Глава 38. «Сады Амэнохо. Часть вторая»

Я проснулась от того, что кто-то с грохотом запустил чем-то в стену. Затем — крики ругани. В комнате, судя по всему, разворачивалась ядерная война. — Ты на что намекаешь?! — Я не намекаю, я прямо говорю: ведёшь себя как базарная баба, вот и получаешь! — Что ты сказала? — Сказала, что ты — базарная баба! Торгуешь тут, цену себе набиваешь, а на деле — старая, прокуренная шлюха, которая… После этого послышался шлепок. Я тут же открыла глаза и приподнялась на локтях. Сердце забилось как сумасшедшее. Мэй стояла посреди комнаты. Другая девушка — та, что ругалась первой, — сидела на полу, зажимая рукой нос, из-под пальцев текла кровь. Мэй нависла над ней, и в тусклом свете лампы она казалась огромной, как гора: — Ещё раз скажешь такое, я тебе не нос сломаю. Я тебе всю рожу перебью. Поняла? У меня аж мурашки побежали от такой интонации. Сидящая же на полу только всхипнула и покачала головой. — Мэй! — рядом с ними появилась другая девушка, она попыталась оттащить её за плечо. — Ты с ума сошла! Кику узнает... Мэй даже не повернула головы: — Не лезь, Рина. Мэй просто, уже не глядя ни на кого, прошла к своей койке, бросила вещи на неё: — Надоело. Она откинулась на подушку, закинула руки за голову и уставилась в потолок с видом человека, который только что разобрался с надоевшей проблемой и больше не желает тратить на неё ни секунды своей жизни. В комнате повисла тишина. Только тихое, приглушённое всхлипывание девушки с разбитым носом нарушало её — она всё ещё сидела на полу, прижимая к лицу окровавленный край одеяла. Ран спала как убитая и, по всей видимости, не слышала ссоры. Я замерла, стараясь дышать как можно тише. Мне меньше всего хотелось сейчас привлекать к себе внимание. Но судьба, как всегда, решила иначе. Девушка — Рина, которая пыталась разнять драку — высокая, худая, с длинными чёрными волосами, собранными в хвост, — обернулась и уставилась прямо на меня. Её глаза, подведённые чёрным, расширились, будто она увидела привидение. — А это кто? — спросила она громким шёпотом, и в её голосе слышалось неподдельное удивление. — Кику что, ещё одну привела? Головы начали поворачиваться. Четыре пары глаз уставились на меня с разной степенью интереса: кто-то просто скользнул взглядом, кто-то рассматривал с откровенным любопытством, а одна девушка, сидевшая в углу с книгой, даже привстала, чтобы разглядеть меня получше. Мэй лениво повернула голову в мою сторону, и её тяжёлый, усталый взгляд на мгновение задержался на моём лице. — Кто-кто? Новенькая. Рина хмыкнула, окинула меня быстрым, оценивающим взглядом — от лица до пальцев на ногах, которые я инстинктивно спрятала под одеялом. — Молоденькая какая, — протянула она. — Сколько тебе? Шестнадцать? — Восемнадцать, — ответила я, стараясь, чтобы голос звучал твёрже, чем я себя чувствовала. — Мне восемнадцать. Девушка усмехнулась: — Восемнадцать, говоришь. Ну-ну. В её взгляде появился пристальный, сканирующий интерес, от которого мне захотелось спрятаться под одеяло с головой. — А сосала уже? — спросила она буднично, как спрашивают, который час или что на завтрак. Я поперхнулась воздухом. — Чего?.. — Ну, член, — пояснила она с ленивой усмешкой. — Сосала. Или ты думала, тут в шахматы играют? По комнате прокатился приглушённый смешок. Кто-то хмыкнул, кто-то фыркнул, но никто не вмешался. Все ждали. Я почувствовала, как лицо заливает краской. От пяток до корней волос. Но в темноте было не видно. Я стиснула зубы. — Сосала, — сказала я. Громко. Чётко. Так, чтобы все услышали. — И не раз. Кто-то замер с сигаретой у рта. Кто-то приподнялся на локтях. — Не раз, — повторила я уже спокойнее, чувствуя, как внутри всё дрожит, но голос звучит ровно. — Много раз. С разными. И не только сосала. На секунду мне показалось, что я перегнула. Что сейчас кто-то скажет: «Врёт», — и всё, маска слетит. Но вместо этого Мэй вдруг хрипло рассмеялась. — А вчера когда я тебя увидела в первый раз, — протянула она, затягиваясь, — такая потерянная была, стояла у порога, халат руками теребила, глаза по пять копеек... Я уже подумала, неопытная. Девственница, блядь. — У меня такое бывает, — сказала я, удивившись собственной смелости. Голос прозвучал ровно, даже лениво, будто я объясняла очевидную вещь. — Стесняюсь сначала. Всегда так. С новыми людьми, в новых местах... руки трясутся, голос дрожит, краснею как дура. — Я сделала паузу, чувствуя, как внутри всё кипит, но обратного пути нет. — А в постели я раскрепощаюсь. Мэй медленно выпустила дым, разглядывая меня сквозь него. — В постели, значит, раскрепощаешься, — повторила она, и в её голосе послышалась странная, почти насмешливая нотка. — Юки, слышала? Ну-ну. — Можете не верить, — пожала я плечами, стараясь выглядеть равнодушной. — Мне-то что. Я не для вас сюда пришла. Юки усмехнулась, закрывая книгу. — А для кого? — Для себя, — отрезала я. — Деньги нужны. А мнение окружающих меня мало волнует. Рина фыркнула: — Для себя, говоришь. А себя ты хоть раз доводила? Ну, до конца? Я замерла. Блядь. Это был уже перебор. Я не знала, как отвечать на такое. Но отступать было нельзя. — А ты себя доводила? — парировала я, глядя на неё в упор. Я же могу обращаться к ним всем на «ты»? Наверное, могу. — Или только с клиентами? Высокая приподняла бровь, явно не ожидая такого ответа. Потом хмыкнула: — Острый язычок. Ну, посмотрим, как ты заговоришь, когда первый клиент