Глава 39. «Сады Амэнохо. Часть третья»

— Мидори. Гэнзо ещё не пришёл. Я замерла. Мир вокруг перестал существовать. Музыка, смех, голоса — всё исчезло, растворилось в этом единственном мгновении, когда его голос — низкий, ровный — коснулся моего слуха. Мысль пришла не сразу. Сначала было лишь ощущение какого-то подвоха. А потом всё встало на свои места. Это не Гэнзо. Это Итачи. Жар залил лицо, шею, плечи — каждую открытую часть тела, которую он мог видеть. И я знала, что он видит. Что не может не видеть. Я подняла глаза и встретилась с его взглядом. Тёмным. Спокойным. Всё знающим. Боже. БОЖЕ. Я сижу на коленях у Итачи. НА КОЛЕНЯХ. У УЧИХИ ИТАЧИ. В платье с открытой спиной. С руками, обвившими его шею. Нет, конечно, физически я сидела на мужчине средних лет, но никто не отменял того факта, что это всего лишь безликая маскировка Учихи. С бара донёсся хриплый, приглушённый смех. Я краем глаза увидела, как какой-то пьяница смотрит в нашу сторону. Ухмыляется. Кисаме. Стопудово. Надо валить. Немедленно. Я попыталась подняться, но пальцы Такаси на моей талии — до этого почти невесомые — сжались. — Подожди. Его голос был тихим, но в нём чувствовалась та самая неумолимая власть, которая не оставляла места для возражений. Я застыла. Пальцы впивались в ткань платья, удерживая меня на месте. А я смотрела на него — на чужое лицо, под которым пряталось его лицо, на чужие глаза, в которых горели его глаза… На меня, наверное, было жалко смотреть. Даже жалко, что у меня нет зеркала — возможно, это зрелище стоило бы запечатлеть для потомков: "Погребальская в момент полного краха своей репутации развратницы". — Ты читала мою записку? Я медленно кивнула. На моём лице уже начала проступать истерика. Или это была просто гримаса отчаяния — я уже не различала. — Тогда почему пошла сейчас ко мне? Он чуть склонил голову. В его глазах читался немой вопрос: «Погребальская, в чём дело?» — Информация о внешнем виде Гэнзо, — произнёс он, — была указана в записке. — Я... — голос прозвучал тонко, жалко. — Я только мельком увидела записку. Первую строчку. — Почему не прочитала всю? — Я её съела. Он поднял бровь. Один едва заметный жест, который в исполнении Итачи был красноречивее любых слов. — Обсудим это по завершении миссии. "Обсудим" — это слово в его устах звучало как приговор. Приговор к разговору, в котором мне придётся объяснять, зачем я жую секретные донесения. Я чуть не всхлипнула, а он наклонился ближе, к моему уху, и прошептал: — Мидори. Слушай меня внимательно. Я вздрогнула. Такаси продолжил: — Гэнзо будет в чёрном кимоно с золотыми узорами. У него есть охрана, не ищи её глазами. Когда справишься с ним в приватной комнате, подойдёшь к окну. Поднимешь раскрытую ладонь, прижмёшь к стеклу. Мой ворон увидит. Я выйду из зала и буду ждать тебя снаружи, прямо под окном. Спустишься — я буду там. Затем он отстранился. Его лицо снова стало лицом скучного торговца, его взгляд — равнодушным, устремлённым куда-то в зал. Он убрал руки с моей талии. — Встань, — сказал он тихо, но так, что я не посмела ослушаться. Я скользнула с его колен, чувствуя, как ноги стали ватными, а воздух — внезапно холодным. Он не смотрел на меня. Изучал зал, делал глоток саке, был самим спокойствием. — Побудь где-нибудь, — сказал он негромко, не поворачивая головы. — Пока он не явится. Как же он не палится! Будто не со мной разговаривает. Надо тоже так. — Да, — сказала я в потолок. Затем развернулась и сделала несколько шагов прочь. А куда, собственно, идти? "Побудь где-нибудь", — сказал он. Где? Стоять посреди зала или прислониться к колонне в углу — будет выглядеть так, будто я бездельничаю. Пойти к бару — тоже не вариант, там Кисаме. Сесть одной за столик — вообще бред какой-то. Мой взгляд упал на сцену. Она находилась в глубине зала, чуть приподнятая над полом, как алтарь в языческом капище. Два шеста по краям, отполированные до зеркального блеска множеством рук, уходили вверх, в полумрак, теряясь где-то под потолком. По бокам висели тяжёлые бархатные занавески. Пара бумажных фонарей отбрасывала на доски тёплый, маслянистый свет. У одного из