрела на меня с лёгким, почти незаметным прищуром. Она видела мою реакцию. Видела этот испуг, эту панику, которую я пыталась затолкать поглубже. — А ты думала, у нас тут санаторий? — спросила она без злости, скорее устало. — Работа есть работа. Клиенты приходят каждый день. Простой — это убытки. А убытки я не люблю. Я сглотнула. Кивнула. Попыталась сделать лицо попроще, поделовитее. — Поняла. Завтра так завтра. Кику хмыкнула — то ли одобрительно, то ли скептически. — Вот и славно. — Она поднялась, прошла к двери, распахнула её и крикнула в коридор: — Ран! Зайди! Через несколько секунд в дверь просунулась та самая девушка с растрёпанными волосами и размазанной помадой. Сейчас я разглядела её получше — молодая, может, чуть старше меня, с усталыми глазами и кривоватой улыбкой. — Чего, Кику-сан? — Вот, — Кику кивнула в мою сторону. — Новая. Мидори. Покажешь ей комнату, найдёшь свободную койку, объяснишь, где кухня, где душ, где прачечная. И чтобы без дедовщины, поняла? Завтра ей работать. Ран окинула меня быстрым взглядом — уже без прежнего равнодушия, а с каким-то профессиональным интересом. — Хорошенькая, — сказала она будто бы себе. — Испуганная только. — Испуганная — не твоя забота, — отрезала Кику. — Твоя забота — показать и не напугать ещё сильнее. Всё, идите. Ран кивнула и поманила меня за собой. Я подхватила свой пакет, на ходу запахивая дурацкий халат, и выскользнула за ней в коридор. — Ну, новенькая, — сказала Ран, когда дверь за нами закрылась. — Добро пожаловать в ад. Тут кормят сносно, но работа — ещё та. — Она усмехнулась своей кривоватой улыбкой. — Пойдём, покажу, где тут что. Я поплелась за ней, прижимая к груди ворох своих вещей. Ран привела меня в общую комнату. Большая, на шесть коек, заваленных тряпьём. Пахло духами, потом и ещё чем-то сладковатым — то ли едой, то ли благовониями, которыми пытались перебить запах сырости. На одной из коек сидела женщина лет тридцати, чистила яблоко длинными ногтями, покрытыми бордовым лаком. Она подняла взгляд — равнодушный, усталый. — Новая? — спросила она. Голос низкий, прокуренный. — Мидори, — представила Ран. — Завтра работать. — Завтра? — Женщина усмехнулась. — Быстро её. Я неделю ждала, пока Кику решит, не заразная ли. — Повезло, — пожала плечами Ран. — Мидори, это Мэй. Мэй, не пугай новенькую. Мэй откусила яблоко, прожевала, глядя на меня с ленивым интересом. — А ты ничего, — сказала она наконец. — Страшненькая, но в самый раз. Таких любят мужики, которые хотят чувствовать себя спасителями. — Она усмехнулась собственной шутке. — Ты хоть знаешь, куда попала? — В общем... догадываюсь, — сказала я. Мэй хмыкнула. — Догадывается она. — Потом вдруг добавила уже серьёзнее: — Слушай сюда, догадливая. Клиент бывает разный. Если кто лезет туда, куда не надо, или просит того, чего не умеешь — улыбайся и говори, что это за отдельную плату. И называй цену в три раза больше обычной. — Она усмехнулась. — Большинство сразу сдуваются. А если клиент соглашается — ну, значит, заработаешь. Я кивнула, чувствуя, как к горлу подступает истерика. — И ещё, — Мэй понизила голос. — Если клиент захочет, чтобы ты осталась с ним после того, как мы закроем двери для посетителей — не соглашайся. Ни за какие деньги. — А разве мы не должны... — начала я. — Нет, — отрезала она. — У нас есть время для клиентов, и есть время для себя. После закрытия тут остаёмся только мы, свои. Если какой-то мужик напрашивается остаться — значит, ему нужно не тело, а