припрет к стенке. — Посмотрим, — согласилась я, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Мэй докурила сигарету, затушила окурок о стену и бросила его в сторону. — Ладно, — сказала она лениво. — Может, и правда не девственница. Может, врёшь. Какая разница. Здесь быстро проверят. — Она повернулась на бок, спиной ко мне. — Первый же клиент всё покажет. Если начнёшь дёргаться и плакать — значит, врала. А если нет — значит, твоя правда. — Не буду я дёргаться, — сказала я в темноту, и мой голос прозвучал твёрже, чем я хотела. — Посмотрим, — повторила Рина. Юки ничего не сказала. Просто взяла книгу и снова уткнулась в неё, но я заметила, как её взгляд скользнул по мне — быстрый, внимательный, и снова вернулся к страницам. Рыжая уже затихла под одеялом, свернувшись калачиком. Только иногда слышалось её приглушённое, шмыгающее дыхание — нос, видимо, всё ещё болел. Я лежала, глядя в потолок, и чувствовала, как по спине течёт холодный пот. «Первый же клиент всё покажет». Блядь. Я, которая на лекции по физиологии разглядывала схему половой системы с таким видом, будто это чертеж адронного коллайдера. «А это вот здесь за что отвечает? А если сюда подать сигнал? А какой там нейромедиатор?» Преподаватель тогда сказала: «Погребальская, вы когда-нибудь с живым человеком это будете применять или так и останетесь теоретиком?» Я сказала: «Теоретиком, спасибо, мне и так хорошо». Вот теперь, блядь, практика. Взгляд упал на мои кроссовки, аккуратно пристроенные у изголовья. Вчера я даже не разулась, просто рухнула и отключилась. И как они там оказались? Сейчас они смотрели на меня с немым укором, как старые друзья, которые спрашивают: «Ну и куда ты нас затащила на этот раз?» «В пизду, ребята, — прошептала я им мысленно, переводя взгляд на окно. — В самую настоящую пизду. Ведь я в шлюх-интернате с видом на озеро…» Затем я улеглась на спину и стала смотреть в потолок, разглядывать трещины, которые в полумраке складывались в причудливые узоры. Одна трещина напоминала ручей, другая — ветку сакуры. А третья... третья, если прищуриться, была похожа на чей-то профиль. Высокие скулы. Прямая линия носа. Тёмные волосы, спадающие на лицо. Я зажмурилась. Нет. Только не это. Я не хочу видеть Итачи в трещинах на потолке элитного борделя. Это уже слишком. Я перевернулась на бок, уткнулась носом в подушку. Глаза слипались. Мысли путались. Мне снилась свадьба. Я стояла в белом платье — длинном, струящемся, с открытыми плечами, и смотрела на мужчину напротив. На нём была тёмная юката, волосы распущены, взгляд тяжёлый, но в глазах — что-то, чего я никогда не видела наяву. — Согласна? — спросил он. Я открыла рот, но голос пропал. — Согласна? — повторил он, делая шаг. — Итачи-сан? — выдохнула я, пятясь назад. — Это... это вы? Он остановился. В его глазах мелькнуло что-то — усталость? насмешка? — и он произнёс ровно: — А ты кого-то другого ждала? — Нет, просто... — я сделала ещё шаг назад, чувствуя, как подол белого платья путается в ногах. — Вы же не женитесь. Вообще. Никогда. Вы же... вы Итачи Учиха. Он чуть склонил голову, разглядывая меня с тем самым выражением, которое я так хорошо знала — будто я была нерешённой задачей. — Ты права, — сказал он. — Я не женился. Никогда. А теперь женюсь. — Нет, вы не можете, — я попятилась быстрее. Он шёл за мной. Не спешил, не пытался догнать — просто шёл, и от этого медленного, неотвратимого движения у меня подкашивались колени. — Не могу? — повторил он задумчиво. — Почему? — Потому что… Я споткнулась о камень. Взмахнула руками, теряя равновесие. Он поймал меня раньше, чем я успела упасть. Рука обхватила талию, вторая сжала мои пальцы, и я оказалась прижата к нему так близко, что чувствовала тепло его тела даже сквозь плотную ткань платья. Запах сандала и чего-то ещё — тёплого, живого, его. — Убегать, — произнёс он низко, почти шёпотом, — глупо. Я замерла. Сердце колотилось где-то в горле. — Итачи-сан... — Во сне можно просто Итачи, — сказал он, и его пальцы чуть сильнее сжали мою талию. Я подняла голову. Он смотрел на меня сверху вниз, и в его тёмных глазах не было анализа, не было расчёта. Было что-то другое — глубокое, тёплое, спрятанное так далеко, что я не была уверена, что вижу это на самом деле. — А теперь, — раздался голос откуда-то сверху, торжественный и чужой, как у диктора на церемонии, — жених может поцеловать невесту! Я дёрнулась. — Что? Нет, подождите, мы не... Итачи наклонился. Медленно. Его лицо приближалось, и я видела каждую деталь — длинные ресницы, тени под глазами... — Мидори! — голос Ран ворвался в сон. — Мидори, ты оглохла?! Кику сказала встава... Я подскочила на койке, как ужаленная. Сердце колотилось где-то в горле, дыхание сбилось, лицо горело. В ушах всё ещё звучал тот торжественный голос: «жених может поцеловать невесту». — ЧЁЁЁРТ!!! — зарычала я, вцепляясь обеими руками в волосы. — ЧЁРТ, ЧЁРТ, ЧЁЁЁРТ!!! КАКОЕ ЖЕ ЭТО КОЩУНСТВО. Ран отшатнулась. — Ты чего? — она смотрела на меня с недоумением. — Сон! — выдохнула я, чувствуя, как к лицу приливает жар. — Мне такой сон приснился! Я... мы... там... Я не могла договорить. Стыд обжигал изнутри. Мне приснилось, что я выхожу замуж за Итачи. За Учиху Итачи. За одного из самых опасных, самых холодных, самых недосягаемых людей в этом мире. В свадебном платье. С фатой. С голосом, объявляющим о поцелуе. Господи. Если он узнает. Если он каким-то образом узнает, что я