шестов крутились две девушки. Я узнала их — Аюми, подруга Хару, и Саки. Они двигались в такт музыке, медленно, соблазнительно, будто играли друг с другом и со зрителями одновременно. Руки скользили по шесту, по собственным бёдрам, по плечам друг друга. Платья короткие, почти прозрачные, волосы распущены. Всё как положено — чтобы у клиентов слюнки текли и руки тянулись к кошелькам. Затем Саки отлепилась от шеста и медленно, покачивая бёдрами, направилась к краю сцены. Каждое движение было ленивым, текучим — она будто плыла по доскам, зная, что на неё смотрят, и наслаждаясь этим. Клиенты, сидевшие ближе всего, оживились. Саки опустилась на корточки у самого края, платье задралось, открывая бёдра почти до самого верха. Первый мужчина протянул купюру. Саки взяла её кончиками пальцев, задержала на секунду, глядя ему в глаза, а потом, не торопясь, сунула за вырез кимоно — прямо в лиф, туда, где ткань почти не скрывала грудь. Второй подался вперёд, протягивая монеты. Саки взяла их, и на этот раз, прежде чем отправить в декольте, поднесла к губам, будто считая, будто пробуя на вкус, и только потом медленно опустила руку туда, где уже лежали деньги. Третий не стал ждать. Его рука скользнула по её щиколотке, выше, к колену, задирая подол. Саки не отдёрнула ногу. Только улыбнулась чуть шире, и взяв его за запястье, сама подвинула его ладонь выше — туда, где ткань уже почти ничего не скрывала. Мужчина шумно выдохнул. Саки наклонилась ближе, и я видела, как её губы шевельнулись — что-то тихое, личное, только для него. Он сунул ей купюру, уже не глядя, и она так же не глядя отправила её в декольте, позволяя его руке задержаться на бедре дольше, чем нужно. Кто-то кидал бумажки прямо на сцену, к её ногам. Саки наклонялась, чтобы их поднимать, — не торопливо, а так, чтобы каждый в зале успел рассмотреть, как платье натягивается на бёдрах, как вырез открывает грудь, как волосы скользят по плечам вперёд. Затем Саки, бросив на зал прощальную, чуть насмешливую улыбку, скользнула за кулисы. Аюми осталась у шеста одна. «Ну, Вика. Твой выход.» Я поднялась на сцену и встала у шеста. Свет ударил в лицо. Сцена оказалась выше, чем казалось снизу — как эшафот, как алтарь, как место публичной казни. Музыка лилась медленная, чувственная, с низкими нотами, которые отдавались в полу под ногами. Я подошла к шесту, положила на него руку. Металл был холодным, гладким — пальцы скользили, не находя опоры. Я сделала шаг вокруг, потом другой. Провела ладонью по поверхности, пытаясь поймать ритм. В зале кто-то фыркнул. Кто-то сказал что-то соседу — я не разобрала, но почувствовала, как по спине пробежал холодок. «Они смеются. Конечно, они смеются. Я выгляжу как идиотка». Я откинула голову назад, волосы рассыпались по спине. Повела телом — вниз, вверх, пытаясь сделать волну. Получилось неуклюже. Не так, как у Саки. Совсем не так. Но в зале вдруг стало тихо. Я рискнула глянуть. Несколько человек замерли, глядя на меня. Не насмешливо — скорее… настороженно. Будто я делала что-то, чего они не понимали. Будто моя неуклюжесть была не смешной, а… странной. Я осмелела. Подпрыгнула, обхватив шест ногами — и тут же почувствовала, как пальцы соскальзывают с гладкого металла. Сердце ухнуло в пятки. Я повисла на одних руках, ноги беспомощно болтались в воздухе. «Всё. Сейчас рухну. Перед всем залом. Перед Итачи. Перед Кисаме». Отчаяние пришло неожиданно — жаркое, злое. «Чакра! У меня есть чакра! Может, она поможет?» Я закрыла глаза, представила, как энергия течёт по рукам, к пальцам, к ладоням. Вдох. Выдох. Сжала шест что было сил. И он вылетел из крепления, так что я едва успела встать на ноги. Я даже не поняла, что произошло. Просто шест оказался у меня в руках — весь, целиком, от пола до потолка, — а я стояла с ним посреди сцены, глядя на пустое место, где он только что был закреплён. Зал затих. Я медленно повернула голову. Клиенты смотрели на меня. Кто-то с открытым ртом, кто-то с кружкой на полпути ко рту. Один мужик даже привстал, будто боялся, что шест прилетит в него. Я держала шест в руках. И не знала, что с ним делать. Надо его поставить