IX. Не-одиночество?

      Целовать. Целовать. Целовать.        Целовать её смех. Смех с нотками неверия, но всё же — неудержимый, со слёзками в уголках глаз. Одна из них прорвалась сквозь длинные ресницы и, оставляя перламутровый след, прокатилась вниз по щеке. Люциус поймал солоноватую влагу губами и продолжил осыпать поцелуями её щеки, нос и лоб. Гермиона слегка дрожала от эмоций, но, быть может, это так казалось Люциусу из-за бешено стучащего под рёбрами сердца. Внезапно Гермиона замолчала и отстранилась.       — А что, если они исчезли не навсегда?        — Они не появятся снова, можешь мне верить, дорогая, — успокаивающе произнёс Люциус и задумался.       Он тоже несколько заволновался, что и её шрамы, и его Метка вернутся. Не должны же? Как бы то ни было, при подобном раскладе он непременно что-нибудь придумает. Коротко мотнув головой, отгоняя от себя все неприятные думы, Люциус обнял Гермиону, и она притихла.        — Почему, Люциус? — приглушенно спросила у его плеча Гермиона.       — Меня слишком долго называли негодяем, так что, в конечном итоге, пришлось соответствовать. И, знаешь, как-то надоело оправдывать ожидания окружающих, — он положил подбородок на её макушку и прикрыл глаза. — Настало время всех удивлять.        — Вот уж точно удивляешь, — она коротко усмехнулась и, недолго помолчав, добавила: — Но самое удивительное, что ты хочешь видеться со мной…       — Ты беспокоишься, что я не вынесу невыносимую всезнайку Грейнджер? — в ответ на это Гермиона кивнула, и он усмехнулся. — Ты совсем не тяжёлая. Моей спине ничего не будет угрожать, когда я вздумаю отнести тебя куда-либо на руках.        Хлопнув по его груди, Гермиона подняла голову и заглянула ему в глаза.        — И кто из нас невыносимая всезнайка! То, что ты создал… это невероятно. Но крайне опасно, ты понимаешь? Нельзя, чтобы о твоём эксперименте узнали не те люди.        Разумеется, он осознавал всю ответственность. Не все его бывшие «коллеги» пойманы Министерством, а ведь в рядах Тёмного Лорда были настоящие безумцы, жестокие и кровожадные. Они могли сменить внешность, и только Метка способна предоставить возможность их опознать, потому что надолго её не скроешь ничем, даже оборотным зельем. Его мазь могла бы помочь людям с магическими шрамами и ожогами, но ещё не время… риски слишком велики. Последнюю его мысль почти точь-в-точь озвучила Гермиона, вызвав очередную улыбку.        — В будущем, быть может, запатентую. Загвоздка ещё в том, что в состав входят не то чтобы слишком законные компоненты, но, впрочем, кому это мешало, когда дело касалось высшего зельеварения… — он потёр подбородок. — В любом случае, пока что о мази никто не узнает, кроме Драко.       — Да, ты правильно сделаешь, предложив сыну воспользоваться ею, — тут она спохватилась и затараторила: — Ты, наверное, голоден, а я даже чай не вскипятила! Что ты хочешь? Вот чёрт! У меня только хлеб, сыр и пара помидоров… м… я не уверена, что их можно есть. Конфеты?..       — Я ничего не хочу, кроме сна, — он провёл пальцами по её пушистым и мягким кудрям. — И, разве что, воды.        И она побежала, судя по всему, на кухню, которая находилась за широкой закруглённой аркой. Вернулась с небольшим графином и стаканом в руках, а также решительным выражением — на лице.        — Пойдём спать, — она протянула ему стакан и проследовала в сторону небольшого холла, совмещённого с прихожей; там же находилась лестница на второй этаж.       — Я не хочу доставлять тебе неудобства…       — Неудобно будет, когда ты уснёшь во время трансгрессии, и тебя расщепит, — она оглянулась через плечо. — Идём.        