посмела... что мой больной мозг выдал такое... — Плохой сон? — спросила Ран осторожно. — Хуже, — простонала я, закрывая лицо руками. — Намного хуже. Мэй, сидевшая на своей койке с сигаретой, усмехнулась: — Кошмары замучили? Первое время бывает. — Да, — глухо ответила я, не поднимая головы. — Кошмар. Самый настоящий кошмар. Я чувствовала, как щёки горят огнём. Как внутри всё переворачивается от одной мысли, что мой мозг посмел вообразить такое. Итачи. Свадьба. Со мной. Ран хмыкнула: — Ну, бывает. Вставай давай. К лекарше. Я замерла. Медленно перевела взгляд на Ран. — К кому? — переспросила я, надеясь, что ослышалась. — К лекарше, — повторила Ран, как будто это было самое обычное дело в мире. — Кику же вчера говорила. Осмотр перед работой. Осмотр. Лекарша. Там. Она будет смотреть там. Внутри всё оборвалось и провалилось куда-то в район желудка. — ЧЁЁЁРТ!!! — вырвалось у меня снова, на этот раз громче, отчаяннее, с ноткой настоящей паники. — ЧЁРТ, БЛЯТЬ, ЧЁРТ!!! Ран отшатнулась от неожиданности. — Ты чего орёшь?! Я замерла. — А-а-а... — протянула я, стараясь выровнять дыхание и сделать лицо попроще. — Извини. Это я сон снова вспомнила. — Сон? — Ран прищурилась. — Ну да, — я скривилась, изображая отвращение. — Аж мурашки по коже. Кошмарный сон. Мэй, затянувшись, медленно покачала головой. — Странная ты, Мидори. — Знаю, — я выдавила улыбку. — Мне уже говорили. Она хмыкнула. — Ладно, — махнула рукой Ран. — Давай, вставай уже. Сначала в душ, потом к лекарше. *** Дверь медицинского кабинета я рассматривала с таким чувством, с каким, наверное, первые христиане рассматривали пасть, полную львиных зубов. Но Господи. Боже мой. Я даже не думала, что в этом мире могут быть такие тупые гинекологи. Старуха посмотрела на меня, спросила про месячные, про болезни, а когда я выдавила, что я девственница — махнула рукой: «Иди, чего тебя смотреть, всё равно не разродилась ещё. Работай только с завтрашнего дня». И всё. Ни инструментов, ни кушетки, ни этого унизительного «раздвинь ноги». Старая, ленивая, привыкшая, что к ней ходят только «опытные» — и мне же на счастье. Я вылетела из кабинета как пуля, чувствуя себя человеком, который только что избежал смертной казни по чистой случайности. Ран, прислонившаяся к стене, подняла бровь. — Ты чего такая радостная? Я замерла. Точно. Странно. Нормальный человек после гинеколога не вылетает с таким лицом, будто выиграл в лотерею. Надо срочно придумать причину. Любую. Самую идиотскую, но правдоподобную. — Потому что у меня нет СПИДа! — выпалила я, широко улыбаясь. — И ВИЧ! И сифилиса! И гонореи! И хламидиоза! И триппера! И герпеса! И вообще я абсолютно, стерильно чиста! Как слеза младенца! Ран смотрела на меня с выражением, которое сложно было описать одним словом. — Ты это... — протянула она осторожно, — всегда так радуешься, когда узнаёшь, что не больна? — Конечно, — я пожала плечами, стараясь выглядеть максимально невозмутимой. — Учитывая мою разгульную жизнь, это отличная новость. Я вообще-то переживала. Ран хмыкнула: — Разгульную, говоришь. — Ну да, — я скрестила руки на груди, чувствуя, как внутри всё сжимается от собственной наглости. — Сама понимаешь, когда партнёры меняются часто, надо следить за здоровьем. — И часто меняются? — Ран прищурилась. — Достаточно, — отрезала я, надеясь, что она не будет копать дальше. Она усмехнулась, но ничего не сказала. Просто покачала головой и толкнула дверь кабинета Кику. — Ладно, идём. Порадуем хозяйку, что ты не заразная. — И не только! — выпалила я ей в спину, чувствуя, как внутри всё трясётся от собственной лжи. — Я ещё и умная! — Это мы проверим, — бросила Ран через плечо. Я шагнула следом, мысленно давая себе затрещину. «Разгульная жизнь». «Партнёры меняются часто». Господи, Вика, ну что ты несёшь? Если Итачи узнает… он же сказал мне вести себя скромно. Чёрт побери. В кабинете Кику было светло и чисто. Хозяйка сидела за низким столиком, разливала чай. Ран уже устроилась на подушке, кивнула мне на свободное место. — Ну что там лекарша? — спросила Кику, не поднимая головы. — Всё чисто, — я положила бумажку на стол. — Сказала работать с завтрашнего дня. Кику взяла листок, мельком глянула и кивнула. — Хорошо. Сегодня Ран покажет тебе заведение. Чёрный ход, комнаты, кухню. Разберёшься, как тут всё устроено. Она разлила чай по чашкам, и мы с Ран молча выпили, слушая, как за окном шумит озеро. Чай был мятным, горьковатым, но тёплым, и от него внутри разливалось какое-то странное спокойствие. — Всё, идите, — Кику махнула рукой, когда мы допили. — Много дел. Ран кивнула, поднялась и поманила меня за собой. Мы вышли в коридор, и она тут же перешла на деловой тон: — Ну, пошли. Экскурсия по оборотной стороне «Садов». Она повела меня по узким, плохо освещённым коридорам, и я старалась запоминать каждый поворот, каждую дверь. — Это прачечная, — Ран толкнула плечом дверь, и я увидела помещение с большими деревянными чанами, верёвками, на которых сушилось бельё, и парой женщин, о чём-то тихо переговаривающихся в углу. — Своё бельё стираешь сама, постельное — Чиё. Не мешайся, не лезь. Дальше — кладовая. Маленькая, тёмная комнатка с мешками риса, крупы, сушёной рыбы, бочонками с соевым соусом и соленьями. — Если что-то нужно из еды — просишь Кику. Сама не лезь, за воровство выгоняют сразу. Потом Ран кивнула на неприметную дверь в конце коридора. — Курилка. Мэй там постоянно торчит. Если