VIII. Бури минувшего

      Дом встретил тёмной тишиной и родным запахом. Гермиона, сомкнув веки, наполнила лёгкие этим сладковато-пряным воздухом. Такие ароматизаторы всегда любила мама. Гермиона покупала их и дальше…       Родители сделали ремонт как раз перед тем, как она стёрла их память. Но аромат не изменился. Ваниль, амбра, лаванда. Она дома.       Открыв глаза, она нащупала выключатель. Тёплый свет разлился по прихожей, замерцав хрустальными капельками люстры. Гермионе всегда становилось неуютно, стоило ей оказаться в одиночестве, тем более, впотьмах.       Заперев дверь изнутри, проверив защитные чары и кинув ключи на галошницу, Гермиона стянула дублёнку, которую повесила в шкаф, а затем прошла в гостиную, взмахом руки включила радио, и комната объёмно наполнилась переливистым звучанием джаза. Пока кипел чайник, она заправляла тяжёлые бархатистые гардины в подхваты. Полупрозрачный тюль надулся, стоило ей приоткрыть окно, и дуновение свежего воздуха будто бы ласково погладило лицо.       Заварив чай, Гермиона уселась на диван и уставилась в камин. В последний раз пламя полыхало в нём давным-давно…       Синатра прекратил, и Билли Холидей запела свою известную «Speak Low» — эту песню любил папа.       Уронив лицо в ладони, Гермиона покачала головой — ненамеренно почти в такт играющему фортепиано — и грустно усмехнулась. Ей так хотелось обнять родителей. Так захотелось уловить хоть проблеск понимания в их глазах. Ведь Драко же понял и простил Люциуса, хотя пережил страшное, страшное время… так почему родители не желают понять её и простить? Она же пыталась сделать как лучше, она так боялась!       Что ж, возможности даже взглянуть в их глаза Гермиона лишилась, стоило только восстановить пробелы в их воспоминаниях. На все мольбы вернуться в Британию Гермиона получила резкий отказ. Они так уверенно осели в Австралии, открыли клинику за довольно краткий срок — вот в кого у мисс Грейнджер такое упорство! Только оно никак ей не помогло, когда она пыталась объясниться, хоть как-то себя оправдать… Всё было разрушено. Вместе с воспоминаниями Гермиона стёрла у собственных родителей огромную часть их сердец — так они выразились. Нет, не так.       Своровала.       «Любовь — это чистое золото, а время — это вор, это вор…», — прозвучало в радиоприёмнике, и Гермиона вздрогнула.       Пора уже отпустить прошлое, но оно всё возвращается, возвращается, возвращается… Прошлое немым призраком следует за ней, наступает на пятки, прячется в каждом углу этого дома, в случайном жесте прохожего. Оно не кричит, нет. Оно очень тихое, но тем громче становятся мысли.       Допив чай, Гермиона, не выключая радио, — в их доме оно никогда не прекращало звучать, — поднялась к себе, быстро приняла душ и рухнула в постель, уставившись в потолок. Иногда по нему скользили голубоватые блики от фар автомобилей, что изредка неспешно проезжали мимо. Золотистая светящаяся полоска чуть пробивалась из-за приоткрытой двери в ванную — так лучше, так светлее, спокойнее.       Усталость резко отдалась пульсирующей болью в висках. Вещи разберёт Гермиона завтра, после работы.       Работа… Люциус… Он же не прогуляет совещание? Вряд ли, он никогда не пропускал важные собрания — только обеды. Хотя, как предполагала Гермиона, он просто брезгует министерским кафетерием и предпочитает обедать либо у себя, либо в каком-нибудь ресторане. Помнила она их совместные посиделки в ресторанах в обеденные перерывы, когда они с деланными улыбками шипели друг на друга. Она непроизвольно улыбнулась — на сей раз искренне. Кто ж знал, что они станут настолько близки…       Только вот ей не понравилось то, как он попрощался с ней. Он был растерян, как в утро Нового года, и, вместе с тем, она вновь почувствовала, что в голове его роились думы. О чём он размышлял? О том, как бы повести себя на работе? Как бы подостовернее сделать вид, словно между ними ничего не произошло?       