обратно в крепление. Срочно. Крепление торчало из пола обломками — металлическая пластина, щепки, какие-то винты. Я сунула шест в дыру. Он не лез. Я повернула, попробовала с другой стороны — тот же результат. Шест стоял криво, шатался и явно не собирался фиксироваться. Я нажала сильнее — он снова вывалился, с грохотом покатившись по сцене. — Извините меня, пожалуйста, — выдохнула я в пустоту, понимая, что уже ничего не поделаешь. Хотя бы извинюсь. В зале был полный ахтунг. Справа, из-за кулис, выскочила Саки. Её лицо, только что расслабленное и томное, теперь вытянулось в недоумении. Она перевела взгляд с пустого места, где был шест, на меня, потом на Аюми, которая застыла у края сцены с открытым ртом. Аюми смотрела на меня так, будто я только что сотворила чудо или натворила бед — и она пока не решила, что именно. Её глаза были широко распахнуты, брови вздёрнуты, и я видела, как она пытается осмыслить увиденное. — Ты... — прошептала Саки, подходя ближе, — ты его выдернула? — Нет, — сказала я. — Сам вылетел. Саки замерла. Аюми перестала моргать. — Сам вылетел? — переспросила Саки медленно, будто проверяя, не ослышалась ли. — Ну да, — кивнула я, чувствуя, как внутри всё сжимается. — Шест стоял, а потом бац — и вылетел. Аюми переглянулась с Саки. В их взглядах читалось сомнение, но ни одна не сказала ни слова. Они не знали, что тут происходит, и, кажется, не очень хотели в это вникать. Из зала, расталкивая клиентов, уже поднимались двое охранников. Те самые, что стояли у входа в начале вечера — обычные наёмники, каких везде хватает. Один светловолосый, коротко стриженный, второй бритый налысо, с татуировкой, выглядывающей из-за ворота. Ничего особенного. Просто люди, которые получали деньги за то, чтобы здесь был порядок. — Что случилось? — спросил светловолосый, окидывая сцену взглядом. — Шест... упал, — сказала Саки, кивая в сторону валяющегося шеста. — Упал? — бритоголовый перевёл взгляд на пустое крепление. — Как упал? Я открыла рот, но Саки опередила: — Не знаю. Я за кулисами была. Вышла — а он уже на полу. Она говорила ровно, без особого интереса. И я поняла — она не будет меня выгораживать, но и подставлять не станет. Ей просто всё равно. Аюми молчала, глядя то на меня, то на охранников. Она тоже не собиралась вмешиваться. — Это ты крутилась? — спросил светловолосый, глядя на меня. — Я... — начала я, чувствуя, как паника подступает к горлу. — Я просто подошла, а он... — А он сам упал, — закончил за меня бритоголовый с усмешкой. — Слышали уже. Он шагнул ближе, и я невольно попятилась. Каблук зацепился за неровность на досках, и я едва не упала, взмахнув руками. И в этот момент кто-то громко, раскатисто икнул. — О, а чё тут у вас? — раздался хриплый, знакомый голос. — Представление, да? Охранники обернулись. На сцену, покачиваясь, выплыл мужчина в мятой одежде. Красномордый, с кружкой саке в руке, с такой пьяной, расслабленной ухмылкой, что становилось ясно — этот человек уже давно ничего вокруг не соображает. Кисаме. Под хенге он выглядел совершенно обычным — таких мужиков в любом городе десятки. Но я знала, кто это на самом деле. И от этого знания колотилось сердце ещё быстрее. — Вы кто? — спросил светловолосый, недовольно сводя брови. — Я? — Кисаме ткнул себя пальцем в грудь и широко улыбнулся. — Я зритель! Любитель! Ценитель! — Он взмахнул кружкой, расплескав саке. — А вы, парни, чего к девчонке прицепились? Хорошая девчонка! Старается! — Она шест сломала, — буркнул бритоголовый. — Шест? — Кисаме склонил голову, с преувеличенным вниманием разглядывая валяющийся на сцене шест. — А, был шест! Ну и что? Бывает! Я вчера стул сломал. Сидел, думал — выдержит. Не выдержал. — Он хлопнул себя по бедру и захохотал. — Тоже мне, проблема! Охранники переглянулись. — Стул — это одно, — начал светловолосый, но Кисаме не дал ему договорить. — А девчонка, — он вдруг стал серьёзнее, даже голос протрезвел, — это другое. Я вон смотрю на неё уже полчаса. — Он подмигнул мне, и в этом подмигивании было что-то настолько нелепое, что я едва не рассмеялась. — Хорошая девчонка. Необычная. Таких поискать! Он