Когда они поднялись в спальню, и Люциус увидел кровать — веки начали стремительно тяжелеть. Усевшись на покрывало, он, то и дело сдерживая зевки, наблюдал за тем, как Гермиона суетливо впихивает ему в руки полотенце, халат, запакованную зубную щётку, и медленно кивал. Приняв душ, он обнаружил Гермиону в кровати за чтением книги, и она, оторвав взгляд от страниц, откинула одеяло рядом с собой.        — Тебя увлёк Голсуорси, значит, — он, улегшись рядом с ней, заглянул в книгу.        — Не поверишь, но я ни разу не дочитала «Сагу о Форсайтах» до конца, — пробурчала Гермиона и, отложив книгу на прикроватный столик к светильнику, перевернулась на бок, чтобы быть лицом к лицу с Люциусом. — Ты читал?       — Читал, — ответил он и, залюбовавшись её лицом, провёл кончиками пальцев по нежной коже.       Тёплый свет оттенял глаза, делая радужки абсолютно чёрными, подчеркивал разлёт бровей, падал на прямой, чуть вздёрнутый нос и будто бы заискрился на аккуратненьких, таких манящих губах. Люциус, заправив за ухо упрямую пружинку локона, обхватил её лицо и поцеловал эти самые губы. Он целовал её медленно и окончательно признал, что ему, вымотанному, уставшему, с буквально взрывающимся от постоянных размышлений мозгом, который, казалось, пульсировал в висках, никогда не было так хорошо, как в этот вечер. Люциус был поистине счастлив, что сумел избавить её от этого «клейма», ведь своё «клеймо» его волновало, откровенно говоря, куда меньше. И ещё убедился, что ему хотелось бы каждый день завершать с подобным чувством удовлетворения и с таким вот сладким поцелуем. Гермиона шумно вдохнула и оторвалась от его губ, а потом взмахом руки потушила свет.       — Тебе надо выспаться, Люциус. Спокойной ночи.       — И тебе, Гермиона.        Он обнял её и моментально провалился в сон. Давно он не спал столь безмятежно: сны его золотисто шелестели — подобно листве вековых лип при ласковых дуновениях душистого ветерка. Гермиона, одетая в летящее белое платье, в его сне кружилась посреди аллеи, и он самозабвенно наслаждался происходящим, сравнивая её с белоснежной голубкой, которая вот-вот вспорхнёт вверх, закружит над его головой и почему-то по-соловьиному запоёт. Но вдруг Гермиона замерла и, нахмурившись, что-то сказала. Затем повторила — ещё, и ещё, и ещё. Ветер стих, а с ним исчезла и возможность дышать.        — Люциус, просыпайся, — сквозь сон донеслось до него, и он разлепил веки, тотчас осознавая, что эта нахалка зажала ему нос.        Мотнув головой и недовольно засопев, когда она убрала руку, Люциус приподнялся на локтях и хрипло пробормотал:       — Что такое?        Её рот растянулся в широкой улыбке, и она продемонстрировала ему предплечье.        — Сработало! — и, крепко обняв, тут же обрушилась на него хаотичными поцелуями.        Было бы чудесно, продолжи она в том же духе, скинув с себя халатик, но Малфой всё ещё до умопомрачения хотел спать.        — Ты меня задушишь, — выдавил он, и девчонка утихомирилась. — Гермиона, пожалуйста… Могла разбудить меня хотя бы не в такую рань?        — Нужно собираться на работу, сегодня же понедельник, — она всё ещё нависала над ним, окруженная ореолом своих кудряшек, посверкивающих в дымке рассвета за окном.         — Пиз…щащие пикси… Я забыл, что сегодня понедельник, — он откинулся на подушку и с мольбой посмотрел на Гермиону. — Может, ну её, эту работу?        — Так нельзя… У нас и без того было много дней отпуска, — она, видимо, неосознанно накручивающая на палец его волосы, закусила губу. — Мы же не сможем оправдаться уважительной причиной, хотя она, разумеется, более чем уважительная.        — Брось, Гермиона. Скажем, что отравились устрицами или лобстером…       — Ага, ёбстером… — уныло вздохнула она и потёрла подбородок. — Ладно, спи. Если проголодаешься во сне — хлеб в холодильнике, а сыр в хлебнице. Ой, наоборот… Кофе, чай найдёшь. Я постараюсь отпроситься пораньше.        — А что, ёбстера не будет? — невинно уточнил Люциус.       — Не хулигань, — шутливо пригрозила она и, клюнув его в нос, поторопилась собираться.        В полудрёме Люциус улавливал её тихие чертыхания, шаги, шорох ткани, и это окончательно убаюкало его.       Второй раз он был разбужен более гуманным методом — шёпотом на ухо.       — Люциус, что тебе заказать из ресторана?        — Ёбстера… — пробормотал он и сквозь мутноватую пелену увидел сидящую у кровати Гермиону.        — Ты хочешь лобстера?        — Тебя хочу, — он потянулся к ней, но она увернулась и встала.       — Сперва надо поужинать. Ты ведь не спускался на кухню?        — Нет, — он потёр глаза и, прикрыв рот ладонью, зевнул. — Я спал всё это время. Кстати, сколько времени?        — Шесть вечера. Что ты будешь есть? — допытывалась она, и Люциус отмахнулся, как бы показывая, что ему всё равно. — Поняла. Просыпайся потихоньку.

***

      Настроение было на диву великолепное. И виновником этого стал Малфой, нынче находящийся в её доме. Малфой, который не спал трое суток, чтобы создать для неё мазь, исцелившую от боли — частенько фантомной, но оттого ещё более всепоглощающей. Накануне вечером, по мере прочтения его записей, она всё больше убеждалась, что напротив неё находится один из самых удивительных волшебников. Мало было ей увидеть его уровень владения чарами, так теперь он решил окончательно добить её своей смекалкой в области зельеварения!       Гермиона не могла налюбоваться на своё избавленное от увечий предплечье. Момент, когда выпуклые шрамы, складывающиеся в грубые, остро-высеченные буквы, принялись как бы растворяться, стал одним из самых запоминающихся в её жизни.        Этот его поступок стал ей ценнее любых подарков…        В этот день Гермиона работала с особым усердием, стараясь не думать о Люциусе и о том, что он сейчас спит в её кровати. Или не спит? Может, он всё же решил выпить кофе? Или прямо сейчас принимает душ? И, боги, как он поцеловал её перед сном! Она прочувствовала этот поцелуй каждой клеточкой собственного тела! Не может же быть, чтобы человек, не испытывающий сильных чувств, целовался таким образом? Или может…        Несвоевременно в мыслях возник Бернар. Чёрт, и что же с ним теперь делать? Как объявить ему, что их интрижка подошла к логическому завершению? Странно, но он не писал ей и не объявлялся с того самого момента, как они попрощались на крыльце отеля в Межеве. Это даже чуточку задело… Неужто он что-то почуял? Вроде ведь никогда надолго не пропадал! Впрочем, Гермиона подумает об этом позже… Хотелось поскорее домой.        Направляясь в свой кабинет по окончании обеденного перерыва, Гермиона издалека завидела две знакомые макушки — чёрную и рыжую — и приостановилась, борясь с желанием пойти в противоположную сторону и добраться до кабинета окольными путями. Но пространство длинного коридора между ними всё сокращалось, и, в конце концов, они её заметили. Что ж, нельзя было больше колебаться, а потому она в какой-то совершенно малфоевской манере подняла подбородок и прибавила шаг.       — Гермиона! — воскликнул обладатель чёрной макушки, и через секунду она была заключена в объятия.        Довольно, к слову, неуверенные — после такого-то нарочито-радостного возгласа. Сложилось впечатление, что их встреча нежеланна. В общем-то, так оно и есть. Тем временем обладатель рыжей макушки, помявшись, просто протянул ей руку, которую Гермиона на пару секунд накрыла чуть сверху своей ладонью. Повисло весьма неловкое молчание.        — Рада видеть, Гарри, — вежливо откликнулась она и перевела взгляд на высокого молодого человека за его спиной и пристально заглянула в голубые глаза. — Рон. Какими судьбами в этом отделе?        — Идём на аудиенцию с министром, — ответил Гарри, чуть растрепав и без того, по обыкновению, непослушные волосы.        — Похвалить Аврорат за новые успехи? А то давненько о подвигах вашей организации не было слышно, — она чуть повела бровью и деланно развеселилась. — Ну, хвастайтесь, ребята! А то и от вас давно новостей не было. Как дела?        Гарри и Рон недоуменно переглянулись — Уизли даже почесал затылок. Гермиона усмехнулась, а внутри всё скрутило в тугой узел — да так, что засвербило в носу. Когда-то давно они трое были близки… Все их маленькие шалости в Хогвартсе, все небольшие приключения и крупные передряги киноплёнкой пронеслись пред мысленным взором.        Пускай шрамов у неё больше нет, однако, Гермиона не сумела заставить себя считать, будто это всё произошло в прошлой жизни.        — Мы пришли по вопросам финансирования… А так, дела вполне неплохо. Твои как? — Поттер белозубо улыбнулся, стараясь придать себе как можно более непринуждённый вид.       Получалось скверно. Лучше бы они уже распрощались.       — У меня всё стабильно, спасибо.        — Ты отлично выглядишь, — брякнул Рон и покраснел так, что его веснушки слились с цветом кожи. — Ну, то есть, ты будто какая-то другая… в хорошем смысле!        — Благодарю. Что ж, я пойду или вам нужно указать путь до кабинета министра?        — Я всё понимаю, Гермиона… — Гарри потупился. — Но, быть может, сходим вечерком в паб, поболтаем, выпьем? Нельзя же так — после всего…       — Он прав, — быстро добавил Рон, и вид его при этом был восхитительно-жалок.        — Что вы там навыдумывали? Кто былое помянет, тому глаз вон! — она театрально засмеялась. — Всё же в порядке, друзья! Но, к сожалению, сегодня я не смогу.       — А что такое? — спросил Гарри.       — Планы на вечер.         — Как насчёт их перенести? — поинтересовался Рон, кажется, с толикой… надежды..?       Да что ему, ради всего святого, нужно? Хотя он её разглядывал, пожалуй, так испытующе, как никогда не разглядывал. Гермиону передёрнуло.        — Нет. У меня свидание. А теперь мне пора спешить, — она обогнула их, мимоходом бросая: — Как-нибудь в другой раз поболтаем.        Судьба издевается над ней? Зачем нужна была эта встреча? Ладно ещё Гарри — с ним они пересекались несколько раз в год, но Рон… И как, скажите на милость, дешифровать его взгляды и тот неуместный комплимент? О, во имя Мерлина, скорее бы уже оказаться дома и забыться! На данный момент Гермиона грезила об этом больше всего на свете.       Когда её мечта сбылась, и Гермиона оказалась перед домом, то обнаружила, что свет не горит ни в одном из окон. Не мог же Люциус уйти? Она быстро зашла внутрь, почти ударила по выключателю в прихожей, прошла на кухню, так и не замечая следов присутствия здесь кого-либо ещё, потому что всё осталось на своих местах — даже несчастные хлеб с сыром. Он и правда ушёл? Бегом взобравшись по лестнице, Гермиона резко открыла дверь в спальню и облегчённо выдохнула. Лорд Малфой ещё почивать изволит!        