XI. Всего никогда не будет достаточно

      Рим рельефно-красочно выделялся на фоне неба, всё ещё лилового у горизонта, но с каждой минутой сильнее поглощавшегося тёмно-синей вышиной. Зажигающиеся огни города будто отражались на небосводе: там в ответ просыпалось всё больше звёзд.       Они расположились в ресторане на крыше отеля под сводами остеклённой террасы. Люциус методично и с явным удовольствием поглощал спагетти болоньезе — кажется, это блюдо стало его любимым, потому что заказывал он такое теперь везде. Гермиону это даже веселило: насколько Люциус постоянен… в своих сезонных предпочтениях блюд.       Вглядываясь в его безукоризненное лицо, смягчённое бархатистым полумраком, она вдруг задумалась, насколько же он постоянен по жизни? Гермиона осознавала его изменения, в своём роде, прочувствовала таковые на себе. Правдивы ли они? Были его новые решения — искренними?       Она ведь совсем недавно, получив письмо от министра, решила, что это Люциус взялся за старое и подсуетился, дабы её перевели в другой отдел и сразу на высокую должность. Тогда она была крайне взволнована, проспала всё на свете, жутко опоздав на работу, благо, мистер Баркси, видимо, решил не посещать министерство вовсе. Гермиона злилась на себя, злилась на то, что вообще не приступила к выполнению обязанностей, проведя в туалете около часа в тщетных попытках привести свои волосы в порядок — разумеется, ничего, кроме расчески, у неё не было. Пришлось бы кстати чудо-масло, которое ей подарил Люциус.       К обеду она была неимоверно зла на себя, на Баркси, а стоило ей ступить одной ногой в кафетерий и узреть там Гарри и Рона — она разозлилась на весь мир в целом, а после — и на Люциуса в частности. Он как из-под земли явился, или наоборот — с небес. Весь лощёный, в идеальной мантии, в идеальном тёмно-сером костюме и с идеальной шевелюрой. Конечно, он видел её по утрам, но такой катастрофы на её голове, пожалуй, ещё никогда не было. И Гермиона окончательно взорвалась, особенно, после его вполне безобидных подтруниваний. Что на неё нашло? Он как-то понял, что она не желала видеть бывших друзей, отвёл в ресторан, дал масло, и настроение улучшилось. Но затем она вновь взглянула на него и… не стерпела. Она вполне способна сложить два и два: накануне после работы она его так и не увидела. Было несколько вариантов развития событий: встреча с Драко, встреча с другой женщиной, встреча с министром. Если первое — Гермиона будет рада. Про второе думать не хотелось, хотя она совсем не исключала такой сюжет — Люциус очень уж харизматичный и прекрасно умеет этим пользоваться. Ему явно нравится, когда он нравится. Но если тут имеет место быть то, что он, подкупив министра, решил втихую продвинуть Гермиону по службе, то это чертовски несправедливо с его стороны. Эта гипотеза, в том числе, подтвердилась тем, что министр запросто согласился на его предложение о совершенствовании лабораторного корпуса Святого Мунго. Он и по поводу карьеры Драко спел! Всегда — только лишь став частью этого мира — Гермиона стремилась рассчитывать на себя, желала добиться успехов самостоятельно, доказать всем и себе, что она способна на многое, на очень многое и ничем не хуже любого чистокровного волшебника! А теперь эти чистокровные волшебники, пусть и не желая, унижают её способности. Ненароком убеждают Гермиону в её беспомощности.       Но Люциус переубедил её. Безусловно, накануне он был с Драко. Разумеется, Гермиона поверила. Он ведь, если вдуматься, никогда ей не лгал на полном серьёзе. Стало стыдно. Своим недоверием и постоянными поисками подвоха она всех с ума сведёт. И запретила себе искать подвох в действиях и словах Люциуса, хотя умом и понимала, что наверняка занималась она этим понапрасну. Всё обдумав, Гермиона тоже решила быть честной и порвать с единственным человеком, от которого никогда не ждала подвоха, который был откровенен с ней, но… не с собственной женой. Она написала письмо Бернару с просьбой о встрече. Она ненавидела расставаться по переписке. Ответ пришел следующим днём: Бернар обозначил, что прибудет в Лондон в конце грядущей недели. Его любезный, мягкий тон и подпись «Ужасно скучаю и жду момента, когда увижу тебя» заставили Гермиону тяжело вздохнуть. Нет, это не должно продолжаться, он женат, она и без того дров наломала. Её прежде обманывали, она боялась повторения, но при этом пускала достаточно лжи в свою собственную жизнь.       