снова икнул, допил остатки саке и поставил кружку на пол с таким видом, будто только что решил важную государственную задачу. — Короче, парни, — он хлопнул светловолосого по плечу, — идите, выпейте. За мой счёт! А девчонка, — он махнул рукой в мою сторону, — девчонка хорошая. Пусть работает. Шест — это фигня. Я вам новый куплю. Завтра. Или послезавтра. Или... — он задумался, — когда проснусь. Светловолосый поморщился, но отступать, кажется, не собирался. — Шест — это фигня, — повторил он недовольно. — А крепление? А если бы он на кого упал? — Не упал бы, — отрезал Кисаме, и в его голосе на секунду прорезалось что-то такое, от чего охранники синхронно замерли. Но тут же он снова расплылся в пьяной улыбке. — Не упал бы, говорю. Девчонка ловкая. Вон она как его... — он поискал слово, — как его поймала! Красиво! Я б так не смог! Он засмеялся, хлопнул себя по колену, и напряжение на сцене начало спадать. Светловолосый перевёл взгляд с Кисаме на меня, потом на пустое место, где был шест, потом снова на Кисаме. Поморщился, но рукой махнул. — Ладно, — бросил он. — Иди в зал. И больше ничего не ломай. — Не буду, — выдохнула я, чувствуя, как колени подкашиваются. Охранники развернулись и зашагали обратно к своему посту у входа, не оборачиваясь. Саки и Аюми переглянулись. Взяли шест и понесли его за кулисы. Кисаме медленно повернулся ко мне. Ухмылка сползла с его лица, и на секунду — всего на секунду — я увидела под маской пьяницы того самого Кисаме, который крушил врагов своей Самехадой и не знал пощады. — Ну что, Погребальская, — прошептал он так тихо, что никто, кроме меня, не мог услышать. — Учись работать с инвентарём. А то так и миссию провалишь. Я открыла рот, чтобы что-то сказать — спасибо, или что я не специально, или что мне очень жаль — но он уже развернулся, покачиваясь, и побрёл обратно к бару, громко требуя добавки. Я развернулась и направилась к краю сцены. Музыка и гул голосов заглушали шаги, и я спустилась, чувствуя, как подкашиваются колени. И тут глухо стукнуло сердце. Одна единственная мысль. …Он же в зале… …Он же наблюдает за мной… …Он же… видел всё… Мой взгляд метнулся к колонне слева от входа, туда, где должен был сидеть Такаси. Он сидел на том же месте. Но теперь — не прислонившись к спинке, не откинувшись расслабленно. Он сидел прямо, очень прямо, и его руки, которые до этого лежали на столе, теперь были сложены на груди. Он смотрел на меня. «Погребальская. Ну что ты творишь? Что ещё?» — читалось в его позе. Я отвела взгляд. Пальцы сами потянулись к лицу, поправили прядь волос, упавшую на щёку. Бессмысленный, нервный жест, но руки тряслись, и нужно было их чем-то занять. Я сделала шаг в сторону, ища глазами, куда бы деться, чтобы не маячить перед ним. Повернулась — и замерла. В проходе между столиками стоял он. Чёрное кимоно с золотыми узорами. Страшный, как чёрт. Лицо старое, пиздецовое — всё в морщинах, в складках, будто его мяли, сушили, а потом натянули на череп кое-как. Глазами впился в меня и не отпускает. Улыбается — и от этой улыбки хочется перекреститься. Сердце пропустило удар. Гэнзо. Я замерла, не зная, что делать. Подойти самой? Слишком навязчиво. Отступить? Упущу момент. Я стояла как вкопанная, чувствуя, как его взгляд — липкий, оценивающий — скользит по моему лицу, по голым плечам. Он заметил, что я смотрю. Я поняла это по тому, как его улыбка стала чуть шире. Он не торопился. Стоял, сложив руки на груди, и разглядывал меня — медленно, смакуя каждую деталь, будто выбирал, с какой стороны начать. Затем двинулся с места. Неторопливо, уверенно — человек, который привык, что к нему подходят, а не наоборот. — Ну и как такая хрупкая девушка сдвинула шест с места? — поравнявшись со мной, спросил он. Голос скрипучий, противный. Я не знала, что сказать. Вот же он. Цель. Стоит в шаге от меня. Тот самый Гэнзо, ради которого всё это затевалось. А я стою и туплю, потому что в голове — полная пустота. Что делать? Что говорить? Соблазнять? Да, наверное. Для этого меня сюда и отправили. Он прищурился, и его мутные глаза стали похожи на две щёлки, в которых пряталось что-то хищное. — А