Включив торшер в углу, она подкралась к Люциусу и стала будить. Просыпаться он долго отказывался, но, наконец, заморгал, и Гермиона, отстранившись, присела у кровати, водрузив подбородок на согнутые локти. Всего скорее, он так и не выспался окончательно, но если продолжит дрыхнуть в том же духе, то не попадёт на работу ещё неделю, а Кингсли это не понравится. Гермиона не желала, чтобы у Люциуса возникли проблемы…       Из его полусонных бормотаний она уяснила, что пожеланий по еде у него нет. Что же, в итальянском ресторанчике неподалёку от дома Гермиона заказала пиццу. Три штуки. Будет забавно поглядеть на его реакцию…        Вернувшись, она обнаружила Люциуса, сидящим в кресле в гостиной с томиком Бёрнса. Он выглядел, как всегда, опрятно и весьма бодро, и только неидеально уложенные волосы свидетельствовали о том, что он проспал почти сутки. Однако самым примечательным стало то, что его кожа подсвечивалась рыжеватыми бликами разожжённого камина… Она чуть не выронила тёплые коробки с ароматной пиццей от этой представшей перед взором нежданной идиллии. И растерялась до жути, а потому, почти не глядя, отлевитировала еду на кухню и подошла к Люциусу, который отложил книгу и поднялся на ноги.        — Нужно погасить камин, — произнесла она.       — Зачем?        Прикусив губу, она глянула вбок и вниз. Не могла же Гермиона ему сказать, что вся эта картина навеяла ей воспоминания об уютных семейных вечерах, проведённых перед этим самым камином? Не могла же сообщить, что последний такой вечер случился прямиком перед тем, как она лишила родителей воспоминаний о ней? Не могла же воскликнуть, что Люциус, воскресив пламя в этом памятном очаге, бессознательно сжёг часть той траурной вуали, которую она добровольно водрузила на свою голову… Дышать стало легче.        — В дымоходе, наверное, достаточно сажи, чтобы случился взрыв, если попадёт искра, — отстранённо, будто бы под гипнозом, выговорила Гермиона. — Я не знаю, когда в последний раз его прочищали…        — У меня дома каминов столько же, сколько гостиных. То есть — много, — он нежно провёл по её щеке. — Я всё проверил, не переживай.        Дрогнули колени. Подавшись вперёд и обвив руками его шею, Гермиона уткнулась в его губы, и он с готовностью приоткрыл их, увлекая её в поцелуй. Его же руки крепко стиснули её в объятиях, но всё же ослабли, поддаваясь действиям Гермионы, которая начала медленно оседать на ковёр, утягивая за собой Люциуса. 

***

      — Что ты задумала? — спросил он, когда они разорвали поцелуй, и оба уже стояли на коленях.       В ответ Гермиона упёрлась ладошками в его грудь, вынуждая лечь. Пальчики пробежались по пуговицам рубашки, а затем сменились коготочками, чуть царапнувшими грудь. И неспешно опускались всё ниже, ниже, ниже, пока не достигли ремня. Мышцы внизу живота свело сладкой судорогой, и Люциус прерывисто выдохнул, когда она звякнула пряжкой и дёрнула брюки вниз вместе с бельём. Её глаза, впитывая в себя золотисто-багровые всполохи пламени, сверкнули почти инфернально.        — Что я, по-твоему, задумала..? — полувопросительно откликнулась Гермиона и начала медленно склоняться, при этом поглаживая его ладонью.        Он почти задохнулся, когда её рот округлился на нём, а язык плавно запорхал вокруг. Люциус не смог сдержать протяжный стон, когда она задвигала головой вверх-вниз, помогая его удовольствию рукой. Его пальцы сами собой запутались в её волосах, погладили макушку, не призывая двигаться быстрее или медленнее. Всё и без того было более чем идеально. До этого Гермиона не делала ничего подобного — должно быть, стеснялась, предполагая, что она недостаточно хороша в подобного рода делах. Это не так. Она поразительно хороша во всём, за что бы ни взялась. Это осознание усилило эффект — хотя, казалось, что дальше некуда — и отдалось раскалёнными льдинками мурашек по всему телу. Люциус остановил её и, садясь, потянул на себя, тотчас целуя, помогая ей стянуть одежду. Всё равно Гермионе пришлось встать, и её тело, окончательно обнажившееся, засверкало в полумраке.        