Зажмурившись, Гермиона перевернулась на другой бок. Она должна быть готова к равнодушию с его стороны. Он просто играл с ней, пытался заманить в свои сети, чтобы в очередной раз самоутвердиться, ведь у самого наверняка комплексов выше крыши самого высокого небоскрёба Лондонского Сити. Тьфу! Хотелось бы верить! Он наслаждается собой всегда и везде, и Гермиона поставила бы сотню галлеонов, что он не прекращал этого делать даже в камере Азкабана, правда, наверняка чуть меньше обыкновенного.       А она просто-напросто стала приятным дополнением его самолюбования на фоне Французских Альп. Ведь к чему чистокровному волшебнику, способному полностью выкупить какую-нибудь небольшую европейскую страну, нужна девчонка, которая младше его на четверть века и родовитее примерно на минус пять поколений? Смешно. И что он в ней нашёл? Она чрезмерно занудна и в меру красива. И то за идеальную улыбку она, по сути, должна быть благодарна сыну Люциуса, который однажды заклинанием вынудил её и без того огромные передние зубы вырасти так, что они едва ли не пробили парту насквозь. Что ж, в больничном крыле она проявила смекалку, и зеркало мадам Помфри уменьшало их до тех пор, пока они не стали правильной длины. А уж до совершенства их довели родители. Пожалуй, зубы — это то единственно-идеальное в ней. По крайней мере, то, в идеальности чего Гермиона не сомневалась.       Может, у Люциуса Малфоя фетиш на красивые зубы? Она хихикнула. Нет-нет, он, скорее, большее внимание уделял её ключицам… Гермиона дотронулась до ключицы.       А сам Малфой… Апполон Бельведерский, будь он неладен! Интересно, умеет ли он стрелять из лука, этот господин солнцеликий? Наверняка — и даже лучше упомянутого бога! Гермиона рассмеялась бы над этими аллегориями, но сон уже поглощал её неспешными, однако, захлёстывающими с головой, чуть покалывающими волнами…       Она так не хотела, чтобы Люциус покинул её… Он, вопреки всем доводам рассудка, начинал ей очень сильно нравиться. Сильнее, чем нужно. И в том смысле, в котором никто и никогда больше не должен ей нравиться… Но ему будет всё равно на её чувства… И ей должно… на его…       Последним, о чём Гермиона подумала, стало то, что ей надоело быть игрушкой в руках богатых и влиятельных мужчин. И о том, что лучше бы сбежать на Бермудский Треугольник.       Ей снился Бермудский Треугольник, но Гермиона никак не могла по-хорошему разглядеть обстановку. То ли был пляж, то ли поле… Необходимо побывать там, да, необходимо…       Утро же началось с того, что она проспала. На улице было чуть светло, но осознание того, что до назначенного совещания ни много ни мало сорок минут заставило Гермиону встрепенуться, отбросить все измышления о Бермудском Треугольнике и немедленно начать собираться.       Благо, в Министерство она ворвалась даже раньше. Стоя неподалёку от дверей конференц-зала за несколько минут до начала совещания, Гермиона почти интуитивно заприметила приближение Люциуса. Он выплыл из-за угла, неся себя с обыденно-непринуждённым изыском: блеснула платиновая фибула, переплетение которой напомнило морские волны; мантия покрывала плечи, но не заслоняла костюм-тройку, что антрацитовым покровом безукоризненно облегал его тело. Гермиона незамедлительно уткнулась носом в папку с документами. Строки прыгали перед взором, словно лошади на стипль-чезе, а лёгкие тем временем наполнялись новым ароматом малфоевского парфюма: кожа, причудившаяся отчего-то цвета виски и точно бы слегка подмёрзшая, острый можжевельник и сладковатый табак…       Необходимо каждой интонацией доказывать, насколько Малфой ей безразличен. Нельзя ни единым движением давать ему понять, насколько он ей небезразличен. Гермиона захлебнулась в этой круговерти. Особенно, когда Люциус её поцеловал. Тогда завертелось всё, и ей оставалось только найти в себе силы, и всё же, переварив его слова, ответить, что она согласна попробовать. А в уме своём добавить, что это, пожалуй, станет одной из множества её