Глава 3. Первая победа

      Нашему принцу около 14

      Одиночество было его привычной средой, как вода для рыбы. Но иногда в эту воду плескали уксусом. В один из таких дней двор собрался на летнем приеме в Апельсиновой галерее. Воздух был густ от запахов цветов, духов и сладких вин. Принц, как всегда, держался на периферии, у стены, залитой солнцем, чувствуя себя выцветшей деталью на ярком гобелене придворной жизни.       Центром притяжения стал придворный поэт Лириан, известный своим острым языком и умением находить мишень для насмешки. Он ловил благосклонность сильных мира сего, и сегодня его покровителем выступал средний брат. Тот стоял рядом с самодовольной ухмылкой, перешептываясь с кем-то из своей свиты.       — Друзья! — воззвал Лириан, звонко стукнув кубком. — Солнце сегодня столь прекрасно, что затмевает иные светила! Мне в голову пришли строки, кои я не могу удержать в себе!       Воцарилось оживлённое молчание. Принц почувствовал лёгкое беспокойство, инстинктивно отступив глубже в амбразуру окна.       Поэт прошёлся взглядом по залу и остановился на нём. В его глазах вспыхнул знакомый, колючий огонёк. «Один принц у нас столь ловок и отважен, Что даже муха от него помчится прочь. Другой умен,на диспутах оважен, И мудростью своей заткнёт любого речь. А третий…третий молча в углу зажмется, Словно мышь в норе,что света солнечного боится. Его уменье– тихостью щемить, И на неловких паузах кормиться…»       Поэт продолжил, но остальные строки потонули в взрыве смеха. Весь двор, все эти нарядные дамы и важные вельможи, смотрели на него, на «третьего». Его щёки запылали таким жаром, что ему показалось, будто он может осветить собой всю залу. Он чувствовал себя обнажённым, пригвождённым к месту насмешливыми взглядами. Даже отец-император, сидевший в глубине зала, усмехнулся, что-то сказав советнику. Средний брат хохотал громче всех, довольный удачной шуткой.       Принц не помнил, как покинул галерею. В ушах стоял оглушительный гул, а в груди клокотала унизительная, бессильная ярость. Кулаки сжались сами собой. Он хотел броситься, драться, царапаться… но нет. Драка в беседке закончилась для его обидчика розгами. Открытая конфронтация здесь, на глазах у всего двора, против фаворита брата, была бы самоубийством.       Вместо этого его ноги сами понесли его в самое безлюдное место дворца — в архивы. Дверь с скрипом закрылась за ним, поглотив уличный шум. Воздух пах пылью, старой бумагой и временем. Здесь царил иной закон — закон фактов и документов.       Он не стал метаться. Его ярость, не найдя выхода, сконцентрировалась, превратилась в холодное, острое лезвие. Он знал, что ищет. Дни напролёт он проводил среди стеллажей, пролистывая старые свитки и фолианты. Он искал творения Лириана. Не те, что были одобрены цензурой, а старые, возможно, забытые.       И он нашёл. В подшивке придворных новостей десятилетней давности, среди хвалебных од по случаю победы императорских войск, он наткнулся на стихотворение, подписанное скромными инициалами «Л.». Оно было посвящено «орлу, что парит так высоко, что не различает лиц в толпе, и соколам, что клюют падаль у его когтей». Строчки были вычурны, но смысл проступал чётко: император-орел оторван от народа, а его приближённые-соколы — корыстны и жестоки.       Это была не прямая критика, но ядовитая аллегория. Идеальное оружие. Он не пошёл к отцу. Жаловаться значило бы снова выглядеть слабым, «мышью». Вместо этого он действовал с хирургической точностью. Он аккуратно переписал стихотворение на чистый лист, без указания автора, и выбрал момент.       Он знал распорядок дня фаворита императора, человека могущественного и крайне ревнивого к своей репутации и положению. Улучив миг, когда секретарь вышел, Принц зашёл в приёмную фаворита якобы для того, чтобы оставить прошение (оно было пустым), и «случайно» уронил переписанный листок на столе, на самый видный участок.       Расчёт оказался верен. На следующее утро по дворцу поползли тревожные слухи. А к вечеру они обрели форму указа: «Поэт Лириан, уличенный в сочинении и распространении пасквилей, порочащих честь Империи, изгоняется из столицы в свои родовые поместья без права возвращения».       Принц стоял у своего окна и смотрел, как у ворот дворца собирается небольшая карета — скромный кортеж изгнания. Он не чувствовал торжества. Не чувствовал радости. Вместо этого в его груди расползалось новое, незнакомое чувство — холодное, тяжёлое, но приятное. Чувство контроля. Он не кричал, не дрался, не унижался. Он просто нашёл слабое место и нажал. И его враг пал. В тот же вечер, проходя по коридору, он услышал, как двое слуг, не заметив его в нише, перешёптывались:       —...слышал, как Лириана вышибли?       —Ага. Говорят, «Тень» тут постарался. Молчаливый, да колкий.       Они прошли дальше, а Принц остался стоять. «Тень». Раньше это слово резало бы слух. Теперь же оно звучало как титул. Как признание. Он был невидим, но с его присутствием стали считаться. Он впервые ощутил вкус настоящей, недетской мести. И вкус этот был сладок и горьковат одновременно.