что, в постели тоже шесты ломаешь? Я нахмурилась. — Шесты? В постели? Он усмехнулся, обнажая зубы. Я перевела взгляд на сцену, на пустое место, где совсем недавно торчал шест. Потом снова посмотрела на него. — В кроватях шестов нет, — сказала я, пытаясь понять, к чему он клонит. — Только доски. Если кровать старая, доски могут скрипеть, но это не считается поломкой, просто… Гэнзо качнул головой, и морщины на его лице собрались в глубокие, тёмные складки. — Шестов в кроватях нет, это верно, — протянул он, и его голос стал маслянистым, вкрадчивым. — Зато есть кое-что другое. И если ты думаешь, что это доски, которые скрипят… Он не договорил. Только хмыкнул — низко, каркающе, и наклонился так близко, что его дыхание коснулось моего уха. — Милая, — сказал он, и это слово прозвучало как приговор, — тебя же в первый раз сюда привели, да? Такую зелёную, что даже пошлость от обычного разговора отличить не можешь. Он отстранился, оглядывая меня с головы до ног — медленно, смакуя каждую деталь. От этого взгляда захотелось закрыться руками, но я заставила себя стоять на месте. — Не притворяйся, — добавил он уже почти ласково. — Слишком натурально краснеешь. Вот блин. Сейчас он точно догадается, если продолжит так копать. Догадается, что я вырвала шест с помощью чакры. Нужно исправлять ситуацию. Я выпрямилась: — Знаете, если честно, я вообще не понимаю, почему вы так зациклились на этом шесте. У него явно был заводской брак. Я осмотрела крепление — там металл истончился в месте сварного шва, плюс дерево рассохлось. Это вопрос техники безопасности, а не... не того, о чём вы думаете. Гэнзо сначала застыл. Потом смотрел на меня несколько секунд, затем вдруг издал звук — что-то среднее между смехом и кашлем. — Техники безопасности? — Да, — закивала головой я. — Такое крепление должно проверяться раз в месяц, а тут, судя по всему, его вообще ни разу не обслуживали. Я, когда на сцену поднялась, сразу заметила — шест люфтит. Это же травмоопасно! А если бы на меня упал? Или на кого-то из гостей? Вы представляете, какой скандал? В глазах Гэнзо появился хищный интерес. — Забавная, — сказал он тихо, почти шёпотом. Он наклонился ближе. — Ладно, уговорила, — сказал он, и его пальцы легко, почти невесомо коснулись моего подбородка. — Пойдём наверх. Посидим, поговорим. Ты мне расскажешь, что ещё в этом заведении работает неправильно. А я послушаю. Он усмехнулся, и от этой усмешки мне стало дурно. Мы двинулись к лестнице, ведущей на второй этаж. Из-за музыки не было слышно, как скрипят ступени под ногами. Вот, ещё немного. Ещё чуть-чуть — и миссия будет завершена. Осталось потерпеть совсем немного. — Какая дверь? — крякнул старик. — Третья, — ответила я. Он толкнул дверь. Комната утопала в полумраке, который создавали тяжёлые бордовые портьеры на окнах и несколько настенных светильников с приглушённым, маслянистым светом. Посередине возвышалась широкая кровать с резным изголовьем из чёрного дерева, застеленная тяжёлым шёлковым покрывалом глубокого бордового цвета — такого насыщенного, что в полумраке оно казалось почти чёрным, впитавшим в себя кровь и вино. У стены — низкий лакированный столик с изящным чайным сервизом, расписанным золотом, и вазой со свежими цветами. Воздух был тяжёлым от дорогих благовоний — сандал, амбра, что-то пряное, почти дурманящее. Гэнзо опустился на край кровати, похлопал по покрывалу рядом с собой. — Садись, красавица. Поговорим. Я села. Стараясь держать спину прямо, руки на коленях. Он сразу же подвинулся ближе. Потянулся рукой к моей спине. — Фу, — буркнула я себе под нос, поморщившись. Рука замерла. — Что? — Да нет, это я не вам, — я выдавила улыбку. — Просто пахнет в комнате. Благовония какие-то... приторные. Голова кружится. Он хмыкнул, но руку убрал. На секунду. — Ничего, привыкнешь, — сказал он и снова потянулся ко мне. — Во дебил... — прошипела я едва слышно, глядя в сторону. — Что ты сказала? — его голос стал жёстче. Я резко обернулась, делая круглые глаза. — Нет-нет, это я не вам. Просто... кое-что вспомнила. Из прошлого. Неприятное. Он смотрел на меня несколько секунд, потом