Глава 16. Яд наследия

      Император, ставший тенью самого себя, пытался уцепиться за последние нити контроля. Объявить Алистра наследником? Нет. Это было бы капитуляцией, признанием победы того, кто уничтожил его сыновей. Он призвал к себе герцогов и графов, дальних родственников с каплей королевской крови.       — Ваш кузен, лорд Эдгар, — настаивал канцлер, разложив генеалогическое древо. — Он популярен в провинциях.       Лорд Эдгар, получив известие, прислал вежливейшее письмо с извинениями: «невыносимые приступы подагры приковывают к постели».       — Графиня Элейна, ваша троюродная племянница, — предлагал другой советник.       Ответ графини был исполнен ужасающей искренности: «Семейная жизнь — мой единственный удел, я не смею и помыслить о бремени власти».       Один за другим, все находили причины отказаться. Предлоги были разными, но причина — одна на всех. Они не были слепы. Они видели, как исчезают настоящие принцы. Никто не хотел стать следующей пешкой в игре «Железного Регента», чья тень теперь накрывала весь двор. Страх перед ним оказался сильнее, чем жажда трона.       Бессилие и яд безысходности делали своё дело быстрее любого недуга. Император стал вялым, его некогда острый ум затуманивался. Мысли расползались, как дым. Он мог часами смотреть в окно, не видя ничего. Лекари разводили руками, шепча о «скорби, подтачивающей дух». Они не знали, что скорбь имела вкус — горьковатый привкус особого травяного чая, который по утрам подавал личный слуга, смотревший уже не на своего Императора, а на «Железного Регента».       Вскоре Император окончательно не смог подняться с постели. Он стал узником собственного тела, призраком в позолоченных покоях. Мир сузился до размеров спальни, а власть — до возможности сжать кулак на шелковой простыне.       Дверь открылась без стука. В проёме стоял Алистер. Он подошёл к ложу. Запах лекарств и старости висел в воздухе тяжким духотой.       — Отец, — его голос был ровным, без тени сыновней теплоты. — Я пришёл справиться о вашем здоровье.       Он сел в кресло у изголовья, его взгляд скользнул по осунувшемуся лицу отца.       — Странно, — начал он, глядя куда-то в пространство перед собой. — Все эти годы я задавался одним вопросом. Неужели я был настолько хуже их? Настолько недостоин? Я просто хотел, чтобы вы посмотрели на меня. Не как на принца. Как на сына.       Он повернул голову, и в его глазах вспыхнул ледяной огонь накопленной боли.       — Вы учили нас стратегии, отец. Но самый главный урок вы преподали молча. Вы показали, что любовь и уважение нужно завоёвывать. Что они не даются просто так, по праву крови. И я учился. Я стал лучшим стратегом, лучшим правителем, чем они могли бы быть. Я сделал всё, чтобы стать достойным. А вы… вы видели во мне лишь угрозу. Пятно на безупречном фасаде вашей семьи.       Его голос зазвучал тише, но от этого каждое слово становилось острее.       — Вы загнали в угол не беззащитного мышонка, отец. Это был зверь с острыми зубами. Вы сами вырастили того, кто стоит перед вами сейчас. Вы хотели сильных наследников? Вы их получили. Просто не ожидали, что сила может быть обращена против вас.       Он поднялся, отряхнул несуществующую пыль с рукава. На его лице застыла маска холодной вежливости.       — Будьте здоровы, Ваше Величество, — он произнёс это с лёгким, ядовитым сарказмом. — Пусть небеса вам благоволят.       Он вышел не оглядываясь. Он знал, что небеса здесь ни при чём. Он знал, что отец не поправится. Тихий, медленный яд, который он сам так искусно подбирал, делал своё дело. Это был его последний, безупречный ход. И самый тихий.