XII. Подлинники и фальшивки

      Фотографии светлели, и на них проявлялась картинка. Гермиона, наблюдающая за этим, попивала чай и будто до сих пор слышала запах Рима и чувствовала шум моря. Да уж, побережье Остии стало кульминационным моментом их приключения. Люциус умеет удивлять… И ей это нравилось.       Те три коротких путешествия с Бернаром — в Париж, в Жуан-ле-Пен и непосредственно в Межев — были однообразны и пресны. В Париже они погуляли лишь один вечер, и то Бернар делал это неохотно, предпочитая сидеть в ресторанах или в его квартире. В Жуан-ле-Пене он лежал на пляже, курил сигары на яхте и пил на вилле. Впрочем, Гермионе ничего не оставалось делать, кроме как повторять за ним — кроме сигар и такого конского количества алкоголя. В общем, Бернар был ленив.        Люциус же, при всей своей вальяжности и неторопливости по жизни, ленивым совсем не был. Он, безусловно, любил поваляться в кровати, но даже в Межеве, когда они фактически не могли отлипнуть друг от друга, он выводил её прогуляться хотя бы раз в день, пускай кататься на лыжах казалось неактуальным, а в городке смотреть осталось нечего…        И если сперва Гермионе нравилась эта уравновешенность Бернара, немного усмиряющая её собственную неуёмную энергию, то теперь ей страшно вообразить, что могло бы быть, не сойдись она с Люциусом. По натуре он был схож с Гермионой: жадный до знаний, неугомонный в плане познаний, бойкий в получении новых впечатлений. Она признала: ей этого не хватало. Не хватало этой свежести. Этого бриза, подобного тому, что она, наконец, ощутила в Италии. Люциус сам — как море…        Она рассматривала проявившиеся фотографии, наделала копий и подписала ту, где они вместе. Наверное, ему будет приятно. В любом случае, он сам обозначил, что хотел бы взглянуть на карточки.        Очень неожиданно, что он вошёл во вкус и стал так активно фотографировать. Однако это только подтверждало, что непреклонного сноба он из себя, по большей части, только строил и порой строит.        С каждым мгновением рядом с ним Гермиона всё больше убеждалась, что разговор с Бернаром нельзя откладывать. И без затей сказать ему «нет». Осталось только предупредить Люциуса, ведь у маски Тритона он огорчился фактом того, что она желает встретиться с Бернаром. Понапрасну. Её совесть, наконец, станет спокойна.        И она без лукавства собиралась разорвать все оставшиеся нити с Бернаром, но Люциус, будто предчувствуя это, просто-напросто мешал…       В понедельник они встретились у лифта, и Малфой, не пустив туда какого-то парня-стажёра весьма наглым заявлением, что занято, поцеловал её, стоило дверям сомкнуться. И целовал весь путь до её этажа — самозабвенно и жарко, словно они не виделись, как минимум, вечность.       После, во время обеда, он травил какие-то байки, видимо, заметив её волнение.        Гермиона уже грешным делом думала отправить записку, но решила не портить ему запланированный на неделе ужин с Драко.        Вообще, в рабочее время они пересекались редко, ведь она активно осваивалась на новой должности. Люциус умело сводил её попытки на нет, то присылая маленькие презенты в течение дня, то откровенно соблазняя её вечером. Он был чудовищно прилежен, и Гермиона всякий раз просто опасалась разгневать его, остерегалась, что он станет отстранённым.        В итоге, она дотянула до пятницы, точнее, тянула, пока гиппогриф жареный в одно место не клюнул — то есть, пока не получила письмо от Бернара. Больше откладывать было невозможно. Гермиона, не дожидаясь обеденного перерыва, направилась в кабинет Люциуса.       В приёмной сидела его секретарша, — мадам О’Донневил, — которая остро растянула яркие губы в приветственной улыбке.        — Он у себя, — опередив уточнение Гермионы, оповестила она. — Не шибко занят.       Поблагодарив, Гермиона прошла к двери, всё ещё отделявшей её от важного разговора. Замерев, она перевела дыхание и, постучавшись, медленно её открыла. Сперва заглянула одним глазом, потом вторым… отворила пошире. И увидела Люциуса, устроившегося за дубовым столом и перебирающего какие-то бумаги. Проигрыватель, находящийся в углу кабинета, как раз доиграл мелодию, и пластинка поменяла сторону сама собой. Снова полилась классическая музыка, и по первым нотам Гермиона признала Дебюсси. Люциус поднял глаза, и, стоило ему заметить посетительницу, на лице его появилась лёгкая улыбка. Гермиона, наконец, перешагнула через порог.        — Ты что это крадёшься, словно вор в ночи? — встав из-за стола, усмехнулся Люциус.         С деланной бодростью она подошла к нему, и он, поймав её ладонь, склонился и запечатлел лёгкий поцелуй.        — Вот, значит, как ты работаешь, — она взглядом указала на проигрыватель.       — Дебюсси меня успокаивает, — он повёл её к дивану подле журнального столика, мимоходом чарами убавляя громкость мелодии.        «Вот и славно, что успокаивает», — нервозно подумалось Гермионе, когда она уселась на диван и машинально схватилась за колени.        Но быстро убрала руки, пускай и не понимала, куда их девать. В любом случае, не стоит чего-либо касаться — они стали слишком влажными. Люциус свёл брови к переносице и потрогал её лоб. Гермиона повела плечами, не решаясь начать диалог.        — Ты себя хорошо чувствуешь? — в его интонациях проскользнуло беспокойство. — Может, чай, кофе, воды?       — Всё в полном порядке, — неправдоподобно заверила она.       — Тебе нужна какая-то помощь? Консультация? Поработать за тебя?        