Она вернулась в реальность и натолкнулась на взгляд Люциуса. Он приподнял тёмные брови и привычным жестом покрутил вино в бокале. Багровая жидкость, поймав оранжеватый свет сквозь хрусталь, красивым калейдоскопом отблесков легла на белоснежную скатерть. Гермиона поковыряла вилкой в остывшей лазанье.       — Всё в порядке? — Люциус чуть подался к ней.       — Я просто думаю… как всё чудесно, — Гермиона вновь поглядела на пейзаж. — Благодаря тебе.       — Тебе не привыкать к путешествиям, — Малфой чуть прищурился и вновь откинулся на спинку стула.       А с её языка чуть было не сорвалось: «Я написала Бернару и попросила о встрече. Я расстаюсь с ним. Я хочу быть с тобой и только! И хочу, чтобы ты был только со мной!». Но внезапно Гермиона осадила себя, ведь вряд ли Люциусу понравится упоминания о другом мужчине, учитывая то, что он и без того ревновал. Стоит сообщить ему после уик-энда, не нужно портить ему настрой…       — Да, мы с родителями много путешествовали, — она потянулась к нему через стол и накрыла его ладонь. — Но сейчас я счастлива быть с тобой.       Его лицо смягчилось, и он провёл большим пальцем по косточке её запястья.       — Так и не общаетесь?       — Я… я даже не поздравила их с праздниками. Впервые… — она покусала губы. — С тех пор.       — Почему?       — Всё безответно, а потому без толку. Полагаю, им неприятно получать вести от меня…       — Я понял, в кого ты такая гордая и упрямая. Однако, так или иначе, смею тебя заверить, они будут рады убедиться, что ты в порядке. Ты — их дочь.       — Пять лет прошло… Я обманула их, создала им новую жизнь, сотканную изо лжи. В любом случае… когда крупно солгал лишь один раз — тебе могут поверить, когда говоришь правду. А вот на второй раз — самой правдивой из правд уже никто не верит. Такое не прощают, Люциус.       На мгновение прикрыв веки, Люциус опустил подбородок и крепче сжал приборы — Гермиона заметила это по чуть побелевшим костяшкам. Чёрт, она непреднамеренно и в нём всколыхнула всё то, от чего Малфой явно пытался избавиться… от чего только отмылся. Ложь. Она презирала ложь, но сама не могла перестать лгать.       — Простить можно очень и очень многое, — вдруг начал он и нарочито приободрился. — Это была ложь во благо. Её точно можно простить, если знать все мотивы. Ты будешь десерт?       — Мороженое… — вздохнула Гермиона и отложила вилку, ведь лазанья уже потеряла для неё всяческую аппетитность.       — Предлагаю зайти в джелатерию. Как раз прогуляемся.       — Прекрасная идея.       Они заселились сразу по прибытии в столицу Италии, перед этим довольно быстро пройдя все процедуры в местном магическом посольстве. Номер был шикарен и выполнен в стиле сдержанного ренессанса — по словам Малфоя, почти под стать интерьерам находящегося совсем рядом Палаццо Барберини. Восторг Гермионы от всех этих картин, висящих на стенах под изящными подсветками, от антикварной мебели и, разумеется, вида из окон, был, однако, не сравним с тем восторгом, когда она узрела огромную кровать. Пускай рабочий день был сокращённым, но спать хотелось неимоверно. Что, впрочем, Гермиона, за десять минут успевшая принять душ, не преминула сделать, а потому, когда Люциус, проведя в ванне, должно быть, около часа, разбудил её, выдала недовольный комментарий: «жаль, ты не взял нам отдельные спальни», за что получила лёгкий щелчок по лбу.       В общем и целом, всё было замечательно. Они вышли из отеля, неспешно добрались до фонтана Треви, куда Гермиона, размахнувшись, отправила монетку — прямиком под импровизированный пьедестал Нептуна в виде высеченных из мрамора гиппокампусов; а затем и к Пантеону, возросшему перед ними своими колоннами, что подпирали портик.       — Marcus Agrippa Luci filius consul tertium fecit, — прочитал Люциус «М.AGRIPPA.L.F.COS.TERTIVM.FECIT» вдоль треугольника портика и тут же перевёл. — Марко Агриппа, сын Луция, консул в третий раз, построил.       — Луций, — улыбнулась Гермиона, чуть крепче сжала его предплечье и, приподняв голову, посмотрела на него. — У тебя и имя вполне древнеримское. Я уж опасаюсь, что ты вправду вечен.       — Совпадение, — он как бы невзначай пожал плечами.       — Тебе подходит.       — «Свет несущий»? — Люциус чуть склонился к ней и с хитринкой прищурился. — Вот уж не ожидал.       — Ты же несёшь свою шевелюру. А она даже в темноте светится ярче любого фонаря.       Вокруг было достаточно людей, улицы наполнились стуком каблуков о брусчатку, многоголосыми разговорами, и всё это вкупе должно было бы раздражать Люциуса, тем не менее, он вёл себя как ни в чём не бывало.       — Ты преувеличиваешь, — он протянул свободную руку и шутливо взлохматил её макушку. — Зайдём внутрь?       — Я хотела мороженое, — деланно проворчала Гермиона, но всё же последовала за ним.       Безусловно, она подготовилась к поездке: прочитала историю Рима и его многочисленных достопримечательностей. Но никакая книга не сравнилась бы с рассказами Люциуса… Он, очерчивая жестами полусферический купол, объяснял, как ориентация по четырём сторонам света отражала взгляды пифагорейцев на устройство Вселенной; как окулюс на вершине купола символизировал монаду и бога света Апполона, а количество рёбер, как бы исходящих от него — мистические и связанные с космосом двадцать восемь, — обозначали Луну. Гермиона крутилась на месте, внимая его рассказам, глядя на этот купол, на лунное небо сквозь окулюс.       — К слову о Луции и иже с ним. Поскольку никто достоверно не знает, когда был построен Пантеон, одна из легенд гласит…       — Полагаю, о том, что окулюс был создан дьяволом, спасающимся от храма бога.       — Хм, а я уж думал было укрыться от образа Люцифера и поведать тебе о Кибеле, почитаемой в качестве Великой Матери богов, которая явилась во сне Агриппе, дабы просить о строительстве храма, — с патетичными нотами завершил Малфой.       — Я так не играю, — Гермиона насупилась, а Люциус уже повёл её к выходу. — Обычно это говорили мне, но откуда ты всё знаешь?       — Я? — он на миг замер и наигранно призадумался, проведя подушечками пальцев по ямочке на подбородке. — Что ж, не ты одна много читаешь. Но, дорогая, лучший способ изучить историю — это путешествовать. И путешествовать с толком.       Узкими улочками достигнув Пьяцца Навона — вытянутой площади с тремя фонтанами: Мавра, Нептуна и трёх рек, Люциус, наконец, соизволил купить ей мороженое. Себе взял каноли — вафельные трубочки, наполненные воздушным, пропитанным ликёром сыром.       — Понравился? — с характерным прищуром спросил Люциус у Гермионы, рассматривающей Нептуна. — Ты ещё у Треви одарила его монеткой и своим восхищением.       — Ревнуешь? — она повернулась к нему и нарочито-медленно лизнула ванильный с шоколадной крошкой шарик.       Радужки Люциуса, кажущиеся тёмными в отсветах фонарей, искристо сверкнули.       — Не замёрзнешь? — мурлыкнул он, обхватывая её талию.       — Ничуть, — откликнулась Гермиона.       Конечно, спустя некоторое время она, поглотившая вкуснейшее мороженое чуть ли не в три укуса, притом — будучи одетой лишь в пальто поверх лёгкого платья, замёрзла. Трансгрессия в Риме была разрешена, но только вот зон для таковой было ничтожно мало — всё из-за памятников архитектуры, встречавшихся повсеместно, — а потому в отель они почти что бежали. Малфой, приобняв Гермиону за плечи, пытался отвлечь её от холода. Колдовать — даже банальные согревающие чары — в этой части города иностранцам тоже было запрещено, разумеется!       — Я ведь почти не солгал про Муссолини, — говорил Люциус. — У него был прекрасный вкус в архитектуре и женщинах. Вдохновившись гарибальдийским девизом Roma o morte, Муссолини понял, что только через этот город можно обрести поддержку итальянцев. При нём действительно была раскопана огромная его часть. Завтра обязательно покажу тебе…       — Это он ограничил трансгрессию?       — Если не он, так при нём…       — Ну, Бенито, вы — обыкновенный фашист! — засмеялась Гермиона и клацнула зубами. — Я ведь скоро совсем замёрзну! Надеюсь, его раскопки оправдают мои ожидания.       — Безусловно, ведь, припоминая мою иронию, я помогал ему. Я же древний, к тому же, с древнеримским именем, — сардонически проговорил Люциус.       — Заткнись, — она ухитрилась хлопнуть его по предплечью.       Усмехнувшись, Люциус прибавил шаг — благо, до отеля оставалось совсем недолго. И уже в гостиной их номера он усадил её на диван, а сам налил по бокалу игристого.       — От игристого вина мне сносит крышу, — произнесла Гермиона, принимая фужер.       — Тогда я буду наливать тебе больше, — он сверкнул глазами и примостился рядом, соединив хрустальные стенки. — Ты же хочешь согреться?       Аромат его древесного парфюма зазвучал иначе, чем в Лондоне: стал более острым, но, вместе с тем, неизменно тёплым... согревающим. Его лицо находилось всего в нескольких дюймах от её, и Гермиона завороженно наблюдала, как он делает глоток из фужера, как дёргается его кадык, как он мельком слизывает капельку с уголка рта… стало жарко.       Выпив почти залпом, Гермиона отставила свой фужер и подалась к Люциусу, который явно намеренно устроился слишком вальяжно… Слишком изящный, слишком… широко и сладострастно ухмыляющийся со вновь обозначившимися в полусвете ямочками на щеках, слишком…       — Сладкий ты, Малфой, тебя запивать надо, — выдохнула она и потянулась к его галстуку.       — Так запей, — он пресёк её движения и поднёс к её губам свой фужер.       Гермиона послушно сделала глоток слегка кисловатого напитка, ощущая ласково-колющие пузырьки на языке, и ей сию же секунду нестерпимо захотелось почувствовать вместо них его язык. Целовался он безжбожно-божественно… Но Люциус всё держал фужер, и вино прохладно обожгло её подбородок, прокатилось ниже и было поймано у самой ключицы… Его губы, так и не пойманные Гермионой, безошибочно нашли трепещущую жилку на её шее, затем почти невесомо сомкнулись под ушком, а ладонь уже просачивалась меж ног, вынуждая сжимать их всё сильнее от почти болезненного предвкушения. Теперь же стало горячо — особенно, внизу, там, куда его пальцы стремились, но стремились неторопливо, по-медовому растягивая момент наслаждения. О, она тоже не хотела торопиться, а потому глухо простонала и оттолкнула Люциуса от себя.       — Раздевайся, — практически приказала она, и лёгкое недоумение, проскользнувшее было в его взгляде, сменилось пламенем.       Люциус, приняв правила, выпрямился. Гермиона, поманив чарами бутылку, наполнила свой фужер и пригубила. Малфой скинул галстук, и его пальцы пробежались по пуговицам жилета, после — рубашки, и его грудь обнажалась всё больше…       — Теперь я комплексую, что не похож на Нептуна, — насмешливо протянул он, ловко вытащив запонки.       Её взгляд скользил по его телу. Он был прекрасно сложен, подтянут, но не накачан — это ещё тогда, во Франции, привлекло внимание Гермионы и сразу понравилось. Она глотнула игристого, не глядя, отлевитировала фужер на столик и поднялась. Дотронулась кончиками пальцев до его шеи, затем до груди и ниже — до живота. Достигнув пряжки ремня, Гермиона ощутила, как сократились мышцы и уловила выдох, сорвавшийся с губ Люциуса. Погладила выпирающий бугорок сквозь ткань, заставив Люциуса переступить с ноги на ногу. Он потянулся к ней, но Гермиона отстранилась, подняв руки и ухмыльнувшись. Машинально Люциус повторил за ней, и она вновь шагнула к нему, принявшись заново исследовать его грудь кончиками пальцев, спускаясь к животу, после — к бёдрам… Её ладошка снова проследила ширинку, и Гермиона опустилась на колени. Стоило ей избавить его от лишней теперь одежды — сверху вновь раздался прерывистый выдох, который перерос в приглушённый стон, стоило ей нежно провести языком вдоль всего его желания. Перед тем, как взять его в рот, Гермиона глянула на Люциуса снизу-вверх, а он, в свою очередь, взирал на неё расширенными зрачками, которые блестели пламенным нестерпимым желанием и чем-то ещё, чего она не успела разобрать, потому как мгновение спустя веки его сомкнулись, а пальцы запутались в её волосах, мягко поглаживая макушку. Она обхватила его бёдра, помогая себе, однако, нарочито не касалась никак, кроме как губами и языком. Мерлин, ей бы и в голову не пришло, что доставлять удовольствие мужчине таким образом может быть столь… прекрасно.       — Ты вошла во вкус? — раздался его низкий, чуть охрипший голос, заставив тем самым прерваться.       Отстранившись, она сперва посерьезнела, но затем засмеялась, и Люциус усмехнулся следом.       — Не мешай, — она мягко подтолкнула его, вынуждая сесть на диван.       — Как прикажешь, — ласково промурлыкал он.       Она встала, положила ладонь на его рот и поцеловала как бы сквозь неё. Люциус замычал и нетерпеливо заелозил бёдрами. Ухмыльнувшись, Гермиона вновь хотела вернуться к своему занятию, но он придержал её за плечи.       — Я чертовски хочу тебя, — проговорил он и притянул её к себе.

***

      Сквозь гардины полоской сочился солнечный свет. За окном шумел утренний Рим, проезжали автомобили, некоторые из которых прерывисто ворчали сиренами, и сквозь сон этот звук напомнил ему крик чаек. А затем Люциус, неохотно открыв глаза, распознал и настоящие крики чаек. Он глянул на Гермиону, которая спала на спине, по обыкновению, раскинув руки — одна из них как раз лежала на его груди. Усмехнувшись, он невесомо смахнул пружинистую прядь с её лица и, ещё немного полюбовавшись ведьмой, встал и, стараясь действовать как можно бесшумнее, отправился в ванную. Впрочем, минут через двадцать раздался стук в дверь.       — Да? — он сбавил напор воды.       Дверь приоткрылась, являя его взору кончик носа сквозь щель.       — Люциус, ты, бесспорно, замечательно поёшь, но выходи, пожалуйста, я есть хочу.       Он что, пел? Даже не заметил… Выключив воду, он вышел из душа, накинул халат и, быстро оглядев своё лицо в зеркале, оценивая, тщательно ли он побрился, вышел. Гермиона лежала в кровати на животе и читала книгу.       — Наконец-то, мистер Малфой, — заложив страницы ленточкой, она села. — Вы прямо настоящий Нептун.       Подмигнув, она прошла мимо него. Чертовка. Хотелось её безумно, хотя вчера они сумели сделать это трижды: на диване, в ванне, а после — в кровати. За стенкой уже включилась вода, и он усилием воли подавил желание вернуться в ванную и… помочь ей принять душ. Вернулась она быстро, и Люциус уже было потянулся к поясу её халата, как Гермиона вывернулась и пожаловалась, что ужасно голодна.       Завтрак был накрыт на той же террасе, где они ужинали, однако, теперь, в лучах солнца, городская панорама стала более детальной: виднелся даже Ватикан, точнее, собор Святого Петра. Обилие блюд было разнообразным, но Гермиона уплетала круассаны с шоколадом за обе щёки и запивала всё это капучино. На его замечание, что стоило отведать хотя бы омлет, она только протестующе фыркнула, а потому Малфой совершенно не удивился, что она вновь захотела есть, едва они дошли до Римского форума. Голод, разумеется, капитулировал перед неуёмным любопытством, а потому Гермиона расхаживала с прихваченной «мыльницей», которая, по её словам, недавно нашлась в кабинете мистера Грейнджера, и фотографировала всё, что особенно привлекало её внимание. Они ходили меж многочисленных руин, и Люциус представлял, что давным-давно тут кипела абсолютно другая жизнь. Оказываясь в подобных местах, он любил фантазировать, какими были люди, чем они поистине жили, как складывались их судьбы… В какой-то момент он, погрузившись в раздумья, прервал свой рассказ на полуслове. И услышал щелчок — это Гермиона его исподтишка сфотографировала.       — Никаких папарацци, — он театрально загородил лицо ладонью.       Но всё равно она, не беря в расчёт его возмущения, несколько раз поймала Люциуса в объектив: на фоне колонн разрушенного храма Антонина и Фаустины, а затем — перед огромной Триумфальной аркой Тита, пропускающей ослепительные лучи солнца. Он всё же не сдержался и широко улыбнулся.       — А можно увидеть фотографии? — подойдя к Гермионе, Люциус с интересом поглядел на фотоаппарат. — Я знаю, что существуют такие модели, которые сразу показывают снимок.       — Конечно, существуют, но конкретно этот плёночный. К сожалению, пока не проявлю — нет.       — Давай я тоже тебя сфотографирую?       — О, нет-нет. Я совсем не фотогеничная.       Это заявление было абсурдным, и, следственно, Люциус на своём настоял — Гермиона неохотно сдалась. Выслушав её объяснения, как пользоваться этим устройством, Люциус незаметно даже для самого себя реквизировал у неё фотоаппарат. Он фотографировал её по пути в тратторию, несмотря на то, что шагали они туда быстро, потому что Гермиона то и дело требовала еды. Затем — за столом на веранде. После — у кирпичного дворца Тиберия на Палантинском холме; в нём, разглядывающую древние творения этрусков: вазы, статуэтки, украшения. У Капитолийского музея, в Капитолийском музее…       — Ты как самый фанатичный турист, — подтрунивала Гермиона.       — Я самый фанатичный почитатель красоты Гермионы Грейнджер, — парировал он, нажимая на кнопку.       В Капитолийском музее он первым делом повёл её к бюсту Медузы Горгоны, за что получил ощутимый толчок в бок, но всё же Гермиона, распустив пучок и скорчив недовольную мордашку, позволила себя сфотографировать. На статуе волчицы, вскормившей основателей города, Ромула и Рема, плёнка закончилась.       Вечерело и завеяло прохладой, а они только пришли в раскидистые сады виллы Боргезе. Прогуливаясь по тенистым аллеям, они обсуждали встречающиеся по пути достопримечательности: старинные водяные часы, фонтан с морскими конями, беседку с мраморными колоннами и лепниной, статую с пляшущими фавнами, декоративное озеро и множество других потрясающих композиций. Пройдя по аллее писателей, усыпанной бюстами прозаиков и лириков, он первым делом отыскал и показал Гермионе бюст Бодлера, «Цветы зла» которого она как раз читала с утра. Он догадался, что Гермиона любит это произведение.       Когда они вышли к ипподрому, находящемуся в низине и обрамлённому раскидистыми платанами поверху, в листве которых путались багровые лучи заходящего солнца, Люциус понял, что вот прямо сейчас упадёт на землю. Ноги гудели, будто он шёл не по усыпанной розоватой галькой дороге, а по палубе судна, скребущего килем о рифы. Что ж, настало его время капризничать.       — Гермиона, — с деланной жалостью протянул он. — У меня уже ноги из одного места отпадают, может, хотя бы присядем?       — Вот это изречение надо запомнить, — она рассмеялась.       — Я больше с тобой никуда не поеду. Ты меня уходила, — наконец, они дошли до лавки, на которую он практически рухнул, с блаженством вытягивая ноги.       — Не занудствуй! — она приземлилась рядом. — Здесь так интересно!       — Безусловно…       — И твоей милой заднице ничего, включая лишения ног, не угрожает, — она дразняще сощурилась. — Пока что.       Он хохотнул. Гермиона взяла его ладонь в свои небольшие ладошки и крепко сжала.       — М, да-да, моя госпожа, я вас услышал, — мурлыкнул он.       — Обещаю, что после ужина я тебя исцелю, — Гермиона положила голову на его плечо. — Люциус, ты научи меня хоть чему-то на итальянском. А то я только «здрасьте» и «до свидания» запомнила…       И он, умиротворённый наступившим вечером и теплом, что исходило от Гермионы, начал неспешно объяснять нюансы языка, обозначал слова, созвучные с английскими, а также фразы, в которых они встречаются.       Поужинали они в одном из лучших ресторанов Рима; Люциус заблаговременно бронировал столик. Находился этот ресторан на набережной Тибра, близ моста Сант Анджело, ведущего к одноимённому замку, ну и, конечно же, Гермиона, румяная от выпитого вина и отведанного великолепного ужина, потащила Люциуса сперва на мост с ангелами на парапетах по обе стороны, а после и вниз, к Тибру.       — Тут снимали «Римские каникулы» с Одри Хепберн. И ещё «Безумно влюблённый» с Челентано, — глядя на поблескивающую от фонарей рябь реки, рассказала Гермиона. — Ты смотрел? Хотя что это я… маггловское это всё.       — Очень давно, но смотрел. Да и в кинематографе однозначно присутствует толика волшебства, — Люциус обнял её сзади, закрывая собой от дуновений ветерка. — И хватит про магглов. Я сегодня бегал с твоим фотоаппаратом, как умалишённый, забыла? Это я к тому, что с удовольствием посещу с тобой синематограф.       