что-то другое. Может, он хочет, чтобы ты молчала о том, что увидишь. Может, хочет, чтобы ты исчезла после этой ночи. — Она посмотрела мне прямо в глаза. — Такие истории плохо кончаются, Мидори. Заруби себе на носу. Я сглотнула. — Зарубила. — Хорошо, — сказала она и снова впилась зубами в яблоко. — А теперь иди умойся. Вон там, в конце коридора. И не забудь пакет с вещами, а то спиздят. И отвернулась к стене, давая понять, что разговор окончен. Ран тронула меня за плечо. — Пошли, покажу, где тут душ. И где прятать вещи, чтоб не спиздили. — Она усмехнулась. — Мэй права — спиздят, это точно. Я подхватила пакет с вещами и поплелась за Ран по длинному коридору. Халат всё время норовил развязаться, и я придерживала его локтем, чувствуя себя голой даже в этом дурацком шёлке. — Душ у нас общий, — бросила Ран через плечо. — Воды горячей хватает не всегда, но если встанешь пораньше — успеешь. Мыло и полотенца свои покупай. — Поняла, — кивнула я. Мы свернули в другой коридор — уже, темнее, с голыми каменными стенами. Пахло здесь иначе: сыростью, мыльной водой и чем-то кислым. — А это где вещи прятать? — спросила я, чтобы не молчать. Ран остановилась у массивной деревянной двери, толкнула её плечом. — Здесь. За дверью оказалась крошечная каморка. Вдоль стен — деревянные ящики, на каждом написано имя. Некоторые закрыты на ржавые замочки, некоторые просто прикрыты. — Каждой новенькой дают ящик, — пояснила Ран. — Ключ носишь с собой. Вещи, деньги, драгоценности — всё сюда. Потому что в комнате спиздят — я серьёзно. Даже если кажется, что свои не тронут. Тронут. Я окинула взглядом ящики. Много. Двенадцать, кажется. И почти все закрыты. — А сколько вас тут? — спросила я. — Девушек? — Ран задумалась, загибая пальцы. — Сейчас... десять. Было одиннадцать, но Юки три дня назад... — Она запнулась. — Ну, в общем, теперь десять. Я не стала уточнять, что случилось с Юки. По тону Ран было ясно — ничего хорошего. — Свободный вон тот, — Ран кивнула на ящик в самом низу, с краю, и протянула мне ключ. — Бери, пока никто не занял. Я подошла, присела на корточки. Ящик был пустой. Внутри пахло деревом и чуть-чуть — чужими духами, которые въелись навсегда. Я положила туда свой пакет. Закрыла на замок. — Пойдём, — сказала Ран. — Душ покажу. Душ оказался ещё одной комнатой, больше похожей на предбанник в старой бане. Серая плитка на полу, несколько деревянных скамеек, на стенах — крючки для одежды. Из соседнего помещения доносился шум воды и женские голоса. — Там кто-то моется, — сказала Ран. — Зайдёшь тогда завтра утром. А пока — вот, держи. Она протянула мне кусок белого, кварцевого мыла и небольшое махровое полотенце. — Это аванс. Потом отдашь. Или купишь своё, когда получишь первые деньги. — Спасибо, — выдохнула я, принимая это богатство. Ран усмехнулась. — Не за что. — Она помолчала. — Слушай, Мидори... Ты, конечно, сама разберёшься, но я скажу. Завтра будет тяжело. Первый раз — всегда тяжело. Даже если клиент попадётся нормальный. Просто... — Она отвела взгляд. — Ты это... если что, приходи. Поговорить там или просто посидеть. У меня койка у окна. Я сглотнула. В груди потеплело. — Спасибо, — сказала я уже совсем по-другому. Ран кивнула, пряча глаза. — Ладно, пойдём, покажу, где кухня. Мы двинулись дальше по коридорам. — Кухня у нас в подвале, — бросила Ран через плечо. — Там прохладнее, продукты дольше хранятся. Чиё обычно к этому времени уже уходит, но ужин оставляет. Мы спустились по узкой деревянной