ошибок. Но уже всё равно, всё равно, всё равно, ведь он взирал столь пронзительно своими глазами цвета плавящегося льда, ведь её пальцы ненароком поправляли его шелковистые волосы, ведь её сердце билось гулко, подобно колоколу на корабле, что попал в шторм…       Дальше всё проходило как в тумане. Машинально Гермиона выслушивала министра, коллег, машинально говорила и всё старалась не глядеть на Малфоя. А он, как назло, вальяжно восседал напротив и магнитом притягивал к себе внимание. Чертовски хотелось его… Боги, что он с ней делал все эти дни… Она сжала колени и скрипнула зубами. Нельзя позволять мужчине иметь подобную власть над ней! Хотя Люциусу больше по душе, когда процессом управляла именно она. Чёрт. Чёрт. Чёрт!       Совещание затянулось. Утешало лишь одно: за обедом от присутствия Малфоя она уж точно отдохнёт.       Собственно, некто абсолютно бесцеремонным образом врезался подносом в её поднос на кассе в кафетерии. Гермиона, безусловно, опознала виновника волнения чая в её чашке и крови в её висках. На сей раз кровь вскипела от негодования.       — У нас в один чек, — великодушно, чуть ли не нараспев, прозвучало над её головой.       Кассирша, тряхнув шикарной шевелюрой весьма аппетитного оттенка поджаренных булок и не менее аппетитным — по причине формы упомянутых булок — вторым подбородком, улыбнулась, похлопала ресницами и приняла у Малфоя деньги. Он ей подмигнул и, подхватив чарами левитации оба подноса, направил их к одному из столиков. Помог Гермионе сесть и устроился напротив. Звучала ненавязчивая музыка, перемежающаяся со звоном посуды.       — Долго ли мне ещё предстоит лицезреть твою физиономию? — вздохнула Гермиона.       — На совещании ты была не против. И до этого — тоже, — накрутив на вилку спагетти, проворковал Люциус, и Гермиона фыркнула.       — Ты же ни разу не обедал здесь…       — Надо же когда-то начинать, — он пожал плечами.       — Люциус, может, нам не стоит так явственно нарушать дистанцию на публике? — Гермиона, подавшаяся вперёд, произнесла это столь тихо, что едва ли расслышала свой голос на контрасте с десятками других.       — Дистанцию, Гермиона, мы уже многократно нарушили, — он запил спагетти с итальянским мясным соусом компотом и недовольно поморщился. — Да и что нам сделают?       — Ну, знаешь, не хочется, чтобы нам перемывали кости.       — Ничего, чище будут, — Малфой непринуждённо дёрнул бровью. — У всех и без того много проблем. Например, я считаю, что главной проблемой является то, что здесь не подают вино за обедом. Полагаю, многие так же возмущены. Порой на кристально-трезвую голову работать в этом дурдоме невыносимо.       — Это уж точно, — она, многозначительно хмыкнув, вернулась к еде.       — В самом деле, у меня есть заманчивое предложение, — он выдержал паузу. — По причине того, что скоро у нас вновь выходные. Думаю, у нас будет достаточно времени на поход, к примеру, в театр.       — На оперу? — прожевав фрикадельку, уточнила Гермиона.       — Ты хотела на балет?       — Вообще-то, да.       — Быть может, я взял билеты на пьесу, — Малфой откинулся на спинку стула, закинул ногу на ногу и сцепил ладони на колене.       — Не юли. Ты не брал билеты, иначе говорил бы прямо.       — Верно, — он по-лисьи прищурился. — Подкинем монетку? Орёл — опера, а решка — балет.       — Идёт, — она протянула ладонь, и Люциус вложил в неё галлеон.       Крутанувшись в воздухе несколько раз, монетка приземлилась в её ладонь, а после легла на столешницу орлом вверх.       — Я выиграл. Идём на оперу, — ухмыльнулся он. — Имеются возражения?       — Ладно, — пробурчала она. — Но давай хотя бы на французском…       На удивление, Люциус учёл её пожелания и вечером пятницы повёл в красивейший Королевский театр Ковент-Гарден, светлое здание которого чем-то напомнило классические усадьбы девятнадцатого века, на оперу «Самсон и Далила» Камиля Сен-Сана. О да, она слышала эту оперу, давно, на пластинках дедушки — тогда больше всего её впечатлила запись великолепной арии «Mon coeur s’ouvre à ta voix» в исполнении незабвенной Марии Каллас…       В полумраке золотисто-багрово блистал зрительный зал, так же блистали голоса… Они с Люциусом расположились на лучших местах, и он всё проводил кончиками пальцев по тыльной стороне её ладони, очерчивал костяшки, но особо не взирал на Гермиону, а сосредоточенно внимал звучанию музыкальных инструментов и пению. Огни рамп призрачно обволакивали его профиль, изящную горбинку носа, подчёркивали ямочку на подбородке, и в эти моменты Люциус виделся ей совсем молодым, даже младше, чем она сама, особенно, с этой его почти-юношеской мимикой в виде приподнятых бровей на высоких нотах или подрагивающих в такт взмахов дирижёра пальцев — на низких. И Гермиона поняла, что вкусила ту самую «изюминку» оперы. И, вкусив, кажется, полюбила…       — Не смей отстригать мои волосы, Гермиона, — шутливо пригрозил ведущий её под локоть Люциус, когда они покинули здание театра.       — Ты уверен, что именно они твоё слабое место? — в тон откликнулась она.       — У меня нет слабостей, — остановившись, заявил он и склонился к её лицу.       Привстав на цыпочки, она невесомо провела своими губами по его и после опалила их дыханием, сделавшим соприкосновение немного шершавым после холода и ветра:       — Правда?       Обхватив её затылок, Люциус впился в её губы, и Гермиона незамедлительно приоткрыла рот. Они, смакуя поцелуй, стояли под фонарём на мостовой, мимо пролетали автомобили и мелькали редкие прохожие. Надо же, Гермиона терпеть не могла проявлять знаки внимания на людях, а теперь, рядом с Люциусом, она напрочь теряла голову…       — Что ты со мной делаешь? — оторвавшись от её губ и прислонившись своим лбом к её, шепнул он, как бы озвучивая мысли Гермионы.       — Я так понимаю, ресторан отменяется, — усмехнулась она, незаметно вдохнув его аромат. — Тут рядом «Савой»… Как тебе идея заказать еду в номер?       — Мы можем поужинать у меня в поместье.       Невинные интонации вовсе не показались такими невинными, ведь его пальцы всё настойчивей ласкали её талию сквозь плотную ткань длинного пальто. Гермиона чуть не замурлыкала от удовольствия, однако, вздрогнула, когда до неё дошёл смысл сказанного.       — Нет. Я не могу, — она шагнула назад, и искра понимания, смешанного с тенью сожаления, легла на его лицо.       Фонарь жалобно мигнул. Гермиона была не в состоянии вернуться туда, где однажды в несправедливых муках пролилась её кровь. Она, быть может, и хотела — ради Люциуса, но рана всё ещё не затянулась, и ей вновь стало физически больно.       — Я провёл реставрацию, — негромко и как можно более мягко оповестил он. — Многие помещения изменились до неузнаваемости…       Разумеется, она отдавала себе отчёт в том, что ему тоже больно — за свою семью, за эти стены, хранящие память предков и осквернённые, но всё же…       — Нет, Люциус, — отрезала она и, укутавшись в пальто, отрицательно мотнула головой.       — Как я могу загладить всё это? — спросил он и, не получив ответа, задумался, а затем зрачки его особенно ярко отразили рассыпчатое свечение фонаря. — У меня много книг. Сотни тысяч. Самые редкие экземпляры. И ты можешь прочесть любой. Ты можешь взять себе любой…       Вытащил козырь, подлец. Это звучало очень соблазнительно, и перспектива изучить богатую библиотеку несколько пошатнула её нежелание возвращаться в Малфой-Мэнор. Но… она не могла отыскать в себе столько воли. Она остерегалась разрыдаться прямо при Малфое. Остерегалась ненароком нанести на него, открывшегося ей с новой стороны, застаревшие, однако, всё ещё живущие в памяти впечатления — не только от Люциуса Малфоя в качестве Пожирателя Смерти, но и от всего, что творилось не так давно. Остерегалась впасть в панику. Да что уж говорить — она и сейчас практически паникует.       — Нет. Прости, Люциус, но я не могу.       — Я… понимаю, — он замялся. — Это ты прости.