захочешь покурить — пожалуйста. Мы прошли дальше, и она указала на ещё одну дверь, обитую тёмной, потёртой тканью. — Туалет. Здесь всегда чисто, следит за этим Ренка, она у нас за уборку отвечает. Не насри — она злая. Я кивала, стараясь вбить в голову каждое слово. — Запомнила? — Ран глянула на меня. — Прачечная, кладовая, курилка, туалет, — отчеканила я. — Молодец, — она усмехнулась. — Теперь самое главное. Пошли, покажу место работы. Главный зал оказался большим, с тяжёлыми портьерами и низкими столиками. Я крутила головой, запоминая каждую деталь. Слева от входа находился бар, в глубине — сцена. Дверь для охраны располагалась справа от сцены. Прямо по центру, широкая, увитая плющом, вела лестница на второй этаж с номерами. Я также приметила пару запасных выходов — один в торце коридора за баром, другой — через служебную дверь рядом с туалетами. Ближе к обеду мы спустились в кухню, где уже собрались девушки. Их оказалось больше, чем я видела в комнате — человек десять, не меньше, видимо, половина жила в другой комнате. Кто-то сидел за столом, кто-то стоял у печи, разогревая себе еду. Воздух был наполнен запахом жареного риса, мисо и крепкого чая. Ран хлопнула в ладоши, привлекая внимание: — Народ, это Мидори. Новенькая. Сегодня осматривается, завтра выходит. Все уставились на меня. Кто-то с любопытством, кто-то равнодушно, кто-то с лёгкой насмешкой. Мэй сидела в углу с неизменной сигаретой, кивнула мне, не вставая. Юки оторвалась от книги и коротко улыбнулась. Рыжая, которую, как я узнала, звали Хару, бросила быстрый взгляд и тут же отвернулась — нос у неё всё ещё был распухшим и красным. — А она ничего, — сказала высокая девушка — Рина, которую я запомнила ещё по утренней перепалке. — Утром её не рассмотрела. Худенькая только. Кормить надо. — Это Рина, — представила её Ран. — У нас главная по громким заявлениям. — А ты главная по острым языкам, — парировала Рина беззлобно. — Садись давай, Мидори, ешь. Чиё сегодня рис с овощами сделала, объедение. Я села за стол, чувствуя себя неловко под десятком взглядов. Ран плюхнулась рядом, пододвинула мне миску с рисом и мисо. — Ешь, — сказала она. — Завтра сил набираться надо. Я взяла палочки. Вокруг шумели, смеялись, переругивались. Я не обращала особо внимания на незнакомых девушек из другой комнаты. Главное — мои соседки. Кто-то жаловался на вчерашнего клиента, кто-то обсуждал новые кимоно, которые Кику обещала привезти к концу недели. Мэй курила прямо за столом, и никто не делал ей замечаний. Юки читала, отодвинув тарелку в сторону. Рыжая Хару сидела тихо, почти незаметно, и только шмыгала носом. А я ела и слушала. «Вот она, жизнь этого места», — думала я. Без прикрас, без романтики. Просто десять женщин, которые едят рис и обсуждают клиентов, как рабочий день. Я поймала себя на мысли, что смотрю на них почти с благодарностью. За то, что не лезут с расспросами. За то, что не давят. За то, что просто дали поесть. — Мидори, — окликнула меня Рина. — А ты из какой деревни? — Хасу, — ответила я, прожёвывая рис. — Разрушили. Нукенины. — А-а, — протянула она, и в её голосе не было жалости — только понимание. — У нас тут многие такие. Сгоревшие деревни, разорённые семьи. Так что ты не одна. Я кивнула, не зная, что ответить. — Ешь давай, — сказала Ран, подкладывая мне ещё риса. — Завтра тебе первый клиент. Нервничать будешь — не на пустой желудок. — Не буду я нервничать, — буркнула я, хотя внутри всё уже скручивалось в тугой узел. Мэй выпустила дым и усмехнулась: — Посмотрим. Я сделала вид, что не слышала, и уткнулась в миску. Рис был тёплым, сытным, и я ела, чувствуя, как странное, почти домашнее тепло разливается по телу. И чёрт меня дёрнул. Сижу, ем, вроде всё нормально. Никто ко мне не лезет, никто не допрашивает. Идиллия. Но моему больному мозгу, видимо, покой был противопоказан. «Надо поддержать разговор», — подумала я. — «Влиться в коллектив. Показать, что я своя». А какая тема тут самая популярная? Правильно. Секс. Я прожевала рис, поставила палочки и спросила, стараясь, чтобы голос звучал максимально буднично: — А вы вообще любите больше раком или миссионерскую? За столом воцарилась тишина. На секунду. А потом они заржали. Рыжая Хару поперхнулась рисом и зашлась в кашле, пытаясь одновременно смеяться и не умереть. Рина схватилась за живот, откидываясь на стуле. Даже Мэй, которая обычно только усмехалась, выдала хриплый, раскатистый хохот, от которого закашлялась табаком. — Блядь! — выдохнула она, вытирая выступившие слёзы. — Мидори, ты... ты просто... — Что? — я чувствовала, как щёки заливает краской, но внутри уже разливалось какое-то истеричное веселье. — Я просто спросила! — Спросила она! — Ран давилась смехом, стуча кулаком по столу. — За завтраком! Профессиональное любопытство! — А что такого? — я пыталась сохранить невозмутимое лицо, но губы уже предательски растягивались в улыбку. — Мы же в борделе! Это рабочая тема! — Ох, боже, — простонала Рина, вытирая глаза. — Ну и новенькую нам Кику подсунула. Мэй, наконец, справилась с дыханием, затушила сигарету и посмотрела на меня с новым выражением — не насмешливым, а почти тёплым. — Ладно, Мидори, — сказала она хрипло. — Раз уж спросила — отвечу. Все позы хороши. Если мужик нормальный. Если чистый, если не торопится, если понимает, что это не его личная игрушка, а живой человек. А ты? Какая тебе поза больше нравится? Вопрос повис в воздухе. Девушки