усмехнулся и положил руку мне на плечо. — Странная ты, — сказал он, наклоняясь ближе. — Руки оторву, — выдохнула я в пространство перед собой. Тишина. Его пальцы замерли. — Это ты мне? — голос низкий, с опасной ноткой. Я медленно повернула голову. Посмотрела на него. Хлопнула глазами раз, другой. Сделала максимально невинное лицо, на которое только была способна. — Что? — спросила я. Он не ответил. Просто смотрел на меня — тяжело, оценивающе, пытаясь понять, издеваюсь я или действительно настолько безнадёжна. Я выдержала его взгляд секунду, другую. Потом опустила глаза, сделала вид, что смущаюсь, и тихо добавила: — У меня просто... психическое расстройство. Я иногда вижу то, чего нет. Его бровь дёрнулась. — И что же ты видишь? Я подняла на него глаза. Посмотрела внимательно, будто разглядывая впервые. И сказала самым серьёзным тоном, на который была способна: — Я вижу, что вы одержимы. «Что я за хуйню несу...» Он замер. Потом усмехнулся, но как-то неуверенно. — Одержим? — Да, — кивнула я, кивая головой. — Нужно провести обряд изгнания. Он рассмеялся — хрипло, каркающе, но в глазах мелькнуло любопытство. — И как же ты будешь его проводить? — Вам нужно лечь на пол, — сказала я, стараясь говорить уверенно. А в уме уже крутилась идейка. Мой взгляд опустился на горящие аромасвечи, стоящие на столике. — А я разложу свечи вокруг вас. — На пол? — он поднял бровь. — Духи живут там, где тепло, — импровизировала я. — Пол — нейтральная зона. Их проще выманить. Он смотрел на меня несколько секунд, потом хмыкнул и, к моему облегчению, сполз с кровати на пол. Вытянулся на спине, закинув руки за голову. — Ну, давай, красавица. Изгоняй. А потом я тебя трахну. Я сделала вид, что не расслышала последней фразы. Быстро расставила свечи вокруг него — шесть штук, у головы, у ног и сбоку. Тени от огоньков заплясали по стенам, по его лицу, по моим рукам. — Закройте глаза, — сказала я тихо. — И не двигайтесь, пока я не скажу. Он послушался. Усмехался, но глаза закрыл. Я выпрямилась, глубоко вздохнула и начала медленно ходить вокруг него, стараясь, чтобы шаги были плавными, почти танцующими. Я подняла ладони, изображая, что собираю энергию, и заговорила — тихо, тягуче, цитируя фразу из аниме «Магическая битва»: — Явись же из тьмы, тот, кто чернее ночи… Избави нас от всего нечистого... Я прошла полный круг. Гэнзо лежал неподвижно, его усмешка медленно сползала с лица. Я остановилась у него за головой. — Сейчас я начну, — прошептала я, наклоняясь. — Вы почувствуете лёгкий укол. Это нормально. Дух будет выходить. — Укол? — переспросил он, не открывая глаз. — Иголка нужна, — сказала я. — Чтобы открыть путь. Он хмыкнул, но не пошевелился. Похоже, представление его затянуло. «Господи, — пронеслось у меня в голове. — Я стою над наркоторговцем в бордельном номере, вокруг меня горят свечи, и я притворяясь, что изгоняю из него демонов. Шесть свечей, заклинания, всё как у настоящих сатанистов. Видел бы это Итачи, подумал бы что я совсем с ума сошла. Надеюсь, он никогда об этом не узнает.» Я нащупала пальцами выемку на камне, приставила кольцо к его шее, туда, где билась артерия. — Не бойтесь, — прошептала я, нажимая. — Это не больно. Игла вошла бесшумно. Гэнзо дёрнулся, сипло выдохнул — и обмяк. Снотворное сработало мгновенно. Я замерла, не веря, что всё так просто. Секунду, другую смотрела на неподвижное тело Гэнзо. Даже грудь у него не вздымалась. В комнате было тихо, только свечи потрескивали да где-то за стеной глухо гудела музыка. Руки тряслись, когда я потянулась к вороту его кимоно. Пальцы скользнули по вышитым золотым узорам, нащупали цепочку. Толстая, железная, она туго обхватывала жилистую шею. Замок оказался маленьким, хитрым — я возилась с ним несколько секунд, чувствуя, как каждая секунда растягивается в вечность. Когда я всё-таки сняла цепочку, то застегнула её на себе. Металл скользнул за вырез платья, коснулся кожи между ключиц — холодный, почти ледяной. Я вздрогнула, но не от холода. От осознания: теперь он у меня. Ключ. Всё, что нужно для миссии. Я прижала ладонь к груди, чувствуя под пальцами холод металла и