***

      Вновь мигнув, фонарь заставил Люциуса недовольно поджать губы. Гермиона стояла в двух шагах от него и вся как бы отгородилась, прижимая руку со шрамом к груди и положив на неё другую.       — Всё в прошлом, — ровно откликнулась она, а Люциус медленно приблизился, предложил локоть, за который она ухватилась, и повёл её дальше.       «Только вот ты не можешь изгнать этих призраков…», — горько усмехнувшись, подумал он, устремив взор на носки своих начищенных туфель, немного покрытых ночной влагой, которые один за другим мелькали на фоне брусчатки. Лондонские дома безразлично провожали их с Гермионой взглядом своих глаз-окон. Они неспешно вышли к набережной близ довольно безликого, кажущегося совсем плоским, моста Ватерлоо.       Вечер был прекрасным до того самого момента, пока гриндилоу его не дёрнул заикнуться про поместье. Но Гермиона же сильная, она уже должна была всё это пережить, тем более, он рядом, он готов поддержать и, более того, меняться ради неё. Уже изменился. И почему она так на него влияет? Он постоянно поглядывал на неё, особенно, когда она не видела. Наслаждался ею даже больше, чем оперой, рассматривал внимательнее, чем декорации и костюмы — а ведь он всегда обожал изучать всё это сквозь бинокль-лорнет, даже сидя в партере! А Гермиона… ну что с ней делать? Она то тёплая и податливая, то холодная до дрожи. Понятное дело, переживает — до сих пор. Он порой тоже просыпается посреди ночи от кошмара, жадно глотая воздух в попытке убедиться, что всё вправду кончено.       Внезапная догадка заставила Люциуса замедлиться. Гермиона одинока. И стороннему наблюдателю, наверное, приходится по вкусу этот лёгкий флёр печали, сквозящий даже в улыбке мисс Грейнджер, создающий обманчивую видимость, словно бы такое настроение идеально подходит ей по размеру, фасону и цвету. Признаться, и Люциус бессознательно тянулся к этому странному, точно слегка затуманенному, образу.       А затем, стоило узнать её получше, уверился, что печаль этой девушке вовсе не к лицу. Просто чтобы понять это, нужно было увидеть её смех, услышать трепет её тела, почувствовать её эмоции, когда ей действительно хорошо. И это понимание постоянно вынуждало Люциуса хотеть большего, оно почти стало зависимостью…       Темза, по которой пару дней назад плавали льдинки, полностью растаяла, и теперь практически зеркально отражала городские огни. Ветер окончательно растрепал высокую причёску Гермионы, которую до этого, правда, уже успел несколько подпортить Люциус.       В удушающем безмолвии они добрались до Вестминстера, впереди возвышался Биг-Бен; Гермиона замерла и с какой-то несвойственной ей опаской заглянула Люциусу в глаза.       — Я, пожалуй, отправлюсь домой. Завтра у меня по плану уборка…       Заведомо предугадав её реакцию, а потому решив даже не заикаться о провожании, Люциус лишь склонился над её ладонью и коснулся нежной, прохладной кожи губами.       — Благодарю тебя за чудесный вечер, Люциус, — её слова растворились в порыве ветра.       Прикосновение её исчезло, и Гермиона, резко развернувшись, зашагала в сторону, чтобы найти место для трансгрессии. Эхо от стука её каблуков гулко зазвучало в ушах, и Люциус, оглядевшись и наплевав на всё, трансгрессировал прямо оттуда, где стоял.       