Глава 18. Власть и Пустота

      Годы текли, однообразные и безрадостные, как перекатывание каменных блоков для Великой Стены. Ход времени был беззвучным, безликим и быстротечным.       Бесконечные свитки с отчётами о ходе строительства. Цифры: метры возведённой кладки, тонны израсходованного камня, тысячи «добровольцев», согнанных на север. Карты с подавленными бунтами в провинциях, обезлюдевших из-за непосильных повинностей. Лаконичные резолюции императора на полях: «Усилить гарнизон», «Примерное наказание».       Придворные, застывшие в почтительных позах в его кабинете. Их речи — тихий, отточенный шепот. Их глаза опущены. Страх стал единственным языком общения. Сам Император за рабочим столом. Его лицо, некогда живое, полное ярости или холодной решимости, теперь было просто маской. Бесстрастной, непроницаемой. Он правил, не царствуя. Он существовал, не живя. Дворец стал его склепом, а корона — самой тяжёлой из цепей.       Один из таких дней ничем не отличался от предыдущих. Секретарь подал пачку донесений. Алистер механически просматривал их. Отчёт о поставках провизии, жалоба от горного клана, доклад шпиона из соседнего королевства...       И среди них — короткая, ничем не примечательная записка от резидента на Севере. Сухая констатация факта: «У леди Илэйны, вдовствующей ныне герцогини Северной, родился сын. Назван Адрианом».       Мир не остановился. Солнце не померкло. Но воздух в кабинете стал вдруг густым и спёртым. Его пальцы, державшие листок, не дрогнули. Он прочёл эти слова ещё раз. И ещё.       И тогда он заметил. К уголку пергамента была аккуратно приколота маленькая, засохшая веточка. Северный вереск. Тот самый, что покрывал холмы вокруг её родового замка, и тот самый в котором ему не суждено было снова побывать.       Не было письма. Не было упрёков, не было прощений. Только факт. И ветка. Молчаливый и страшный в своей простоте знак. Знак того, что жизнь — настоящая, полная, та, что могла бы быть и его, — продолжается. Без него.       Он медленно, с невероятным усилием, оторвал ветку от бумаги и бросил её в камин. Она вспыхнула и исчезла, не оставив и запаха.       Поздно вечером ноги сами принесли его в старый сад. Беседка, их беседка, была почти разрушена. Крыша просела, скамья сгнила, плющ, словно саван, оплел её останки. Ветер гулял меж прогнивших балок, насвистывая безучастную песню.       Он стоял посреди этих развалин, среди призраков смеха и тихих разговоров. И вдруг тишина стала невыносимой. Она давила на него, наливаясь тем самым звуком, которого больше не существовало, — звуком её голоса.       И тогда из его груди вырвался шепот. Не гневный, не повелительный. Отчаянный. Полный такой первобытной, детской боли, что, казалось, он должен был расколоть камни.       — Что же я наделал.       Он понял. Это эхо, этот холодный ветер — единственный ответ, который он получит на все свои будущие слова, указы, мольбы и приказы. Он добился абсолютной власти. И абсолютного одиночества. Он был Императором. И он был Никем.       Он развернулся и пошёл прочь, обратно в свой золотой склеп, оставив призраков хозяйничать в их законных владениях.       Следующим же утром был отдан приказ капитану гвардии. Голос Императора был ровным и бесстрастным.       — Снести старый сад. До основания. И разбить на этом месте плац для тренировок гвардии. Чтобы к концу недели не осталось и воспоминания.       Он не стал дожидаться, не обернулся на скрип балок и грохот падающих камней. Он методично, один за другим, уничтожал последние островки своего прошлого. Беседка, письма, флейта... Не потому, что они причиняли боль. А потому, что напоминали о том, что когда-то существовала другая жизнь, другая возможность. А её больше не было. Оставался только плац — ровный, утоптанный, бесплодный,