снова уставились на меня, но теперь уже не с осуждением, а с живым, искренним интересом. — Ну... — я сделала глоток чая, чувствуя, как внутри всё сжимается. — Смотря какой мужик. — А какой надо? — поддела Рина. — Спокойный, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Терпеливый. Который не дёргается и не командует. Который понимает, что это... интимно. Не просто услуга. За столом стало тише. — Ого, — Ран присвистнула. — Романтичная ты, Мидори. — Не романтичная, — буркнула я, чувствуя, как щёки горят. — Просто со вкусом. — Это хороший вкус, — заметила Юки, отрываясь от книги. — А у тебя был такой? — спросила Хару тихо, и в её голосе слышалось что-то вроде зависти. Я замерла. — Был один, — сказала я, не зная, зачем это говорю. — Один раз. Очень хорошо. Но это было давно. — И что с ним? — не унималась Хару. Я замялась. В голове вдруг всплыло лицо. Тёмные волосы. Высокие скулы. Свадебное платье, которого не было. Голос, объявляющий: «Жених может поцеловать невесту». — А он... — я сглотнула, чувствуя, как к щекам приливает кровь, — а он... э-э-э... женился. — Женился? — Ран подняла бровь. — И ты его простила? — А... за что прощать? — я пожала плечами, чувствуя, как внутри всё переворачивается от собственной наглости. — Я ему сама отказала. За столом воцарилась тишина. Рина перестала жевать. Хару вытаращила глаза. Даже Мэй, которая собиралась затянуться, замерла с сигаретой у рта. — Ты... — Ран медленно опустила чашку, — ты отказала мужику, который потом на другой женился? — Ну да, — я старалась, чтобы голос звучал равнодушно, хотя внутри всё тряслось. — Предлагал мне, а я сказала: «Нет, Ита...» — я запнулась, поперхнувшись собственной слюной. — Нет, Ито. Ито его звали. — Ито? — переспросила Рина с подозрением. — Ну да, — я откашлялась, чувствуя, как щёки горят огнём. — Ито. Фамилию уже не помню. Так вот, предложил он мне, а я сказала: нет, рано мне. А он, видимо, ждать не захотел. Нашёл другую. — Дура, — вынесла вердикт Рина. — Что? — я уставилась на неё. — Дура, говорю, — повторила она. — Хороший мужик предлагает, а ты — «рано». И где теперь твоё «рано»? — Бывает, — сказала я тихо. — Не угадала. Мэй хмыкнула и наконец затянулась: — Бывает. Только ты, Мидори, смотрю, мастерица себе жизнь портить. Сначала мужика отшила, теперь в бордель пришла. — Талант, — буркнула я, утыкаясь в миску. — И дура, — добавила Ран, но без злобы. — Ладно, доедай. Пойдём, покажу тебе твою комнату, номер. Я кивнула, чувствуя, как внутри всё ещё колотится сердце. «Нет, Ита...» — чуть не ляпнула. Чуть не сказала «Итачи». Господи. Если бы я произнесла это имя вслух… да и вообще, почему это я вдруг его стала впутывать? Зачем его приплела? *** За этот день я постаралась сблизиться с девушками. Хару, кажется, только-только исполнилось двадцать, — но я всё же была самой юной. Ран было двадцать пять. Остальным под тридцать и даже тридцать пять. Я старалась втереться в доверие. И, как это ни идиотски звучало, у меня получалось. Я болтала с Ран, помогала Мэй донести бельё до прачечной, спросила у Рины, где лучше купить хорошую косметику («для работы», пояснила я, и она понимающе кивнула). Я улыбалась, задавала глупые вопросы, смеялась над шутками — даже когда было не смешно. Заодно я заметила, кто с кем ладит, а кто дерётся и ругается, с кем лучше не общаться. Рина и Мэй — старые подруги, держатся вместе. Хару дружит с девушкой из другой комнаты, по-моему, Аюми. Юки держится особняком, но её все уважают — говорят, она здесь дольше всех, и Кику к её мнению прислушивается. Также я узнала немного и о других девушках и женщинах — Саки, Тен, Нане, Ае. А ещё в моей голове сложилась карта. Чёрный ход, где мы жили, кухня, кладовка, прачечная, курилка. Я ещё раз прошлась по главному залу, когда там никого не было, и всё осмотрела. Сцена, бар, лестница на второй этаж. Дверь, где сидит охрана. Оба запасных выхода — за баром и у туалетов. Я задавала вопросы, якобы из глупого любопытства: «А сюда можно заходить? А здесь что? А если клиент выйдет в этот коридор, его кто-то увидит?». Девушки отвечали, не подозревая ничего, а я запоминала каждое слово. К вечеру у меня в голове была готовая схема. Куда бежать, где прятаться, куда сворачивать, если за тобой погоня. Оставалось только надеяться, что это знание не пригодится. И вот, все девушки ушли на перекур перед работой. Ран ушла купаться. Я осталась одна в комнате. Сидела на своей койке, поджав ноги, и прокручивала в голове схему запасных выходов. Всё было тихо. Только Хару посапывала на своей койке, свернувшись калачиком. И тут — лёгкий, почти неслышный хлопок. На подоконнике сидел ворон. Я дёрнулась. Окно было закрыто. Я сама проверяла — деревянная рама плотно прилегала, щеколда была задвинута. Но сейчас створка стояла открытой настежь, впуская в комнату холодный вечерний воздух. Ворон был чёрный, с блестящими перьями. Он сидел неподвижно, не поворачивая головы, только смотрел на меня. Глаза чёрные. Глубокие. Внимательные. Не птичьи — нет, не такие. В них была та самая тяжёлая, пронзительная ясность, от которой у меня перехватило дыхание. Ворон медленно склонил голову. А потом взмахнул крыльями — бесшумно, плавно — и перелетел на мою койку. Уронил с клюва маленький, аккуратно сложенный клочок бумаги прямо на одеяло. И так же бесшумно взмыл к окну, вылетев в вечернюю темноту. Я проводила его взглядом, не в силах пошевелиться. Окно