бешеный стук сердца. Готово. Я перевела дыхание и подошла к окну. За тяжёлой портьерой скрывалась ночь — тёмная, влажная, с мелким дождём, который барабанил по стеклу. Я отодвинула ткань, прижала раскрытую ладонь к холодной поверхности. Стекло тут же запотело от моего дыхания. «Всё, — подумала я, глядя на свой силуэт, расплывшийся в ночи. — Теперь Итачи знает». На секунду я задержала руку, чувствуя, как холод проникает в пальцы. Где-то там, внизу, в шумном зале, он сидит у колонны и ждёт этого знака. Я убрала руку, отступила от окна. Портьера упала на место, скрыв ночь и дождь. Затем я повернулась к двери — и замерла. То есть я после совершенного преступления как ни в чём не бывало выйду из номера, спущусь в зал и выйду через служебный выход? А если меня заметят? А если меня поймают? Взгляд снова упал на окно. Я хлопнула себя по лбу. Ну и зачем я изобретаю велосипед? Я просто вылезу через него, минимизируя все риски быть пойманной. Дверь — это риск. Коридоры, лестница, зал, охрана. Слишком много шансов, что кто-то заметит. Окно — это просто. Окно — это быстро. Окно — это… это отлично. Я распахнула створку. В лицо ударил свежий воздух, смешанный с мелкими каплями. Я посмотрела вниз. Трава. Тёмная, мокрая, внизу терялась в темноте. Прикинула — метров четыре, наверное. Не больше. Задумалась. Шансы переломать ноги? Есть. Если приземлюсь неудачно, подверну ступню, упаду на бок... В лучшем случае — больно. В худшем — не встану. Но надо думать с оптимизмом. Прыгать надо. Страшно, конечно. Но надо. Взгляд упал на туфли. Каблуки. В них прыгать — самоубийство. Оставлять в комнате нельзя — улика. Значит, с собой. Я стянула туфли, скинула их вниз. Они упали в траву глухо, негромко. Вроде никто не услышал. Платье. Длинное, в прыжке запутается в ногах. Я подхватила подол, натянула повыше, до колен, и села на подоконник, свесив ноги в темноту. Мелкий дождь бил по лицу, холодный, колючий. Сердце колотилось где-то в горле. — Ну, Вика, — прошептала я. — Не подведи. Оттолкнулась руками и прыгнула. Земля встретила меня жёстко. Я упала на четвереньки, и острая боль обожгла ладони — трава не смягчила удар, под ней были камни, мелкие, но острые. Колени отозвались глухой, пульсирующей болью, и я почувствовала, как по ноге течёт что-то тёплое — через порванную ткань платья кожа горела, будто её ободрали наждаком. Я замерла, не дыша. В ушах стучала кровь, заглушая всё вокруг. Тишина. Ни криков. Ни шагов. Ни голосов, которые звали бы охрану. Только дождь шуршит по траве, только где-то далеко, за стенами «Садов», плещется озеро. Сердце колотилось где-то в горле, но никто не бежал. Никто не кричал. Никто меня не заметил. Я выдохнула. Так глубоко и шумно, что самой показалось — сейчас меня услышат. Но нет. Вокруг была только ночь, только дождь и холодная, мокрая трава под пальцами. Я опустилась на четвереньки, шаря руками вокруг себя, но туфель не было. Я обыскала всё вокруг — в радиусе вытянутой руки, потом дальше, зарывая пальцы в мокрую траву, натыкаясь на камни и корни, но ничего. Они исчезли. Растворились в темноте, будто их и не было. Чёрт. Чёрт, чёрт. Оставлять их здесь нельзя — улика. Я ещё раз прошлась ладонями по земле, расширяя круг, но трава была высокой, дождь смывал следы, а время уходило. Не нашла. В нескольких метрах слева глухо плескалось озеро. Я уже хотела встать, когда рука, шарящая по траве, наткнулась на что-то твёрдое. Не камень, не корень — гладкая кожа, тонкий ремешок. Я замерла, провела пальцами по сандалии, по щиколотке, обвитой ремешками, и только потом медленно подняла голову. Надо мной возвышался чёрный силуэт. Итачи. Он стоял прямо, руки сложены на груди, и пристально смотрел на меня. Дождь падал на его плечи, на лицо, на сложенные руки. Он даже не шелохнулся, когда мои пальцы коснулись его ноги. Я чуть не вскрикнула от неожиданности, но вовремя зажала рот руками. Застыла в позе на четвереньках и просто смотрела на него снизу вверх. — Ты должна была выйти через дверь, — сказал Итачи. Спокойно. Слишком спокойно. — Объяснишь, зачем прыгала? Сердце пропустило удар. …Объяснишь, зачем