лестнице, и воздух резко изменился. Запахи ударили в нос — жареное мясо, лук, специи, что-то сладкое. От них у меня живот скрутило в тугой узел. Я только сейчас поняла, как сильно хочу есть. Последний раз я ела ещё до разговора с Итачи. Тот самый ужин, который был «наказанием». С тех пор прошла вечность. — Ран, — сказала я, — а поесть можно? Я сегодня ещё не ела. Она обернулась, глянула на меня без особого интереса. — Чиё обычно оставляет. Если не разобрали, конечно. Пойдём, посмотрим. Мы вошли в кухню. Небольшое помещение с низким потолком, заставленное горшками, плошками и пучками сушёных трав под потолком. В углу тяжело дышала большая печь. Пахло так, что у меня потемнело в глазах. На столе, накрытая чистой тряпицей, стояла миска. Рядом — чайник и пустая чашка. Ран сдёрнула тряпицу — рис, мясо, овощи в густом соусе. — Повезло, — сказала она. — Не разобрали. Садись, ешь, оно ещё тёплое. Я рухнула на грубую скамью, схватила палочки и принялась за еду. Это было божественно. Тёплое, сытное, солёное в меру. Я зажимала палочками рис, макала в соус и отправляла в рот, едва прожёвывая. Ран села напротив, налила себе чай и молча смотрела, как я уничтожаю ужин. Без удивления, без жалости — просто ждала, когда наемся, чтобы вести дальше. Когда миска опустела наполовину, я перевела дух. — Спасибо Чиё, — выдохнула я. — Передай ей. — Сама передашь, — пожала плечами Ран. — Она по утрам тут. Я кивнула и доела остальное. Тепло разливалось по телу, глаза начали слипаться. Ран поднялась. — Пошли обратно в комнату. Покажу твою койку. Завтра к лекарке с утра, так что выспись, если получится. Я последовала за ней. Когда мы вошли в комнату, там уже никого не было. — А где все? — спросила я, оглядываясь. Ран зевнула, прикрывая рот ладонью. — В главном зале, — ответила она буднично. — Или с клиентами. Вечер же. Я моргнула. — С клиентами? Сейчас? — А ты думала, у нас тут санаторий с девяти до пяти? — усмехнулась Ран. — Клиенты приходят, когда хотят. И хотят они обычно вечером. Так что до утра не жди. Приползут под утро, злые и уставшие. Она кивнула на койку у окна — ту, что была ближе к двери. — Вот эта свободная. Бельё там, под матрасом, Чиё каждый месяц новое выдаёт. Завтра разберёшься. Я уставилась на койку. Узкая, с тощим матрасом и подушкой, которая видала лучшие времена. Но сейчас это казалось раем. Я принялась заправлять постель. Руки двигались сами, на автомате — расправила простыню, взбила подушку, проверила, нет ли под матрасом чего-то лишнего. Всё чисто. Ран тем временем уже устроилась на своей койке у окна, закинув руки за голову. Смотрела в потолок и, кажется, собиралась спать. Я замерла с подушкой в руках. Стоп. Все на работе. Мэй, другие девушки, те, кого я ещё не видела — все сейчас в зале или с клиентами. А Ран просто лежит. Почему? — А вы? — спросила я, глядя на неё. — Вы не работаете сегодня? Ран лениво повернула голову. — У меня эти дни, — ответила она буднично, даже не меняя интонации. — Кику отпустила до вторника. — А, — только и сказала я. Ран зевнула, отвернулась к стене и добавила уже в подушку: — Спи давай. Завтра твой черёд. Я кивнула, бросила пакет на пол и рухнула на койку, даже не раздеваясь. — Ран, — позвала я в темноту. — М? — Спасибо. Она не ответила. Только через пару секунд донеслось: — Спи давай. Я закрыла глаза. Кольцо на пальце грело. Где-то далеко, за стенами, играла музыка и смеялись люди. А здесь, в этой пустой комнате, пахло чужими духами и усталостью…