План, пришедший в голову, когда он на ходу сбрасывал с себя пальто и шарф, которые подхватывались бегущим рядом Шанни, сперва показался сумасбродством. Войдя в столовую, где был накрыт ужин, Люциус остолбенел. Отчего же сумасбродство? С его уровнем везения он уже давно стал бы кем угодно, стоило только перестать бояться, колебаться, а потому — ошибаться раз за разом. Везение, в конце концов, его не подводило. На сей раз он не ошибётся. Развернувшись на каблуках, Малфой отправился в библиотеку, отмахнувшись от недовольных возгласов домового эльфа по поводу ужина.       — Я не голоден, Шанни! Прекрати причитать, будь любезен, и помоги мне в библиотеке!       До глубокой ночи Люциус рылся в фолиантах, часть из которых отыскал вездесущий Шанни, в поисках рецепта мази, способной убрать шрамы от зачарованного кинжала, но ничего полностью подходящего так и не нашёл. Радовало то, что сна не было ни в одном глазу, а вот Шанни тем временем захрапел прямо на стуле с пером в руке. Не став его будить, Люциус поднялся на ноги, размял плечи, взял блокнот с заметками, пару книг и покинул библиотеку. Придётся отпереть домашнюю лабораторию, сдуть пыль с котлов и провести несколько экспериментов, основываясь на уже имеющейся информации.       Субботним утром, выпив крепкого кофе и попутно пресёкши сбивчивые извинения Шанни за сонливость, Люциус связался с одним из наилучших зельеваров в мире, правда, вот уже полвека считающимся персоной нон-грата в научной среде за весьма… экстравагантные опыты. Помимо прочего, этот старец прославился своим упрямством, однако, представителю рода Малфой, особенно, из уважения к Абрахасу, отцу Люциуса, с которым некогда был дружен, не смог отказать. Потряхивая внушительной бородой, магистр выслушал все детали, посетовал на отсутствие клинка, затем, поразмыслив, осмотрел Метку Люциуса и торжественно крякнул:       — Дело в принципе! Чары клинка и заклинание, которое выжигает Тёмную Метку, имеют один и тот же принцип!       Сгорбившись над столом, он окунулся в записи, потом — в какие-то ветхие книги, что-то бубнил под крючковатый нос, а Малфой, наблюдая за всем этим, в нетерпении постукивал ногой по ссохшемуся паркету, пока не получил по колену.       Подкорректировав формулы, пополнив список составляющих, а также порекомендовав, в какую сторону размышлять по поводу заклинания, магистр скрипучим, ворчливым тоном пожелал успеха и с нежданной силой похлопал Люциуса по плечу.       Далее Люциус поднял на уши старые связи на чёрном рынке ингредиентов, потратил немного денег на ускорение процесса и к утру воскресенья сварил мазь, которая, вероятнее всего, сработает. Осталось только скрупулёзно продумать заклинание, но это не должно вызвать больших затруднений.       И спустя несколько часов у Малфоя получилось. Это было чудом, тем не менее, в очередной раз проведённые Люциусом расчёты указывали на то, что всё должно пойти как по маслу. Магистр, к которому Люциус вновь завалился, впрочем, выразил некоторое сомнение, но и обозначил, что, по крайней мере, это безопасно. Что ж, Люциус утешал себя тем, что, если не сработает — мир не схлопнется в единую точку и, главное, никакого вреда Гермионе не будет причинено.       Захватив мазь и записи, Люциус, однозначно преисполненный самой что ни на есть наглостью, трансгрессировал прямиком к дому Гермионы. Безусловно, он знал, где она проживает — Кингсли чересчур разговорчив в подпитии, и выудить из него информацию становилось до смешного просто. Это недостаток для него как для Министра, но сейчас Люциус был счастлив подобному стечению обстоятельств. Как бы то ни было, мисс Грейнджер отчего-то держала своё местожительство в строжайшем секрете. Привычка..?       