Мерлин, ну какого гоблина он такой… милый? В последнее время, как только они оставались вдвоём, высокомерный, внушительный и даже немного зловещий лорд Малфой пропадал, а на смену ему являлся заботливый, юморной и вполне общительный Люциус. Подобный контраст даже немного пугал… в хорошем смысле, разумеется. Его знаменитый сарказм с примесью чёрного юмора никуда не девался, и это приходилось ей вполне по вкусу, но наедине с Гермионой он шутил как-то более… жизнерадостно.        А Гермиона трусиха. Она не просто боится его обидеть — она эгоцентрично боится его потерять. Пока он сам не запланирует… сбежать.        — Гермиона, не томи, — напомнил о себе Малфой.       — А… да, — она кашлянула. — В общем, Бернар пригласил меня на ужин. Чёрт, не так… Я иду с ним на ужин, чтобы объявить о невозможности наших дальнейших встреч.        — Когда?       — Сегодня. После работы.        Он весь как бы заледенел. Длинные тёмные ресницы колюче отразились в покрывшихся инеем омутах его глаз. Хотя, быть может, так показалось из-за голубоватого полуденного света, что лился из зачарованного окна.        — Люциус… — вздохнула Гермиона и зачем-то принялась оправдываться: — Я никогда его не любила. Нас ничего толком не связывало. И эти полтора года, что мы виделись, ничего не значат в сравнении даже с этим месяцем вместе с тобой. Ты мне веришь?        — Верю.       — Но не доверяешь…       — Ты была с ним достаточно долго. Маловероятно, что у тебя не появилось к нему никаких чувств. Я просто хочу услышать правду.        — Если они и были, то сейчас их точно нет. Да и вообще, почему ты так на него реагируешь? Ты намного интереснее, чем он. Намного лучше. И ты… ну, что уж скрывать, очень симпатичный. Хотя что это я… ты и так обо всём этом кристально осведомлен.        Она прикусила язык. Зря она вынесла эти сравнения за пределы собственной головы. Но ведь он просил о правде.        — Я сейчас раскраснеюсь, — не без толики язвительности откликнулся он и бесшумно побарабанил пальцами по подлокотнику.       Гермиона отрешённо уставилась на то, как перекатываются костяшки под бледной кожей. Драгоценный перстень, надетый на указательный палец, словил кратко мигнувший луч солнца и сверкнул, отрезвляя её.        — Пожалуйста, Люциус, — она обвела взглядом его точеный профиль, отметив, что щека его мельком дёрнулась как бы в насмешке. — Позволь мне поступить с ним по-человечески.        — Ты уже поставила меня перед фактом. Я не вправе менять ситуацию.       Упрямый осёл! Включил собственника! Гермионе бы могло это польстить, если бы так не раздражало. Впрочем, никакой пользы из данного конфликта она не вынесет, и если Люциус будет дальше язвить, то придётся порвать с Бернаром иным способом, пускай и не очень красивым.        — Одно твоё слово… — начала Гермиона, однако, была прервана.       — Нет. Ступай и разберись с… — он на долю секунды скривился. — Со всем этим. Только сначала расскажи мне… как ты вообще спуталась с де Арели?        — Ты хочешь это знать?        — Безмерно.        Она, сомневающаяся, перевела дыхание. Как бы то ни было, вспоминая шахматную поговорку: взялся — ходи.        Брюссель она так и не рассмотрела — лишь мелькнула белокаменная ратуша с высоченной башней, когда делегация из Британского Министерства Магии прибыла в Бельгию.        Министр Бруствер взял Гермиону сюда понабраться опыта и, очевидно, поглядеть на то, как европейские финансовые дельцы и их протеже-политки расшаркиваются друг перед другом в попытках выказать наигранное дружелюбие. Конференция была до ужаса утомительной, Кингсли воодушевлённым, а Гермиона — голодной. И вот тогда, когда её и намеченный фуршет разделял час, а Гермиона уже пятикратно подумала, что к дьяволу ей не упала вся эта политика, она наткнулась на синий взор из противоположного конца конференц-зала. Высокий статный брюнет, стоявший в полутьме, скрестивший на груди руки и небрежно облокотившийся плечом о неоклассическую мраморную колонну, буквально пытался прожечь в ней дыру. Гермиона немедленно приосанилась и инстинктивно попыталась поправить волосы, однако, неловко махнула рукой и чуть не заехала по плечу Кингсли, который сидел рядом с ней за вытянутым столом для официальных представителей разнообразных министерств. Извинившись, Гермиона смущённо отвернулась и более старалась не пересекаться взглядами с этим незнакомцем. Кем он был — она не представляла, хотя, вне всяческих сомнений, досконально изучила все видные фигуры мировой магической и маггловской политики, пускай первых знала намного лучше. Значит, он какой-то маггл, коих на этом съезде тоже было предостаточно?        Отбросив эти раздумья, Гермиона вернулась к более безопасному занятию — ожиданию фуршета.        На фуршете многие подходили с ней здороваться. Оказывается, почти все знали героиню магической войны, недавно прогремевшей в Британии. Или, так же, как и она, изучили перед началом съезда. От неискренних улыбок у неё болела голова. И болели губы — от того, что ей приходилось сверкать зубами в ответ. Когда все начали пить — она выдохнула. И, недолго взвешивая все «за» и «против», тоже решила выпить — немного. Немного не получилось. Шампанское сперва показалось ей весьма дрянным, но в прикуску с восхитительными канапе да и, что утаивать, с каждым новым фужером делалось всё лучше и лучше. Тем не менее, окружающие люди не становились приятнее, потому она больше не шла ни с кем на диалог.        Когда её уже изрядно расслабило, и она вознамерилась было попрощаться с Кингсли, чтобы отправиться в отель, — кто-то задел на сей раз её плечо.       — Извините, мадемуазель, — раздалось сбоку на французском.       — Ничего страшного, — машинально откликнулась она так же на французском и подняла голову.        Перед ней стоял тот мужчина, который столь завораживающе гипнотизировал её взглядом во время официальной части. Он вновь посмотрел прямо в её глаза, улыбнулся и отсалютовал фужером. То ли в Гермионе взыграло шампанское, то ли он вблизи оказался ещё привлекательнее, чем издалека, но она уже готова была найти тему для обсуждения. Он, протянув ладонь, заговорил первым:       — Бернар де Арели к вашим услугам.        — Гермиона Грейнджер, — она перехватила фужер и протянула свою для рукопожатия, но он лишь развернул её кисть и склонился, однако, не поцеловал.        — Впервые вас вижу. У вас акцент и необычное имя. Откуда вы?        Это её удивило. Да и вопрос показался странным, потому как сидела она рядом с британским министром. Может, у этого человека плохое зрение, и он не разглядел табличку с флагом? Как бы то ни было, все тут знали, кто она, и хотели невзначай дотронуться до знаменитой Гермионы Грейнджер. Ей впрямь показалось, что Кингсли притащил её сюда, словно экспонат, дабы похвастаться вживую. Тем сильнее её приободрил тот факт, что этот Бернар просто так, без понимания, кто она, решил познакомиться.       — Это… шекспировское имя. Я из Великобритании.       — Ах, тогда ясно, почему я о вас не слышал — я крайне редко посещаю Туманный Альбион, — откликнулся он на английском и улыбнулся.       — У вас тоже акцент. Судя по фамилии, вы из Франции?       — Точно.       В горле пересохло. Гермиона быстро допила шампанское и старалась не глазеть так откровенно на своего внезапного визави.        — И что привело вас сюда? Я тоже не узнала вас.        — Уж точно не политика, — он опустошил свой фужер и взял ещё два с подноса официанта.       — Счастливый человек, — покачала головой Гермиона, принимая хрусталь. — А что тогда?        — Поставка моих вин, — он усмехнулся. — Кстати, как вам?       — Я не поклонник французских игристых вин, — вопреки своим словам, она сделала большой глоток. — По мне, так они кисловаты.        — А вы попробуйте красное.        — Боюсь захмелеть…       Уже захмелела… Впрочем, мсье де Арели уже подзывал официанта. И вновь началось: она выпила три бокала и никак не могла осадить себя. Он поведал ей о своих винодельнях, о том, что он — чистокровный волшебник из древнего рода, а когда она призналась, что магглорождённая, заявил, мол, его никогда не волновал статус крови, и он с удовольствием пребывает в маггловском мире. И тогда Гермиона, не сдержавшись, принялась активно флиртовать. Конечно, она никогда не умела делать это на высоком уровне, но он, принявший игру, своими ответами искусно превратил её жалкие потуги во флирт практически роковой женщины.        Они вышли на улицу вдохнуть свежего воздуха и покурить. Он достал обычные маггловские сигареты — «Житан»; такие курил её отец каждый раз, когда они посещали Францию, — и протянул одну. Гермиона сперва отнекивалась, но всё же согласилась. Закашлялась от первой затяжки, но они оказались намного мягче, чем те немногочисленные, что она пробовала с Гарри и Роном…        — Так, значит, вы здесь с министром Бруствером… большое достижение для вашего возраста, — низкий голос его смешался с дуновением свежего ветерка.       Веки Гермионы сами собой на миг прикрылись от наслаждения. Но распахнулись, когда она усвоила смысл услышанного.        — Министр считает, что я перспективный сотрудник. Решил показать мне, как общаются на подобных встречах, — она прикусила губу и обвела взглядом стрельчатые окна здания напротив, мигнувший фонарь, потом, наконец, рябь брусчатки под носками её замшевых туфель. — Если честно, я не уверена, что мне это всё нужно…        — Перестаньте, мадемуазель Грейнджер, — кончик его сигареты бросил оранжевый отблеск на его лицо, сделав черты совсем обворожительными. — Раз министр Бруствер вас сюда взял — значит, всё идёт так, как надо.       — Дело вовсе не в этом. Дело в том, что я внесла свой вклад в победу, меня считают героем. Достижения в политике вряд ли только мои, но и моей репутации. На многое, думаю, закрывают глаза.        Она не хотела об этом говорить, но слова сами вырвались. Она со злостью отбросила сигарету и, выпрямившись, пошатнулась.        — Вон оно как, — придержав её за локоть, протянул Бернар. — Но мне всё же кажется, вам не стоит бросать это дело. Полагаю, ваш министр просто готовит вас в качестве преемницы, потому как действительно видит потенциал. И я вижу…       — Правда?..       Он, всё ещё не выпускающий её локоть, кивнул и вдруг решительно притянул к себе.       Повисло молчание. Гермиона вынырнула из воспоминаний и сфокусировала взгляд.        — Вот, вышли, что называется, покурить… и не вернулись. Я провела ночь в его номере. Так всё банально и пошло.        — Ты знала, что он женат?       — Он просветил меня, да.       — И ты всё равно пошла на это?        — Да. Мне хотелось, чтобы меня хотели. Хотелось доказать себе, что я не синий чулок и зануда Грейнджер, грязнокровка…       — Замолчи, — резковато перебил Люциус. — Не называй себя так. Ты можешь использовать любую брань, но не это слово. Возможно, ты не знала, но это слово считается крайне неприличным в кругах высшей аристократии.        — Но Драко…       — А Драко наивно полагал, что ему всё дозволено, когда отец не видит. Или не слышит.        — Ну хорошо. Хотелось доказать себе, что я не выскочка, по стечению обстоятельств попавшая на службу в Министерство. Мне хотелось почувствовать себя женщиной, которую хотят просто потому, что я такая, какая есть. И хочет не абы кто, а чистокровный волшебник.        — Странные у тебя были потребности…        — Это следствие, а не причина.       — Что стало причиной?       — Всё. Всё стало причиной. И потому я не стала прерывать с ним связь.        — Поверь мне, вряд ли нашёлся бы человек, которого взволнует происхождение роскошной женщины, стоящей перед ним.       — Но желающим «не волноваться» оказался лишь он. Даже ты, Люциус, не встреться мы в Межеве, так бы и считал, что я ничего не стою, что я не достойна тебя, превосходящего меня во всех проявлениях.        — Гермиона, я не считал, что я лучше тебя в чём-либо. И не считаю. В самом деле, я считаю, что ты потрясающая. Тебе нужно знать, почему я не затащил тебя в постель сразу, как мы начали сталкиваться на работе? Потому что я даже вообразить не мог, что ты когда-либо согласишься. Впрочем, и во Франции ты долго сопротивлялась. Вот тебе и ответ, девочка.        — То есть, ты всё же думал… обо мне?        — Это очевидно.        — Как о занозе в заднице? — с прищуром припомнила она.       — Ты меня раздражала. Я желал тебя. И этим ты меня ещё больше раздражала, — он вздохнул. — Но теперь всё иначе. Только не дай водить себя за нос. Это единственное, о чём я прошу.       Малфой отвернулся, поглядев в зачарованное окно, погода за которым стояла пасмурная. Он что-то не договаривал, что-то важное, но она решила не уточнять. Пока что.        — Я всё решу, — Гермиона замялась, прикидывая, как бы сгладить острые углы. — Можно тебя поцеловать?        Иного способа на ум ей не пришло. Продолжить оправдываться, трещать о справедливости, просить прощения… Увольте. Это, пожалуй, разозлит его ещё больше. Тем временем Люциус развернулся к ней, как бы показывая, что он не против, и Гермиона, проведя по его щеке, прильнула к его губам со всей лаской, на какую была способна в данное мгновение. Однако он ответил ей не сразу, но когда ответил — начал целовать её с некой строгостью в странном сочетании с небрежностью. У Гермионы засосало под ложечкой: он никогда не целовал её таким образом. Разгневался всё же… Она, уговаривая себя не огорчаться, ведь Люциус, в общем-то, довольно отходчивый, уже чуть было не отстранилась, как он шумно выдохнул, и его руки крепко обвили её спину. Люциус притянул её к себе, усадил на колени, ни на миг не выпуская из тёплых объятий, и тогда вернулся тот самый его поцелуй, от которого у неё каждый раз сносит крышу. Стал нежно выцеловывать её губы, и она обхватила его лицо ладонями, давая знак, что хочет большего. И он повиновался — чуть сильнее повернул голову вбок и углубил поцелуй. Окружённая жаром его тела и ароматом парфюма, Гермиона разомлела, но продолжала машинально поглаживать его грудь, плечи, шею и скулы, как бы уверяя, что она нуждается именно в нём. Когда воздух закончился — Люциус откинул голову назад, не размыкая веки. Гермиона чувствовала его тяжёлое дыхание и смахнула с его лба выбившуюся из низкого хвоста прядь. Кадык его дёрнулся — он сглотнул и, наконец, поглядел на неё.        — Люциус, — шепнула она. — Вечером увидимся?       — Вероятнее всего, — откликнулся он хрипловато и прочистил горло.        — Чудно, — она улыбнулась как можно теплее и, поднявшись на ноги, одернула юбку. — Я тогда пойду поработаю, чтобы ничего не брать на дом.        Люциус, кивнув, тоже поднялся и в безмолвии проводил её до двери. Гермиона, взглянув на него напоследок, решила бы, что он принял облик неприступного лорда Малфоя, будто и не целовал её минутой ранее, но она уже знала его достаточно хорошо, чтобы уловить какой-то проблеск неуверенности в глубине всё ещё чуть расширенных зрачков. Он явственно хотел добавить нечто напоследок, но промолчал и снова просто кивнул.       Полностью погрузиться в работу, дабы не мучить себя размышлениями о Люциусе и думами о грядущей встрече, Гермиона всё же сумела, и время пронеслось стремительно. Подписав последний документ, Гермиона отложила ручку и со вздохом откинулась на спинку кресла, мельком сверяясь с настенными часами. Через полчаса у неё встреча с Бернаром, но домой забегать расхотелось — это ведь не свидание. По крайней мере, для неё…        Прибыв в назначенное место за десять минут до условленного времени, Гермиона вошла в довольно фешенебельный маггловский ресторан, но не обратила на окружающую обстановку внимания, а лишь равнодушно последовала за метрдотелем. Бернар уже был там, неспешно попивал воду и глядел в окно на проезжающие автомобили да прячущихся от мокрого снега под зонтиками прохожих. Заприметив её, Бернар встал и потянулся для короткого поцелуя в губы, которым он всегда её приветствовал, но Гермиона увернулась и лишь сдержанно приобняла его. Поведя плечом, Бернар помог ей устроиться, и она тотчас уставилась в меню.        — Ну, как поживаешь? — её меню бесцеремонным образом было опущено на скатерть.        — Более-менее. А ты?        — Теперь замечательно, — он дёрнул уголком рта в полуулыбке.        Она полагала, что теперь посмотрит на него под другим углом, но нет, внешне он решительно для неё не изменился. Мрачноватая красота с «французским прононсом» — ничего нового, ничего старого. Да, он ей нравился. Очень даже. Но почему-то она никогда по нему не скучала. Зато тем сильнее осознала, что уже скучает по… Люциусу. Это придало ей уверенности.        — Что ты будешь? — наливая ей воды, полюбопытствовал Бернар.       — Я не то чтобы голодна.       — Вина?       — Нет, — поджав губы, она покачала головой.        Бернар нахмурил густые брови и, холодно блеснув ободком золотого кольца, провёл пальцем по подбородку с привычной лёгкой небритостью. Выжидал. Что ж, она решила не терзать ни себя, ни его. Отрепетированная по пути сюда речь напрочь растворилась, и Гермиона в простоте заявила:       — Бернар. Мы больше не можем встречаться. Прости, — чётко и с расстановкой, только лишь голос немного сорвался.        Но Бернар лишь неслышно фыркнул как бы в насмешке. Внутри Гермионы всё на миг закипело, но она быстро охладила разум.        — Для этого есть причина, милая?       — Обстоятельства. У меня больше не будет возможности проводить с тобой время.        — Не сказать, что я не разочарован. Я был убеждён, что у нас всё идёт по плану.       — А у нас был план?        — Ты сама всегда твердила, что тебе не нужна излишняя романтика, какая-то утяжеляющая серьёзность. Неужто ты встретила кого-то, кто внёс в твой блестящий ум зерно хаоса?        — Нет. Просто я передумала. Работы много, меня повысили… времени нет на другие вещи.       — Повысили?       — Да.        — Любопытно. Такое совпадение…       — О чём ты?       — Ты же виделась с Люциусом Малфоем на отдыхе. А он имеет большое влияние на Бруствера, не так ли?       — Я бы не делала столь поспешных выводов.        — И каким именно способом ты убедила его замолвить за тебя словечко перед министром?       Пускай внешне он скрывал негодование и ревность, но этот намёк, тонкий, подобно баобабу, ко всему — совершенно не в духе Бернара, выдал его с потрохами.        — Бернар, он здесь совершенно не замешан.       — И всё же подумай над этим. Малфой — великолепный актёр. И искусный лжец.        — В последнее время он был весьма искренен. Тем более, у него алиби — в вечер перед моим назначением он был с сыном.        — Откуда такая информация?        — Его секретарша не умеет держать язык за зубами. Она всё пытается сосватать свою дочь Малфою-младшему, — придумала Гермиона.        — Что ж, разболтала это секретарша или сам Малфой — неважно. Важно то, что подобные решения не принимаются одним днём — кому, как не тебе, знать об этом.        — Это ничего не меняет.       Пускай и присутствовало в умозаключениях Бернара рациональное начало… Люциус ведь действительно мог солгать, чтобы она не вспылила. Оставался на это малейший, но шанс. Однако же оповещать Бернара об этом Гермиона, разумеется, не станет.       — Касаемо этого… Человеческие эмоции — те же произведения искусства. А что свойственно любому произведению искусства?       — Какие эмоции и искусство… — пробурчала она. — К чему это? К тому, что Малфой — великолепный актёр?        — Именно. Произведения искусства и эмоции схожи в том, что их нетрудно подделать. Иногда они только кажутся подлинными, а приглядишься — фальшивка. Соответственно, подделать можно всё. Даже любовь. Особенно, не стоит забывать, что интерес к определённому человеку поневоле рождает убеждённость, что он чист и прекрасен.       И как она раньше не замечала, какой он зануда? Наверное, потому что сама была такой же…       — К чему ты клонишь?        — Он ведь нравится тебе, не так ли? И ты полагаешь, что очень нравишься ему.        — Он не столь либерален, чтобы я ему нравилась. У нас рабочие отношения. Зачем ты вообще поднимаешь эту тему?       — Я предостерегаю. Малфой очень опасный человек, и я бы не стал ему доверять. Даже самым сладким его речам. Он был серым кардиналом при Фадже, но с Бруствером ситуация сложнее. Однако ты в фаворе у министра. И, скорее всего, Малфой решил сделать марионеткой тебя, а затем твоими руками «лепить» Бруствера.        — Не наговаривай. Люциус Малфой честно делает свою работу и не лезет туда, куда не просят. По крайней мере, он умеет учиться на ошибках.        — Я очень сомневаюсь. Опять же, у него талант мимикрировать. Я знаком с ним достаточно давно и, поверь мне, знаю это не понаслышке.       — К чему такая враждебность?       — Я беспокоюсь за твою судьбу. Я, видишь ли, люблю тебя.       Вилка, которую она, оказывается, неосознанно крутила меж пальцами, с глухим стуком упала на столешницу. Гермиона глотнула воды.       — В смысле? — просипела она.       — В прямом. И да, моя любовь неподдельна.        — Почему тогда пропадал столько времени?       — Ты думаешь, что я не догадался о твоих метаниях? Не хотел тебя нервировать. К тому же, я раздумывал о разводе.        Рот её приоткрылся, а недоуменное вопрошение застыло на кончике языка. Разводы в таких кругах — это же целая эпопея на несколько месяцев. Развод того же Люциуса был отмечен столь грандиозным шествием статей в различной прессе, что это было сравнимо, разве что, с королевской свадьбой. И, безусловно, оброс такой массой легенд, что сам горный тролль ногу сломит.        — Зачем?        — Потому что я не люблю Амели. Разве не ясно? Я хотел постараться переубедить тебя по поводу серьёзных отношений, но ты, к сожалению, переубедилась не в мою пользу. Что ж, не спеши. Обмозгуй всё хорошенько. Если что, я всегда тебе помогу и окажусь рядом. Только позови.       Ещё месяц назад она была бы тронута до глубины души. Ещё месяц назад она бы рискнула попробовать выйти за пределы тех стен, что она сама и выстроила. Но вот только она уже вышла, точнее, её оттуда вытащили. И вытащил именно Люциус. И пускай даже он солгал ей, что не обсуждал с Бруствером её повышение, пускай солгал ещё в чём-то, но Гермиона верила, что он никогда не причинит ей вреда и не воспользуется ею. Бернар тоже вряд ли способен на такое, но он не Люциус. Было в Малфое что-то, чему она верила и к чему тянулась всей сущностью. В де Арели такого не нашлось.        — Бернар. Прости, но… это, правда, всё.       — Не соверши страшную ошибку. Я себе этого не прощу.       И поглядел так, что она на мгновение зажмурилась, дабы сбросить с себя наваждение. Сомнения липко объяли её сердце. Не ошибается ли она, бросая такого понимающего человека?        — Не держи на меня зла, — выговорила она, вернув взгляд.       — Я не могу на тебя злиться, милая. И не стану этого делать. Будь осторожнее и береги себя.        Кивнув, она скоропалительно попрощалась. Не стала обнимать его, не подала руку… Если Бернар вправду по какой-то необъяснимой причине любит её — она не смеет добивать его излишними словами или нарочитыми прикосновениями.       Гермиона чуть ли не сломя голову бежала до того места, где сможет трансгрессировать. Необычайное чувство свободы смешалось с некоторым страхом перед этой свободой, но она так или иначе переговорит с Люциусом и как бы невзначай обмолвится, что в плане него она не против стать немножко несвободной. Возможно, он всё ещё в министерстве. Тем не менее, бег по лужам не располагал к свиданию, и она, чертыхнувшись, трансгрессировала домой.        И ещё она просто обязана была увидеть его. Чтобы полностью отвергнуть всю ту напраслину, что навёл на него Бернар. Да, она увидит Люциуса и в очередной раз удостоверится, что с ней он настоящий. Что её он не предаст…        Патронус. Нужно отправить ему Патронус. Она мысленно произнесла заклинание, взмахнула палочкой, и из кончика древка полилось серебристо-голубоватое свечение, которое, достигнув паркета, приняло форму изящной выдры.        — Люциус, с проблемой покончено. Приходи ко мне домой, пожалуйста. Я буду ждать тебя… через минут двадцать, если угодно. Или полчаса… Да хоть среди ночи… Приходи!        Выдра, сверкнув, полупрозрачно прыгнула сквозь стену, и Гермиона, тотчас ринувшаяся в ванную, принялась на ходу сбрасывать вещи и, не глядя, подбирать их чарами левитации. Быстро приняв душ, она замотала волосы в полотенце и направилась в гардеробную. Надев джинсы и чёрную блузку, она спустилась вниз, чтобы поставить чайник. В нетерпении сверялась с часами, металась по кухне, то протирая столешницы, то переставляя горшки с комнатными растениями. Люциуса всё не было. Спустя две чашки чая — тишина. Вряд ли до него не дошло её сообщение…        Волосы уже почти высохли, и Гермиона поспешила подняться наверх, чтобы намазать их малфоевским чудо-маслом. Оно беспощадно заканчивалось… нужно бы выпросить у него ещё флакончик. И только она спустилась — раздалась трель звонка. Кинувшись в прихожую, она на мгновение замерла у зеркала, оценила свой внешний вид, поправила волосы и открыла дверь.

***

      Когда Гермиона ушла — Люциус вернулся к дивану, рухнул на кожаную обивку и взмахом руки заставил проигрыватель вновь зазвучать. Чувства, одолевающие его, были смешанными. С одной стороны, он, несомненно, догадывался, что Гермиона подыскивает случай, дабы как можно более непринуждённо сообщить ему о наступающей встрече с де Арели, и желал скорее с этим покончить. С другой же — он категорически и абсолютно иррационально не хотел, чтобы она как-либо пересекалась с этим хитроумным прохвостом. И вот, настал момент, когда она собрала волю в кулак, заявилась в его кабинет и начала этот разговор. Было не то чтобы неприятно выслушивать историю её с де Арели знакомства, ведь, по сути, тогда они с Гермионой практически не общались, но…        Что это? Внезапная неуверенность в себе? Неуверенность в том, что Гермиона не поведётся на манипуляции, которые обязательно будут? Он терялся в сомнениях. Не сомневался Малфой в одном — работать сегодня больше не получится. Люциус и без того планировал уйти пораньше, ведь взял билеты на балет. Правда, в сердцах — на «Раймонду». Чем бы ни закончился её тет-а-тет с де Арели — то, что он собрался донести посредством специфики сюжета, было неуместным. Мерлина ради… в финале — поединок одного рыцаря, жениха юной Раймонды, с другим, являвшемся к ней во снах и после — наяву, возжелавшем её, пока первый был в военном походе! И, разумеется, жених побеждает, а свадьбу Раймонды благословляет сам король. Толстая параллель с жирной примесью самолюбования Люциуса Малфоя. Нет, стоит всё отменить. Возможно, он навестит Гермиону, но ненадолго, дабы не портить ей настроение своей мрачностью.        И только он собрался в Малфой-Мэнор, как в его кабинете материализовалась голубоватая выдра, которая заговорила карамельным голоском Гермионы.       Проблема, как она выразилась, решена. Мутная пелена спала: Люциус, кажется, впервые за день вдохнул полной грудью и чуть было не подорвался прямиком к ней. К чёрту де Арели, к чёрту балет, к чёрту всё, когда Гермиона его ждёт.       А всё-таки Люциус заскочил домой, чтобы привести себя в порядок. Надел на всякий случай вечернее: мало ли, они прогуляются до ближайшего ресторанчика. Уже через час он был у её порога; она открыла дверь, и он сию же секунду осознал, какой же всё-таки он дурак.        Сердце его сжалось. Он увидел Гермиону — такую сейчас тихую, нежную, с немного растрёпанными волосами, в пушистости которых путались лучики выглянувшего на пике заката солнца, делая её похожей на божество. Не воинственная Гермиона Грейнджер, а юная нимфа, которую хочется прижать к себе и не отпускать никогда, пропитываясь её светом и ответно даря всё своё тепло. Девочка старается ради их отношений, отрезает всё ненужное, а Малфой, видите ли, строит из себя Отелло.        — Как прошло? — сглотнув сладковатый ком, вставший поперёк горла, проговорил он.        — Тихо-мирно, без драк, — она пожала плечами. — Теперь нет больше никаких недомолвок… всё честно. Проходи.       Стоило ему переступить порог — и он рывком прижал Гермиону к себе, глубоко вдыхая сладковатый аромат шампуня, пропитавший её волосы. Она же не дышала совсем. Спустя мимолётную вечность они медленно разомкнули объятия.        — Ты куда это так вырядился? — оглядев его, спросила она.        — Честно? — кривовато улыбнулся он. — В театр… на балет.       — На балет?        — Да. Желал пригласить тебя, но… глупо, — он отмахнулся. — Я повёл себя совершенно не по-мужски, за что приношу извинения. Нужно было забрать тебя из ресторана сразу после…        — Люциус… — успокаивающе перебила она. — Прекрати. Спасибо тебе. Мне стало намного легче. Будто камень с души…        Она поманила его в гостиную, и Люциус, почистивший чарами туфли, последовал за ней, в очередной раз попутно рассматривая её милый дом.        — Знаешь, у меня тоже, — задумчиво протянул он, когда Гермиона поставила перед ним чашку горячего чая. — Я драматизировал понапрасну и полностью тебе доверяю, моя девочка.         — Это радует. Так что ты говорил о балете?        — Мы ещё успеваем, — он сверился с карманными часами, блеснувшими золотой цепочкой. — Но, единственное, это «Раймонда». Понимаешь же, чего я в теории попытался бы добиться, если бы не сегодняшнее решение твоих дел. Смею предположить, что нам лучше провести вечер иначе. Во избежание неактуальных ассоциаций.        И весь вид её стал смешливым, с толикой иронии, как бы подтверждающей его же недавний вывод по поводу самого себя — «дурак». Он почти уловил эту её мысль, но только вот в его уме интонации Гермионы прозвучали всепоглощающей лаской.        — Брось. Я мигом.        Кивнув, он глотнул чай. Вернулась Гермиона действительно скоро, облачённая в прекрасное тёмно-синее платье-футляр с коротким рукавом. Встав со стула, он перехватил её руку, на предплечье которой не так давно находился ужасный в своей несправедливости шрам, и поцеловал сперва ладонь внутри, а затем и её тыльную сторону.        Во время балета Люциус всё поглаживал её запястье, обводил пальцем выпирающую косточку, неустанно любовался Гермионой, обещая себе, что больше никогда не будет дураком. Огни со сцены бликовали на её лице, делая его совсем неземным. Ему хотелось просить прощения, а потом целовать Гермиону до потери пульса.       Так и случилось, когда они вернулись к ней домой. Его пальцы дрогнули, когда он расстёгивал её платье. Он действовал неспешно, смакуя, а она, напротив, торопилась раздеть его, всё шепча о желании, хаотично осыпая жаркими поцелуями его шею. Люциус прерывисто вздохнул, когда она улеглась на кровать, заведя руки за голову; когда, стоило ему накрыть ладонями её колени, развела ноги и нетерпеливо сказала:        — Я хочу тебя.        Он не заставил себя ждать: склонился к ней, сперва чуть притянул за бёдра, а после — опёрся по обе стороны от её головы. И, установив зрительный контакт, в очередной раз сошёл с ума, а потому вошёл гораздо резче, чем планировал. Она вскрикнула.        — Прости… — он остановился.        — Нет-нет, всё отлично, — ощутил ласковое поглаживание по щеке, как бы разрешающее продолжить.       В этот раз он испытывал какие-то иные эмоции. Нет, ему всегда прекрасно, когда он был с Гермионой, был в ней. Но нынче что-то необратимо переменилось в его сознании, и под кожей нежданно забурлила не иначе, как сама магия — самая подлинная и истинная: точно бы невесомые вихри искорок пронзили всё тело, охватили все внутренности, дошли до сердца, и Люциус даже несколько испуганно посмотрел на неё, смыкающую веки и сладко стонущую под ним. Гермиона сжимала, чуть царапая, его плечи, двигалась в унисон с ним и, чудилось, ничего сверхъестественного с ней не происходило. Он крепко поцеловал её напоследок и, когда всё завершилось, улёгся рядом, вслушиваясь, как успокаивается её дыхание. Что это было? Ничего подобного он никогда ни с кем не испытывал. Быть может, она испытала то же самое?       — Гермиона, ты… — начал он, но осёкся.       — Что? — она повернулась к нему и расслабленно улыбнулась.        Кудрявый локон причудливо прилип к её чуть покрытому испариной лбу, и Люциус на мгновение прикрыл глаза. Какая же она красивая…       — Ты говори, если тебе больно, — пробормотал он невпопад.        — Мне не больно. Мне умопомрачительно хорошо с тобой.        И вот опять — какая-то неясная дрожь, но теперь она быстро ушла. Люциус теснее придвинулся к ней.        — Я убью каждого, кто посмеет причинить тебе боль, — едва слышно прошептал он, уткнувшись носом в её ключицу, обхватив сверху её плечи, как бы защищая её грудь от всего мира.        — Чего это ты… — удивилась Гермиона, погладила его по макушке, но Люциус молчал. — Эй, ты никого не убивал, помнишь? Вот и не стоит начинать.        — Понадеюсь на благоразумие окружающих, — коротко усмехнулся он.        Подняв голову, он заскользил жадным взором по её разрумянившемуся лицу. Гермиона вопросительно дёрнула бровью и вдруг слегка прикусила нижнюю губу.        — А если причинишь ты, Люциус?        — Я убью себя, — просто и серьёзно откликнулся он.        — Люциус… — ошарашенно, но всё же с внезапным проблеском веселья на дне карих омутов, протянула она. — Ты же эстет до мозга костей, а самоубийство совершенно неэстетичное занятие.        Рассмеявшись, он чмокнул её в нос. Странные ощущения поутихли — Люциус почти пришёл в себя.        — Ты права. Поэтому ты не найдёшь меня в ванне со вскрытыми венами. Разве что, повешенным на люстре из венецианского стекла.       Она тоже засмеялась, он снова обнял её, и в комнате воцарилась уютная тишина, прерываемая лишь редким шелестом шин проезжающих мимо автомобилей. Люциус же был счастлив, невероятно счастлив. Пожалуй, именно такие эмоции способны подарить гармонию, способны исцелить душу, способны воплотить Патронуса. Интересно, каким был бы его Патронус? К слову, об этом…       — Гермиона, как именно ты создаёшь Патронуса?        — Боги… Ты не менее, чем маэстро в чарах, но не умеешь вызывать Патронуса?        Стоит ли объяснять ей, что, чем чаще маг имеет дело с тёмной материей — неважно, в виде боевых заклинаний или же взаимодействия с иными частицами реальности, в его случае, с зачарованными артефактами, — тем меньше у него остаётся магических сил на концентрирование светлой энергии, а значит — на создание Патронуса. Все его попытки освоить данное заклинание заканчивались снопом голубоватых всполохов, бесцельно вылетавших из кончика волшебной палочки. По итогу Люциус, порядком раздражавшийся, бросил эту затею, и, по правде, пожалел об этом лишь дважды — тогда, когда по абсурдному приказу Министерства было решено послать дементоров в качестве стражей Хогвартса, в котором находились, на минуточку, малые дети, а он тем временем не в состоянии был обучить сына самому действенному способу обороны против этих тварей. И второй раз — когда сам оказался в Азкабане, в чрезвычайно близком соседстве с этими замогильными сущностями. А ведь, учитывая его магический потенциал, он мог бы выжать из кончиков пальцев голубоватый шарик, способный хоть как-то оградить его от того кошмара, что влекли за собой дементоры.        — Не умею. Да и не особо стремился. После нескольких провалов.        Зачем ему сейчас способность создавать Патронус? Наверное, за тем, чтобы просто узреть воплощение своего счастья и безоглядно удостовериться, что он далеко не пропащий человек.        — Хочешь, чтобы я тебя научила?       — Очень.        — Патронус — это позитивная сила, — заговорила Гермиона. — Чтобы он сработал — нужны воспоминания, счастливые и мощные, нужно дать этим воспоминаниям и чувствам, которые за ними следуют, наполнить себя, произнести заклинание…       И голос её, повествующий о Патронусах, полился тягучим мёдом. Разумеется, он знал теорию, но перебивать Гермиону не хотелось. Ему просто нравилось её слушать. Когда речь зашла о телесных Патронусах, Люциус всё-таки мягко прервал её:        — А у тебя, как я успел заметить, выдра. Почему-то я думал о чём-то более соответствующему твоему темпераменту…       — Я сейчас тебя укушу, — с деланной обидой предупредила она.        — Вот, именно нечто вроде льва. Ну или хотя бы хомяка.       — Причём тут хомяк? У меня что, темперамент хомяка? — сощурилась она и легонько толкнула его бедром.        — Не знаю. Он пушистый? — предположил Люциус и растрепал её волосы.        Утром они отрабатывали заклинание. Гермиона расспрашивала о лучших его воспоминаниях, пытаясь прощупать нить, которая поможет ему создать Патронус, но истинные и ярчайшие воспоминания, которые переполняли Люциуса в последнее время, так или иначе были связаны с ней. Она бушевала, злилась, что у него не получается, но отчего-то он не желал раскрывать перед Гермионой все карты… До поры до времени. И он воскрешал эти воспоминания, хоть ей и рассказывал об ином. Но тут она объяснила иначе, и его озарило, как именно это работает. Необходима не просто картинка, а суть, смысл, состояние! Таким образом, удалось вызвать бестелесный Патронус, и радости Гермионы не было предела: она, подпрыгнув, обвила руками его шею, едва не придушив, и расцеловала.       — Ты такой молодец!       — У меня великолепный учитель, — подмигнул Люциус.       Вернувшись в Мэнор воскресным вечером, он продолжил практику. Хотелось всё же создать телесный Патронус и похвастаться Гермионе, чтобы в очередной раз увидеть и прочувствовать её искренний восторг. Он вспомнил, как она выглядела тем вечером, когда играла в карты с русской мафией — зрелища более опасно-обворожительного он не мог вообразить; вспомнил, сколь трогательно-беззащитной она была наутро после первой их любви; вспомнил, как, теряя рассудок, целовал её в нише за фикусом на работе; вспомнил её на побережье Остии, словно бы готовой взлететь, и собственное желание взмыть следом; вспомнил эти искорки, какие она побудила в нём совсем недавно…       — Экспекто Патронум! — практически выкрикнул он.        Из кончика палочки вырвалась ослепительная волна магии, которая, закручиваясь, стала обретать форму. Получилось? Получилось!        Ну же, что за зверёк? Он ожидал увидеть змею, ворона, да хоть павлина! Последнее умозаключение вкупе с почти детским восхищением вызвало смех.        Но стало совершенно несмешно, когда из серебристо-голубоватых всполохов сложился силуэт… до неприличия пушистого соболя. Он задорно забегал и запрыгал вокруг остолбеневшего Люциуса.       Соболь. Из семейства куньих. Прямо как выдра.        И Люциус абсолютно точно осознавал, что именно это значит.       — Что ж, давай знакомиться, — проговорил он, пытаясь утихомирить рвущееся наружу сердце…