Повисло уютное молчание, и Люциус прикрыл глаза, вдыхая её запах. Но вдруг Гермиона напряглась в его объятиях и развернулась.       — Я должна тебе кое-что сказать… — она осеклась и отвела взгляд, он заметил это даже во мраке.       — Говори.       Сердце ощутимо ёкнуло в груди, и Люциус задержал дыхание в неком… предвкушении? Неужели она…       — Знаешь, — начала она и всё же, помедлив, закусила губу, — мне хорошо с тобой, Люциус. Правда, очень и очень хорошо. Я хочу поблагодарить тебя. За всё.       Он выдохнул, и сердцебиение вернулось к привычному ритму. Не то чтобы он не рад услышать от неё подобные слова, даже наоборот… тем не менее, когда же он возжелал большего? Хотя, как говорится, всего никогда не будет достаточно.       На следующий день они, крепко выспавшиеся после всех преодолённых накануне миль, обоюдно решили не посещать Ватикан во избежание столпотворения, и даже Гермиона, несомненно, наслышанная о библиотеке, находящейся там, нисколько не опечалилась, ведь попасть в оную практически невозможно. Люциус лишь хмыкнул, объявив, что для него нет ничего невозможного, а потому и с Ватиканом он как-то договорится, если Гермиона сильно захочет. Глаза у неё загорелись, и он понял, что рано или поздно, но он сделает так, дабы она туда попала…       На Колизей они посмотрели вчера со стороны, а потому миновали, также договорившись оставить его на следующий раз. Зато Люциус, вновь увлёкший Гермиону историческими рассказами, повёл её в сторону базилики Санта-Мария-ин-Козмедин — церкви с высокой башней, в нартексе которой расположилась знаменитая каменная маска Тритона — Уста истины.       — В Средние века с этим диском было связано поверье: стоит лжецу вложить руку в рот — божество её откусит, — с потусторонней интонацией поведал Люциус, а после хитро дёрнул уголком губ. — Попробуешь?       Резко обернувшись на него, Гермиона вдруг вся замялась.       — Ты первый.       — Тебе есть что скрывать от меня? — нахмурился Люциус.       — Я написала Бернару, — зажмурившись, едва ли не пропищала Гермиона и вложила ладонь в открытый рот.       Ничего с её кистью, ожидаемо, не произошло, и Гермиона распахнула сперва один глаз, а затем второй, точно бы удостоверяясь, что конечность цела и невредима. Так-так… Малфой поднял подбородок, дабы не показывать эмоций.       — И? — он дёрнул бровью.       — Я… теперь окончательно расстаюсь с ним, — выговорила она и вдруг затараторила: — Я не видела его с того дня, мы не поддерживали переписку и вообще никак не общались. Просто я предпочитаю не решать подобные вопросы совиной почтой…       Значит, мало того, что она ещё не сообщила де Арели о Люциусе, так ещё и попросила «аудиенцию». Очаровательно….       — Хорошо, — просто ответил Люциус. — Спасибо за доклад, мисс Грейнджер.       А поперёк горла встал ком. Стало неприятно. Бернар — видный, богатый мужчина, аристократ, да и характером наверняка попроще, чем сам Малфой. Он неохотно признал, что единственный минус де Арели, помимо невысокого, в сравнении с Люциусом, интеллекта, — жена. Вдруг Гермиона просто решила пойти по пути наименьшего сопротивления, обменяв неудобного женатика Бернара на удобно-разведённого Люциуса? Всё же взыграли моральные принципы? А все эти толки, что ей хорошо с ним, Малфоем? Хотя с чего, чёрт подери, он взял, что ей не было хорошо с де Арели? Иначе вряд ли она вообще встречалась с ним…       — Люциус, — вклинился в его размышления голосок Гермионы. — Какой план?       Он пожал плечами. Она снова достала фотоаппарат и, видимо, отгораживаясь от возникшей между ними неловкости, принялась хаотично всё «щёлкать», пока они шли по Трастевере. Люциус убрал руки в карманы пальто и отстранённо глядел на разноцветные домики, на сосны и платаны.       До самой Пьяцца-дель-Пополо они не перекинулись и парой предложений, но зато у Испанской лестницы к Гермионе подошёл какой-то итальянец с букетом роз и начал предлагать ей одну — якобы в подарок.       — Сколько? — спросил Люциус на итальянском, доставая портмоне из внутреннего кармана пальто.       — Для такой прекрасной дамы — бесплатно, — заверил молодой человек и протянул Гермионе сразу три. — Вы самая чудесная пара из всех, что я встретил за выходные. И, поскольку у вашей жены фотоаппарат, позвольте мне вас сфотографировать.       — Что он говорит? — шепнула Гермиона.       — Что у меня красивая жена, — в пределах одной ноты откликнулся Малфой. — И он хочет нас сфотографировать.       Просияв, Гермиона доверчиво протянула пареньку «мыльницу», и он, скомандовав им встать спиной к Испанской лестнице, поднёс устройство к лицу. Сейчас вот сбежит вместе с камерой — подумалось было Люциусу, тем не менее, итальянец действительно нажал несколько раз на кнопку и, пожелав приятного отдыха, отправился восвояси. Гермиона, сжимающая три алые розы, вдруг обняла Люциуса, и настроение его мигом переменилось. Может, и впрямь не стоило себя накручивать? А то нашёлся тут ревнивец…       Направились к отелю они через Виа деи Кондотти, что славилась своими бутиками. Гермиона всё поглядывала на витрины, и Люциус, безусловно, приобрёл для неё прелестный кашемировый шарф. На другое она не согласилась, но ничего, он ещё приучит её принимать подарки. В конце концов, это всё мелочи…       Собрав вещи, они уменьшили саквояжи, и Гермиона сложила их в свою безразмерную сумку. Люциус видел, что ей взгрустнулось при выселении, но она не знала, что у него приготовлен ещё один сюрприз.       Он трансгрессировал их в Остию, к побережью Тирренского моря. Гермиона, восхищённо вздохнув и оглядевшись, подошла почти к самой каёмке сменяющих друг друга волн, устремила взор на бескрайний синий простор. Ветер ласково развевал её волосы. Солнце, правда, скрылось за облаками, но впечатления это не портило — голубые, свинцовые, бежевые и зелёные оттенки, где-то пронизанные золотистыми и серебристыми всполохами, легли пред взором заворожённого Люциуса выверенными мазками. И среди них — Гермиона, которая, подобно птице, раскинула руки навстречу морю. Люциус вправду залюбовался ею, как картиной, под стать которой не видел в Капитолийском музее вчера, не видел где бы то ни было. Он набрал полные лёгкие пропитанного солью и ароматами хвои воздуха… Шагнул к Гермионе и взял её за руку. Только лишь ощутив ответное пожатие, одарившее теплом её гладкой кожи, Люциус сумел вернуться в действительность.       Выглянуло солнце. Он бы остался в этом чувственном полотне навечно.       К сожалению, всё когда-то заканчивается, и по возвращении в Лондон он весь вечер промаялся в весьма меланхоличном расположении духа. Приглашать Гермиону к себе он не стал, помня, чем это обернулось в прошлый раз. Да и она в гости не позвала.       Что ж. Осталось пережить всего несколько часов, и они встретятся на работе… Бессмысленно тосковать. Но, уединившись, что на контрасте с их путешествием ощутилось особенно остро, в конечном итоге, он не смог не затосковать.       Он допоздна просидел в кабинете, проверяя документы и отчёты, дабы хоть как-то отвлечься. И всё же паршиво…       Внезапно в окно что-то постучало. Люциус поднялся с кресла и сквозь стекло увидел сову. Открыв, он впустил её, и та, ухнув, впрыгнула на подоконник. Он отвязал от лапки какой-то свёрток, который увеличился в его ладони, дал сове печенье, и она, вновь ухнув, улетела.       В свёртке обнаружились фотографии… Несколько карточек с достопримечательностями, парочка с Гермионой, побольше — с ним. И, наконец, они, запечатлённые вместе у Испанской лестницы… Прав был итальяшка. Смотрятся чудесно. Перевернув фотографию, Люциус увидел на обратной стороне подпись:        «Римские каникулы. Мы с тобой.        Спасибо, Люциус!        Твоя,        Гермиона»       Перечитав это раз двадцать, Люциус, наконец, стёр с лица невольную улыбку и с помощью заклинания сделал несколько копий этого снимка. Оригинал он облачил в рамку и поставил на рабочий стол. Тоска испарилась, однако, желание скорее обнять Гермиону только усилилось. И когда он стал таким сентиментальным, а главное — почему?       Хотя кому он врал…