осталось открытым. Шторы колыхались на ветру. А на моей койке лежала бумажка. Я взяла её дрожащими пальцами. Сложена аккуратно, вчетверо. Развернула. Почерк был ровным, чётким, каллиграфическим. Каждая буква выверена, каждый штрих на своём месте. «Гэнзо будет в чёрном…» — только и успела прочитать я, как вдруг… — Мидори! — дверь распахнулась, и в комнату ввалились Мэй и Рина. — Ты наши заколки не брала? А то эти сучки опять всё растащили... Я действовала на автомате. Бумажка мгновенно исчезла с коленей и оказалась у меня во рту. Я свернула её языком в комок и засунула за щёку, чувствуя, как бумага царапает нёбо. — Что? — я сделала круглые глаза, стараясь не подавиться. — Какие заколки? — Ну, те, с жемчугом, — Рина уже рылась в ящике у своей койки. — Я их на тумбочку клала, а теперь нет. Мэй обвела взглядом комнату, задержалась на мне, на моём лице. — Ты чего такая красная? — спросила она подозрительно. — Жарко, — буркнула я, чувствуя, как бумага во рту размокает и расползается. — Окно закрыла, а тут душно. — Окно открыто, — заметила Мэй, глядя на распахнутую створку. — А, ну да, — я запнулась. — Я открыла. Чтобы проветрить. А потом закрыть забыла. Мэй посмотрела на меня, потом на окно, потом снова на меня. — Странная ты, — сказала она, но копаться не стала. — Рина, у тебя есть? — Нет, — Рина захлопнула ящик. — Пойдём, у Хару спросим. Эта мышь всё под одеяло тащит. Они вышли, даже не оглянувшись. Я выдохнула. Выдохнула так глубоко и шумно, что чуть не выплюнула бумажный комок. Язык во рту был липким, противным, во рту — вкус чернил и сырой бумаги. — Фу, — прошептала я, пытаясь сплюнуть. Но не могла. Потому что в любую секунду могли вернуться. Потому что бумажку нельзя оставлять. Потому что если кто-то найдёт... Я сидела на койке, пережёвывая бумагу, и чувствовала себя полной идиоткой. «Гэнзо будет в чёрном…» — вот и всё, что я знала. Я жевала. И жевала. И жевала. Бумага не хотела разжёвываться. Она превращалась в противный, липкий комок, который никак не хотел проглатываться. — Чёрт, — прошептала я, морщась. Сделала глоток воздуха. Собралась с духом. Проглотила. Комок прошёл с трудом, царапая горло. Я сидела, чувствуя, как внутри всё переворачивается от отвращения. «Я только что съела записку от Итачи.» «Я съела записку. Я. Съела. Записку.» В голове всплыла картинка: Итачи пишет, аккуратно выводит иероглифы, складывает бумагу, отправляет ворона. А я... я жую его послание. Как корова жвачку. — Что я делаю? — простонал я, закрывая лицо руками. — Что я делаю со своей жизнью? Я лежала на койке, чувствуя, как во рту до сих пор стоит вкус чернил. В животе урчало — бумага явно не собиралась перевариваться. — Я теперь бумагу ем, — сказала я в потолок. Трещина на потолке не ответила. — Я не хотела, — прошептала я. — Просто они вошли, а я испугалась. А вы говорили — не привлекать внимание. Вот я и... Я замолчала. Потому что поняла, что оправдываюсь перед потолком. Перед трещиной, которая похожа на его профиль. — Идиотка, — сказала я себе. Перевернулась на бок, уткнулась лицом в подушку. В комнате было тихо. Только Хару шмыгала носом на своей койке, и ветер шевелил шторы на распахнутом окне. Я закрыла глаза, чувствуя, как внутри всё ещё урчит от съеденной бумаги. И думала: а что там было дальше? После «Гэнзо будет в чёрном»? Что я не успела прочитать? Всю ночь мне снились кошмары. Я проваливаю миссию. Кисаме выбрасывает меня в окно, и я лечу вниз, в чёрную воду озера, а он стоит на подоконнике, синий, ухмыляющийся, и говорит: «Я же предупреждал». Итачи топит меня в этом озере, медленно, неотвратимо, его лицо бесстрастно, а руки на моей шее холодные, как лёд. Я просыпаюсь, хватаю ртом воздух, смотрю в потолок — и снова засыпаю, чтобы через час проснуться от того, что я выхожу в главный зал и не могу найти Гэнзо, потому что не помню, как он выглядит. А когда просыпалась окончательно, когда уже не могла заснуть и просто лежала, глядя в серый предрассветный потолок, меня мучило одно: а что же было написано в той записке? Наверняка там было не только про Гэнзо. Наверняка Итачи написал, в какой одежде будет сам. И где будет сидеть в зале. И как я должна буду подать сигнал. И что делать, если что-то пойдёт не по плану. Погодите-ка. А где он будет сидеть? Я же помнила. Точно помнила. У колонны. У входа. Но слева или справа? У входа слева или справа? И вообще, точно ли у входа? Или у сцены? Я села на койке, вцепившись в волосы. — Блин, — прошептала я. — Блин, блин, блин. Вспоминай, Вика. Он же говорил. В тот день, перед выходом. «Я буду в зале, слева от входа, у колонны». Или справа? Или не у колонны? Я зажмурилась, пытаясь восстановить в голове ту сцену. Утро. Холод. Камень под ногами. Итачи стоит, его плащ треплет ветер. Он говорит: «Я буду под маскировкой. Внешность — мужчина средних лет, торговец. Имя — Такаси. Я займу место в зале, напротив бара». Выдохнула. «Слава богу, хоть это помню.» Но внутри всё равно скребло: а что, если нет? Что, если Итачи сказал не напротив бара, а у входа? Или у колонны? Что, если я сейчас успокаиваю себя тем, чего не было? Я легла обратно, уставилась в потолок. Трещина на потолке молчала. Весь следующий день я ходила, терзая себя этими мыслями. Я помогала Чиё на кухне, раскладывая рис по мискам, и перебирала в голове: «Напротив бара. Такаси. Торговец». Я стирала бельё в прачечной, выкручивая мокрые простыни так, что трещали