прыгала?.. — А… э-э-э… — выдавила я, убирая руки со рта и понимая, что мой словарный запас только что сократился до уровня первоклассницы. — Я… ну… это… Итачи вдруг опустился на корточки. Быстро, бесшумно — как всегда. Его лицо оказалось на одном уровне с моим, и я увидела в его глазах отражение дождя и собственное перепачканное, растерянное лицо. — Ключ? — спросил он. «Мне что, не придётся объяснять про окно?» — Да, — выдохнула я. — Дай его мне, — приказал он. Я потянулась к застёжке, пальцы дрожали, но я справилась. Цепочка скользнула по шее, оставив на коже холодный след. Я протянула её Итачи — тяжёлую, ещё хранящую тепло тела. Итачи взял его, на мгновение коснувшись моих пальцев, и сунул под плащ. Одно движение — и ключ исчез. Я ещё не успела понять, что происходит, а он уже приподнялся, и в следующую секунду его руки подхватили меня — под спину, под колени. Всё произошло так быстро, что я не успела ни испугаться, ни даже вздохнуть. Один рывок — и я уже у него на руках, прижатая к груди, а он уже стоит в полный рост, и дождь падает на его плечи, на моё лицо, на нас обоих. — А вы… — начала я. — А что вы... — Тихо, — велел он. Он двинулся вдоль стены, не сбавляя шага. Бесшумно. Быстро. Я вцепилась в его плечи, чувствуя, как мокрая ткань плаща холодит пальцы, как его руки прижимают меня к себе. Мы шли там, где камни глушили шаги, где тень от здания скрывала нас от окон. А потом я услышала это. Сначала звон — посуда разлетелась вдребезги. Потом крик — женский, испуганный. Потом грохот — будто стол перевернули. И над всем этим — голос Кисаме. Хриплый, раскатистый, на весь зал: — А НУ-КА, Я СПРОСИЛ — ГДЕ МОЁ САКЕ?! — Господин, успокойтесь! — чей-то голос, тонкий, перепуганный. — Я УСПОКОЮСЬ, КОГДА ВЫПЬЮ! — заорал Кисаме так, что, казалось, стены задрожали. — А ВЫ МНЕ МЕШАЕТЕ! ВСЕ МНЕ МЕШАЮТ! Я представила его лицо — синее, с горящими глазами, с этой акульей ухмылкой, от которой кровь стынет в жилах. Хотя, подождите, он же под хенге. Если бы был без, все бы сразу от страха уссались. — ХОЗЯЙКУ СЮДА! — голос Кисаме перекрывал музыку, крики, звон посуды. — ХОЗЯЙКУ, Я СКАЗАЛ! Я услышала, как что-то тяжёлое с грохотом упало на пол. Стол. Он перевернул стол. Потом зазвенело ещё что-то — наверное, бутылки покатились по полу. — Ах вы так?! — заорал Кисаме. — НУ, Я СЕЙЧАС ВАМ УСТРОЮ! Что-то хрустнуло. Дерево. Он сломал стул. Или барную стойку. Я не видела, но слышала — и мне становилось одновременно страшно и весело. — Вызывайте охрану! — закричал кто-то. — Вызывайте всех! — ОХРАНУ?! — захохотал Кисаме. — ДА ВАША ОХРАНА — ДЕРЬМО! Я ИХ ВСЕХ СЕЙЧАС РАЗМАЖУ! Зазвенело стекло. Кто-то заверещал. Кто-то заорал: «Держите его!». А Кисаме ржал так, что, наверное, в соседней деревне слышно. — ИДИТЕ СЮДА! — орал он. — ВСЕ ИДИТЕ! Я ВАМ ВСЕМ РЁБРА ПЕРЕСЧИТАЮ! Я услышала, как в зале началась настоящая паника. Крики, топот, звон. Кто-то пытался его успокоить, кто-то звал подмогу, кто-то просто орал от страха. — А ну стоять! — рявкнул Кисаме. — КУДА ПОБЕЖАЛИ?! Я ЕЩЁ НЕ НАПИЛСЯ! Он захохотал — страшно, раскатисто, и этот хохот перекрывал всё. Итачи шёл. Даже не обернулся. Он знал, что Кисаме отвлечёт их всех. И не просто отвлечёт — он устроит такой ад, что охрана забудет, где они находятся, кто они такие и зачем вообще пришли на работу. — ВСЕХ УБЬЮ! — донеслось из здания последним, полным восторга рёвом Кисаме. — ВСЕХ! Мы нырнули в кусты за секунду до того, как из служебного выхода выбежали двое охранников — они мчались в зал, даже не глядя по сторонам. Им было не до нас. Им было не до чёрного хода, не до стены, не до озера. Им было только до того пьяницы, который крушил их заведение. Через несколько минут мы уже стояли на вершине холма, с которого смотрели на «Сады Амэнохо» в начале миссии. Всё было как тогда: озеро внизу, огни на другом берегу, приглушённая музыка. — Итачи-сан, — тихо позвала я. — Что? — А как я дальше пойду? Без обуви. Он посмотрел на меня. В темноте я не разобрала выражения его лица, но мне показалось — или уголок его губ чуть дрогнул? — Придумаем, — сказал он. И двинулся вниз по склону, не выпуская меня из рук.