Каков же был вид, когда она опустилась на него сверху! Тени и свет играли на бархате её кожи, лаская упруго колышущуюся в такт движениям грудь как бы следом за его ладонями. Подчёркивали плавный изгиб талии и бёдер, за которые Люциус хватался, помогая Гермионе привставать и опускаться. Она запрокинула голову, и волшебная палочка, исполняющая роль шпильки, выскользнула из её забранных в высокий пучок волос, и они волнами легли на её чуть подрагивающие в моменты особого наслаждения плечи. Её тягучие, словно мёд, стоны буквально вырывали наружу сердце. Оно и без этого норовило оказаться в её руках, открывшись лишь звуку её голоса… но тут… но тут…       — Люциус! — всхлипнула она и рухнула на его грудь.       Почувствовав её финал, он не заставил долго себя ждать…       Когда они восстановили дыхание — Люциус принялся лениво выводить узоры на её спине, невесомо очерчивать слегка выпирающие лопатки, но вдруг Гермиона вся встрепенулась.       — Я же принесла ужин! — она вскочила и принялась одеваться.        Есть хотелось несусветно — он только сейчас это заметил. До её прихода, разумеется, он был голоден, но сейчас он съел бы слона, не моргнув и глазом. Оделась Гермиона молниеносно, хотя могла бы не беспокоиться по этому поводу — он бы с удовольствием лицезрел её в костюме Евы и дальше. Однако она уже убежала, и Люциусу ничего не оставалось делать, кроме как методично застёгивать рубашку.       Придя на кухню, он скептически оглядел стол, заметив на нём три больших блюда с разными пиццами и бутылку вина, над которой пыхтела Гермиона и которую он вместе со штопором тотчас перехватил.        — Надо же, дорогая, ты выбрала почти те же хлеб с сыром, которые так гордо рекламировала утром, — усмехнулся он и с лёгким хлопком изъял пробку.        — Но-но! Тут ещё и прошутто, и грибы, и артишоки, — поднося ему бокалы, отметила Гермиона. — И, кстати, томатный соус.       — Ну, это точно меняет положение, — Люциус налил им вина и, чмокнув Гермиону в наигранно-недовольно наморщенный нос, помог ей сесть. — Сто лет не ел пиццу.        — Правда?        — Правда, — кивнул он и положил на свою тарелку пиццу с прошутто. — Последний раз я пробовал её в Риме. Но это было давно, кажется, ещё при Муссолини. Помнится, я давал ему советы при масштабных раскопках — настолько детально я изучил этот город!       — О, так ты не просто развратник, ты — древний развратник! — рассмеялась она. — И выдумщик!       — Уж точно не древнее Рима. И не выдумщик, а человек с врождённым чувством юмора и богатой фантазией. За нас, — он поднял бокал, они чокнулись, и Люциус, сделав глоток, продолжил: — Ты была в Риме?        — Нет.        — Большое упущение, — он как бы назидательно приподнял кусок пиццы и откусил.        Было вкусно — тесто прекрасное, но, конечно, не такое, как в Италии… Стоит поехать в Рим, однозначно. Люциус давно не посещал этот чудный город, в последние годы ограничиваясь лишь Северным побережьем. А это идея! К тому же, в Риме нынче должна быть хорошая погода.        — Ты хочешь, чтобы я пригласила тебя в Рим? — внезапно спросила Гермиона, и Люциус улыбнулся в бокал вина.        — Нет, — он прищурился, отмечая лёгкое недоумение, проскользнувшее на её личике. — Я приглашаю тебя.        После ужина они, захватив вино, устроились в гостиной. Люциус рассказывал ей забавные истории, но, казалось, Гермиона особо не вслушивалась, порой мыча что-то в ответ и пригубливая терпкое красное вино из бокала. Замолчав на полуслове, он дотронулся до её кисти, и она, моргнув, перевела взор с размеренно танцующего в камине огня на него.        — О чём задумалась?        — Да, пустяки. Просто устала, — отмахнулась она и попыталась взбодриться. — Так и что случилось с твоим знакомым-коллекционером?        — Он вернул краденую картину в галерею, а та дама, которая занималась расследованием, получила от него другую картину, которая ей нравилась. И, кстати, тоже краденую. Несомненно, второе полотно также вернулось на своё место.        — Но зачем воровать, если у него очень много денег?        — Обе эти картины были им же и пожертвованы той галерее ещё до того, как он замыслил всю эту историю, — Люциус пожал плечами. — Очевидно, ему было скучно. Когда всё есть — в голове начинают возникать мысли о всяких аферах. Хочется добавить перчинки к жизни…       — И что с той дамой? Она уехала, и больше они не виделись?        — Нет, он как бы невзначай оказался с ней в одном поезде. Теперь же с аферами покончено, ведь в его жизни появилась не просто перчинка, а целая авантюра — женитьба.        Гермиона рассмеялась, но Люциус заметил, что её порядком разморило. В отличие от него, она сегодня работала и, должно быть, очень утомилась. Что ж, пора уже прекращать злоупотреблять гостеприимством.        — Я, пожалуй, отправлюсь домой, — он встал, и Гермиона поднялась следом за ним. — А то кот из дома — мыши, то есть, эльфы в пляс. Спасибо тебе за всё.        — И тебе огромное спасибо, — промолвила Гермиона уже в прихожей, подавая ему длинное пальто. — У меня, конечно, не особняк, но заглядывай как-нибудь…       — У тебя прекрасный дом, — Люциус, накинув пальто, поцеловал её в лоб и, пожелав спокойной ночи, вышел в зимнюю прохладу.        Он не соврал — дом ему вправду пришёлся по душе: не большой, но и не маленький, он будто грелся изнутри, и дело заключалось вовсе не в каком-либо отоплении. В отсутствии Гермионы он не стал наглеть и разглядывать всё, но интерьеры тех помещений, что Люциус мельком осмотрел, были выполнены совершенно невычурно, однако, в них присутствовал флёр выверенного изыска в виде стильной мебели, декора и висящих на стенах картин, а также многочисленных растений, встречавшихся то тут, то там. Особенно ему понравился вытянутый кактус, стоящий в углу гостиной рядом с фортепиано.        Трансгрессировав к высоким воротам поместья, тотчас услужливо распахнувшимся перед хозяином, Люциус неспешно зашагал к издали видневшемуся сквозь липовую аллею особняку. Переплетающиеся друг с другом ветви деревьев остро оттенялись свечением луны, повисшей высоко в небесах.       Собственный дом показался ему слишком пустым и одиноким, даже несмотря на всполошившихся с его приходом домовиков. Ему до крайности осточертело завтракать в одиночестве, обедать и ужинать в одиночестве... в одиночестве — спать. На контрасте с днями и ночами, проведёнными в Межеве, это ощущалось особенно явно.        Отдав распоряжения на завтра, Люциус поднялся к себе и заметил на столике у ванны письмо — эльфы знали, что все чрезвычайно важные письма он предпочитал читать непосредственно в ванне.        Письмо было от Драко… Они так и не свиделись после новогоднего утра, да Люциус и не навязывался: слишком уж хрупким пока что было их примирение. Драко извинялся за молчание, обосновал это напряжённой практикой и попросил о встрече. Поманив зачарованное перо и чистый пергамент, Люциус надиктовал ответное послание, где обозначил, что любой его вечер полностью свободен для встречи, а двери Малфой-Мэнора всегда для Драко открыты.        Велев Шанни отправить письмо, Люциус широко улыбнулся, подогрел чарами воду, плеснул немного виски в пузатый бокал, отсалютовал им своему отражению в зеркале, что стояло сбоку напротив ванны, и почувствовал себя абсолютно счастливым.        Ведь он не просто верил в лучшее как никогда доселе. Он предвкушал неизбежное наилучшее. И Люциус надеялся, что в этом наилучшем он уж точно не будет одинок…