руки, и думала: «Гэнзо в чёрном, Итачи напротив бара, Кисаме в баре». Я сидела за обедом с девушками, кивала, улыбалась, отвечала на вопросы — а в голове крутилось: «А что, если я перепутала? Что, если Итачи будет не напротив бара, а в другом месте? Что, если я буду смотреть не туда, а он будет где-то ещё, и я не замечу его, и он не сможет мне помочь?» Ран заметила моё состояние. — Ты чего такая кислая? — спросила она, когда мы вышли из кухни. — Волнуюсь, — призналась я. — Первый день же. — Первый день — он и есть первый день, — пожала она плечами. — Главное — не тупить. И не бояться. Клиенты чувствуют страх. — Я не боюсь, — соврала я. — Боишься, — усмехнулась она. — Но это нормально. Все боятся. Даже Мэй в первый раз тряслась. — Мэй? — я удивилась. — Ага. А потом клиент попался нормальный, объяснил ей, что к чему, и она перестала. Так что не ссы. Всё будет хорошо. Я кивнула, стараясь улыбнуться. Но внутри всё равно скребло: а что, если?.. Вечер опустился на «Сады» быстро, как обух по голове. Девушки забегали, засуетились, зашуршали кимоно — началась священная подготовка к выходу в свет. Я надела чёрное платье — шёлк скользнул по коже, и я замерла, пытаясь дотянуться до лент на спине. — Давай помогу, — Ран подошла сзади, ловко затянула ленты, и платье село идеально, облегая талию, открывая плечи и ключицы. — Дыши. — Дышу, — выдохнула я, чувствуя, как шёлк сковывает движения. Следующим было ожерелье из чёрного жемчуга — тяжёлое, прохладное, оно легло на ключицы, и серьги в тон отправились в уши. Я подошла к мутному зеркалу и распустила волосы. Ну прям секс-символ страны Травы. Каштановые локоны, которые с утра были заплетены в косички, теперь вились до талии мягкими волнами. Сама не ожидала, что так красиво получится. Макияж я сделала лёгкий — выровняла тон кожи, чуть тронула губы и щёки. Косметику дали прямо здесь, при заселении, от Кику. «Входит в стоимость проживания», как она выразилась. Когда все мы навели марафет и вышли в коридор, я заметила, насколько все девушки были удивительно красивыми. Кто-то в алом платье с глубоким декольте, кто-то в зелёном коротком кимоно, открывающем ноги. Разные причёски, разный макияж — каждая выглядела как модель, сошедшая с обложки дорогого журнала. Я смотрела на них и чувствовала себя... другой. Мой стиль был скромнее, что ли. Сдержаннее. Но, кажется, тоже со вкусом. Ран окинула меня одобрительным взглядом: — Хороша, Мидори. Прямо невеста, а не работница. Я вздрогнула. — Что? — переспросила я, чувствуя, как к щекам приливает кровь. — Ну, — Ран усмехнулась, — платье белое? Нет. Цветы? Нет. Фата? Тоже нет. А выглядишь как невеста. Скромная, собранная, глаза в пол. Клиенты таких любят. — Я не специально, — буркнула я, поправляя ожерелье. — И не надо специально, — Мэй, проходя мимо, выпустила струю дыма в потолок. — Главное, чтобы клиент повёлся. А твой типаж — это типаж «девушка, которую хочется спасти». Мужики на это ведутся как мухи на мёд. — И это странно, — сказала я, стараясь не терять самообладания, — учитывая мою разгульную жизнь. Мэй замерла. Ран поперхнулась. — Твою... что? — переспросила Мэй, медленно поворачиваясь ко мне. — Жизнь разгульную, — повторила я, чувствуя, как щёки начинают гореть, но отступать уже поздно. — Ну, знаете. Партнёры часто менялись. Эксперименты. Всякое. Мэй смотрела на меня несколько секунд. Потом перевела взгляд на Ран. Потом снова на меня. — Ты, — сказала она медленно, — с виду невинная овечка, а внутри, оказывается, такая... — Такая, — подтвердила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Ран вдруг расхохоталась. — Блядь, Мидори! — выдохнула она, хлопая себя по колену. — Ты нас каждый раз удивляешь! — Я просто честная, — пожала я плечами, чувствуя, как внутри всё трясётся. — Честная, значит, — Мэй усмехнулась и затушила сигарету. — Ладно, честная. Пойдём, покажешь свою разгульную натуру клиентам. Она развернулась и зашагала к лестнице, ведущей в главный зал. Я сделала глубокий вдох, расправила плечи и пошла следом, чувствуя, как шёлк платья скользит по бёдрам, как тяжесть чёрного жемчуга давит на ключицы, как кольцо на пальце становится вдруг тяжёлым, горячим. «Разгульная жизнь», — крутилось у меня в голове. — «Партнёры часто менялись». — Идиотка, — прошептала я себе под нос. — Что? — обернулась Ран. — Ничего, — я выдавила улыбку. — Просто волнуюсь. — Не волнуйся, — она толкнула меня в плечо. — Твой типаж — это твой типаж. Даже если ты разгульная. Главное — не переигрывай. Мы двинулись по коридорам чёрного хода — мимо прачечной, мимо кладовой, мимо той самой двери, за которой Ран показывала туалет. Шаги гулко отдавались от стен, смешиваясь с нарастающим гулом впереди. Чем ближе мы подходили к двери в главный зал, тем отчётливее слышалась музыка — ритмичная, тяжёлая, с глубокими басами, от которых вибрировал пол. Ран толкнула дверь, и мы вошли. Главный зал встретил нас приглушённым светом — горели только настенные фонари да пара ламп над барной стойкой, создавая полумрак, в котором лица казались загадочнее, а улыбки — интимнее. Музыка здесь звучала в полную силу, но не оглушала — скорее обволакивала, задавая ритм. Первые посетители уже собирались. Кто-то сидел у бара, лениво потягивая саке, кто-то занимал места в кабинках, отодвигая тяжёлые портьеры. Охрана — двое типов у дверей — лениво сканировали взглядом входящих. Я вдохнула поглубже. Запах духов, алкоголя