Прощупав запутанную сеть охранных чар, которыми был пропитан весь фасад дома, Люциус, помявшись, всё же надавил на звонок, и через полминуты дверь распахнулась. С торчащими во все стороны кудрями, недовольным выражением лица, притом — облачённая в изящный шелковый халат глубокого винного оттенка, Гермиона сейчас напоминала летний вечер после минувшей бури. Отмахнувшись от столь странного сравнения, вероятно, пришедшего в гудящую после стольких напряжённых дней голову, Люциус коротко кашлянул.       — Ты что тут забыл? — спросила она.       — У меня к тебе дело, — он беспардонно протиснулся в прихожую, а потом, почистив заклинанием обувь, в гостиную.       — Люциус! — раздалось позади. — Какого…       Он положил свои записи и баночку с мазью на журнальный столик рядом с диваном. Как всегда бывает, в последний момент начинает прорастать зерно сомнения… А вдруг..? Выругавшись, Люциус запретил себе размышлять обо всяческих «вдруг» и «если». Старик-зельевар с его скептицизмом просто позавидовал тому, что Люциус справился с задачей на раз-два, да, ко всему, посмел переиначить внесённые правки. Он всё сделал правильно. И сперва проверит на себе. Всё пройдёт безукоризненно, и уже утром они проснутся с абсолютно чистыми предплечьями!       — Что ты там бормочешь? — он почувствовал прикосновение к спине и резко развернулся, сталкиваясь со взглядом больших карих глаз. — Люциус, ты меня пугаешь. И ты странно выглядишь… Что стряслось? Когда ты в последний раз спал?       — Я… не помню. С четверга на пятницу? — потирая переносицу, полувопросительно произнёс он. — Но это неважно.       — Твою мать, Малфой!       — Послушай, — он цепко схватился за её локти. — Я сделал это, Гермиона. Я приготовил мазь.       — Какую мазь? — ошарашенно выговорила Гермиона, и он молча задрал рукав халата, оголяя её шрамы.       Охнув, Гермиона рухнула на диван и, молчаливо спросив разрешения, принялась изучать его записи. Зрачки её метались от строчки до строчки, от формулы к формуле — изумление, восторг и неверие смешались на её личике.       — Ты грёбанный гений, — она отбросила последний листок.       — Я слишком тщательно это скрывал даже от самого себя, — Малфой опустился перед ней и нежно сжал её колени. — Решать тебе, Гермиона. Я осознаю, что настоящие шрамы находятся глубоко внутри… Но лучше не иметь лишнего напоминания снаружи, не так ли?       Невесомо доносился джаз откуда-то слева, но Люциус не вслушивался, ожидая вердикта Гермионы, которая в свою очередь впала в задумчивость. Неужто она запротестует?! Неужто взыграет это гриффиндорское сентиментальное безрассудство в духе горделивого ношения шрамов?! Он уже чуть было не съязвил о том, что шрамы красят только гриффиндорских мужчин, но тут Гермиона заговорила:       — Да, ты прав… Порой лучше избавиться от этих напоминаний… Урок однозначно усвоен, — она пожевала губы и вновь ахнула, когда он уверенно начал наносить мазь на свою Метку. — Люциус!       — Я не могу что-либо мазать на тебя, пока не испробую на себе, — безапелляционно отрезал он.       — Но почему ты не избавился от Метки раньше?       — Потому что было не с кем, — серьёзно проговорил Люциус и принялся читать заклинание.       Подчиняясь заполнившему всю комнату звуку чеканной латыни, подкреплённой движениями его пальцев, мазь, перламутрово засверкав, колюче впитывалась в кожу, и Метка начала стремительно бледнеть — бледнеть до тех пор, пока на её месте не остались лишь чуть просвечивающие сквозь кожу вены…