Глава 4. Проблеск света

      Весна ворвалась в столицу буйством красок и пьянящими ароматами. Дворец, обычно холодный и строгий, на один вечер преобразился. В Главном зале гремела музыка, кружились в танце пары, а смех, настоящий и легкомысленный, звенел под сводами. Принц стоял в своей привычной нише, за колонной, наблюдая. Он был одет в новый, тёмно-синий камзол, но чувствовал себя в нём так же нелепо и скованно, как и всегда. Он был частью декорации, статистом в чужом празднике.       Он следил за движением звёзд за высоким арочным окном, пытаясь мысленно нарисовать между ними знакомые созвездия. Это было проще, чем встречаться с чужими взглядами.       — Они выглядят иначе, если смотреть сквозь цветное стекло, не правда ли?       Он вздрогнул и обернулся. Рядом стояла девушка в платье цвета лунной пыли, с непритязательной, но изящной серебряной нитью в волосах. Леди Илэйна, дочь герцога Севера. Он знал её в лицо, как знал всех при дворе, но никогда не обменивался с ней и парой слов.       — Витраж красив, — продолжила она, её голос был спокоен и лишён привычной придворной слащавости, — но он искажает свет. Делит его на цветные осколки. Настоящие звёзды за ним кажутся... чужими. Не находите?       Принц растерялся. Он ждал насмешки, колкости, снисходительного любопытства. Но не этого — тихого, философского наблюдения, обращённого к нему как к равному. Он посмотрел на витраж, затем на неё.       — Они... далеки и так, — наконец выдавил он, чувствуя, как голос подводит его. — А тут ещё и недосягаемы.       — Тем ценнее их настоящий свет, — улыбнулась она. Улыбка была тёплой, без намёка на притворство. — Его не спутаешь с имитацией.       Он ожидал, что она уйдёт, сделав свой «ход вежливости». Но она осталась. И они заговорили. Сначала о звёздах, потом о книгах, которые привозили в библиотеку её отца с Севера. И тогда он, сам не веря своему дерзости, упомянул «Трактат о хрупкости власти» малоизвестного философа Вертиса — книгу, которую он считал своей тайной, своим еретическим открытием, ибо она утверждала, что истинная сила — в гибкости, а не в твёрдости.       Илэйна подняла на него широко раскрытые глаза.       —Вы читали Вертиса? — в её голосе прозвучало неподдельное изумление. — «Власть, что не гнётся, подобна сухому дереву: её сломает первый же ураган, в то время как ивовый прут переживёт бурю»...       Он процитировал следующую строчку, и они смотрели друг на друга как заговорщики, нашедшие в толпе своего. Он говорил. Сначала неуверенно, обрывисто, потом всё свободнее. Он говорил о идеях, а не о людях. О смыслах, а не об интригах. Он не следил за каждым своим словом, не выискивал скрытый подтекст в её речах. Он просто... разговаривал.       И впервые за долгие годы он почувствовал, как каменная скорлупа, годами нараставшая вокруг его сердца, с тихим треском дала тончайшую трещину. Сквозь неё пробился странный, почти забытый свет.       Бал близился к концу. Свечи догорали, музыка становилась томной. Он, нарушив все неписаные правила, предложил проводить её до покоев. Она согласилась.       Они шли по пустынным, освещённым факелами коридорам. Они не говорили. Но это молчание было иным — не тягостным, не зловещим, а комфортным, наполненным отголосками недавнего разговора. Он не чувствовал потребности его разорвать. Она, казалось, тоже.       У дверей её покоев она остановилась и повернулась к нему. —Спасибо за компанию, Ваше Высочество. И за беседу. Было... освежающе.       — Вам тоже, — ответил он, и это была чистая правда.       Он не стал целовать её руку, не стал произносить выученных комплиментов. Он просто кивнул и ушёл, чувствуя на своей спине её взгляд.       Вернувшись в свои покои, он долго стоял у окна, глядя на настоящие, неискажённые витражом звёзды. В голове не было планов мести, не было анализа чужих слабостей, не было горьких мыслей о завтрашнем дне. Было лишь эхо её слов, тёплое и ясное, и тихий, непривычный покой.       Впервые за последнее время он лёг спать, и последней его мыслью перед сном был не заговор и не обида, а разговор. И ему показалось, что сон этой ночью будет безмятежным.