и тела ударил в нос, но почему-то не вызвал тошноты. Только холодное, сосредоточенное напряжение. Итак, миссия начинается. Первым делом надо найти Итачи и Кисаме. Я бросила взгляд на барную стойку — Кисаме должен быть там, под видом пьяницы. Но кто из них? Вон тот, красномордый, который уже почти носом в стойку уткнулся? Или тот, что заливает в себя саке литрами, будто завтра наступит конец света? Бесполезно. Не опознать. Хоть бы маячок какой прицепили, честное слово. Так. Ладно. А где может быть Итачи? Я принялась сканировать зал. Я всматривалась в лица — всё какие-то противные, лысые мужики, с усами, без усов, с брюхами и без. Итачи среди них точно не было. А вдруг они с Кисаме ещё не пришли? Нет, не может быть. Они уже здесь. Просто я их не могу найти. Тем временем девушки уже разбрелись кто куда. Ран уже сидела на коленях у какого-то пожилого толстяка в дорогом кимоно, наливая ему саке и звонко смеясь — прямо образец профессионализма. Мэй устроилась в кабинке сразу с тремя мужиками — и ничего, справлялась: одному наливала, второму улыбалась, третьему по рукам била, но ласково, чтобы не обижались. Юки крутилась возле сцены, привлекая молодых парней, которые только зашли и ещё не определились, на кого потратить деньги. А Рина охмуряла сразу двоих — они сидели по бокам от неё, как два нашкодивших пса, и ловили каждое её слово. И тут мой взгляд выхватил мужчину в чёрном. Он сидел слева от входа, рядом с колонной. Сердце пропустило удар. «Гэнзо…» Но где же тогда Итачи? Я перевела взгляд напротив бара, и там, за маленьким столиком, сидел мужчина средних лет в коричневой, совершенно неприметной одежде. Пил чай. Смотрел в стену. Скучный. Обычный. Торговец, каких тысячи на любом базаре. Вот он. Итачи. Кто ещё будет так уныло пялиться в пустоту, делая вид, что ему плевать на всё происходящее? Только Учиха под прикрытием способен излучать такую мощную скуку. Значит, раз все на месте, можно начинать. А внутри вдруг началась паника. Самая настоящая, липкая, противная. Я сглотнула, чувствуя, как пересохло в горле. Сейчас мне придётся подойти к этому мужику в чёрном. Сесть к нему. Улыбаться. Трогать. Соблазнять. В прямом смысле слова. Страшно. До дрожи в коленях страшно. И стыдно. До жжения в щеках стыдно. Итачи смотрит. Кисаме где-то рядом. Если я опозорюсь — они увидят. Все увидят. Господи, за что? Но отступать некуда. Я сделала глубокий вдох, сжала кулак так, что кольцо впилось в палец, и шагнула в сторону мужчины в чёрном. Я шла к нему, чувствуя, как каждое движение даётся через силу. Платье облегало бёдра, шёлк скользил по коже, каблуки цокали по деревянному полу. Каждый шаг отдавался в висках. «Ты — Мидори. Опытная. Бывалая. У тебя разгульная жизнь», — повторяла я про себя, хотя внутренне сжималась в комок. Мужчина в чёрном не смотрел на меня. Он пил саке, задумчиво глядя куда-то в сторону сцены. Казалось, ему вообще нет никакого дела до того, что происходит вокруг. Я подошла. Замерла на секунду. Потом, вспоминая наставления Хидана («не стой смирно, сука»), медленно, стараясь, чтобы движения были плавными, опустилась рядом с ним на скамью. — Здесь не занято? — спросила я, и голос прозвучал хрипловато, с той самой ноткой, которую я репетировала всю дорогу. Мужчина повернул голову. Лицо у него было обычным — грубоватые черты, небольшие глаза, небольшая бородка. Ничего примечательного. Просто мужчина средних лет, каких много. Но взгляд... Взгляд был тяжёлым. Очень тяжёлым. Он скользнул по моему лицу, по плечам, задержался на открытой шее, на ключицах, на ожерелье из чёрного жемчуга. — Нет, — сказал он. Голос низкий, без эмоций. Я выдохнула. Хорошо. Не прогнал. Надо действовать быстро. Не дать ему опомниться. Я подалась вперёд, опираясь руками о столик, и наклонилась так, чтобы он мог разглядеть декольте. Хотя забыла, что выреза у меня почти нет, и что действительно открыто — так это спина. — Знаешь, — сказала я, глядя ему прямо в глаза, — говорят, лев влюбился в овечку. Он не ответил. Не моргнул. Просто смотрел. — Глупая овечка, — продолжила я, чувствуя, как внутри всё переворачивается от собственного идиотизма. — А лев... просто мазохист! Я сделала паузу. Наклонилась ещё ближе. — Ты мой личный сорт героина. И, не дожидаясь реакции, резко, в одно движение, забралась к нему на колени. Где-то с бара раздался хриплый смешок. В голове гудело одно: сделай это, сделай это сейчас, как они учили, как в кино... Я опустилась на него, чувствуя, как подо мной не мягкое тело, а что-то твёрдое и неподвижное, как скала. Я прижалась к нему грудью (Боже, он даже не шелохнулся), обвила его шею дрожащей рукой и потянулась губами к его уху. От своего дыхания у меня в носу защекотало. — Я... я тебя выебу так, — выпалила я шёпотом, в котором слышались слёзы и истерика, — что ты ходить неделю не сможешь. Покажу... покажу такие фокусы, — голос сорвался на высокой ноте, — что имя своё забудешь! Я произнесла это. Самую похабную, отчаянную чушь, какую только могла выжать из своего перегретого мозга. И сразу же закусила губу до боли, чувствуя, как по щекам разливается адский пожар стыда. Его руки лежали на моей талии. Не сжимали, не притягивали. Просто держали. Как будто ему было всё равно. А потом он наклонился. Его губы почти коснулись моего уха. И я услышала его голос — не голос торговца, а его голос. Низкий, ровный и абсолютно спокойный. — Мидори. Гэнзо ещё не пришёл.