XV. Глаза, полные рассвета

      Клыки набалдашника трости буквально впились в его ладонь — настолько сильно Люциус сжал пальцы, дабы усмирить гнев и не зарядить кулаком по физиономии своего внезапного визави. Хотя, разумеется, при сложившихся обстоятельствах всё мало походило на случайность.       Бернар де Арели подловил Люциуса в ресторане. После официальных дискурсов, чтобы отдохнуть от волшебников, политики и политики волшебников, Малфой выбрал маггловское место. И, видимо, вконец обнаглев, де Арели решил бесцеремонно усесться за столик Люциуса, тотчас заводя как бы непринуждённую беседу. Принципиально Малфой говорил на английском, а этот на французском, но оба друг друга прекрасно понимали.       — Брюссель… Помнится, именно здесь я познакомился с мадемуазель Грейнджер.        Скрипнув зубами, Люциус натянуто улыбнулся. Наконец-то они добрались до сути.        — Но теперь она отдалилась от меня, — с театральной скорбью продолжил де Арели. — Какая жалость.        — Меня не волнует твоя личная жизнь.       — Но её личная жизнь волнует, не так ли? — ярко-синие глаза сверкнули мраком, и де Арели чуть подался вперёд. — Я обо всём догадался, Люциус. Догадался, что ты запудрил ей мозги. И понимаю, что ей управлять удобнее, чем Бруствером.        — Во-первых, ты лезешь не в своё дело. Во-вторых, с чего ты взял, что мне необходимо кем-либо управлять?        — Не притворяйся. Ты всегда был теневым игроком. И сейчас, имея официальную должность, всё равно гнёшь свою линию. Разве я не прав?        — Мне хочется покоя. Думаешь, я желаю вновь рисковать всем, что у меня есть, ради сомнительных достижений?        — Ты не такой глупец, каким хочешь казаться.       Внутренне вскипающий, Малфой сохранил бесстрастное выражение на лице — лишь приподнял бровь.       — А ты, де Арели? Зачем тебе был нужен этот абсурдный роман с мисс Грейнджер? — несмотря на охватывающий его гнев, Люциус сумел удержать ровную интонацию.       — Полагаю, ты сам понимаешь. Но мои цели были невинны, я лишь наслаждался, при этом стараясь делать так, чтобы и ей было хорошо. Она дорога мне. Мне никогда не приходилось притворяться рядом с ней. А вот ты… — он выдержал паузу. — Рано или поздно тебе надоест примерять маску хорошего парня. Когда твой план рухнет — ты смешаешь Гермиону с грязью. Ты так уже сделал с Цисси.        — Не смей рассуждать о том, чего не знаешь. И не стоит говорить о Нарциссе. Я не повторяю ошибок, — холодно отчеканил Малфой. — А вот ты… ступаешь по тонкому льду.       Тихая усмешка вырвалась из груди нахала, и он наполнил свой бокал вином. Неспешно покрутил за ножку, послушал аромат и пригубил.        — О нет. Я весьма аккуратен и всё просчитываю.       — Никудышный из тебя счетовод, — сардонически проговорил Люциус. — Что ты от меня хочешь?       — Оставь её, пока не поздно. Ты однажды украл у меня женщину. На сей раз я не намерен сдаваться. Гермиона одумается и вернётся, и ты обязан её отпустить. В любом случае, ни о каких светлых чувствах с твоей стороны речи быть не может. Ты на них просто-напросто не способен.       Украл женщину, надо же… Люциус решил не комментировать настолько абсурдный выпад. И вообще, какое право де Арели имеет на то, чтобы судить о чужих чувствах?       — Значит, я способен на тёмные чувства, — осклабился Малфой. — А ты, по всей видимости, исключительно на профанацию. Возвращайся к жене и оставь нас в покое, де Арели.       Вытащив из портмоне пару крупных маггловских купюр и оставив их на столе, Люциус встал, застегнул пуговицу пиджака и, перехватив трость, кивнул в качестве прощания.        — Что ж… — де Арели постучал пальцами по тонким хрустальным стенкам. — Покойся с миром.       Ничего не ответив, Люциус направился к выходу. Эти намёки, смешанные с беззастенчивой прямолинейностью, и нарочитые подтрунивания окончательно вывели его из себя. И дело было даже не в провокации — больше задело, что де Арели посмел заговорить о Гермионе, хотя Люциус не был уверен, что она, учитывая её скрытность, рассказала тому о своих новых отношениях.       Но он не готов был оставлять всё на самотёк. Лягушатник вполне был способен присесть ей на уши и вновь заманить в свои сети. Нет уж, Люциус ещё поборется за мисс Грейнджер. И сделает так, чтобы она была счастлива каждую секунду. С ним.        Карманные часы блеснули в полумраке, когда он сверился со временем. Что ж, он лишь надеялся, что мадам О’Доневилл ещё не спит. Пришла пора наведаться кое-куда — теперь это не терпит отлагательств.       Через два дня он уже сидел в салоне самолёта и, вслушиваясь в гул включённого двигателя, пытался усмирить шум стучащей в висках крови. Он не хотел, чтобы кто-то узнал о его спонтанной поездке. Если план провалится, это станет для Гермионы лишним поводом переживать. И мадам О’Доневилл резонно предложила воспользоваться авиаперелётом. Переплатив чуть больше за быстрое оформление необходимых документов и аренду воздушного судна, Люциус, поднимаясь на борт, и предположить не мог, что ему станет настолько не по себе. Он никогда не летал на самолётах, что весьма логично ввиду наличия таких благ, как порт-ключи и трансгрессия.        Когда они начали взлетать — он пожалел, что, в конечном итоге, не «оседлал» метлу. Уши закладывало, а внутри всё делало кульбит. Благо, перед тем, как судно взмыло в небо, стюардесса поставила Люциуса перед выбором: виски, коньяк, тихое или игристое вино. И он проявил крайнюю самонадеянность, когда выбрал игристое. Повезло, что он был единственным пассажиром, а стюардессы — услужливыми, потому он быстро компенсировал это досадное недоразумение, залпом осушив пол-бокала виски.        Мадам О’Доневилл, разумеется, он не винил: она организовала всё на высшем уровне и в кратчайшие сроки; как и отдавал себе отчёт в том, что иного варианта нет, коль скоро ему необходимо вернуться в Лондон не в следующем году.        Уже после дозаправки, во время нового взлёта, Люциус не так волновался, хотя турбулентность всё ещё причиняла дискомфорт. Но на то он и джентльмен, что, скорее, умрёт, нежели покажет, что ему страшно. Тем более, Люциус выработал стратегию: он просто смотрел на поведение стюардесс, наблюдал за их спокойствием, и таким образом сам себя успокаивал. Правда, по этой причине одна из них решила, будто он с ней заигрывает… Пришлось признаться ей, что ему — несомненно, самую малость — некомфортно в воздухе, а затем слушать унылую лекцию о безопасности перелётов.       Австралия встретила его приятной погодой и чудесным отелем. За второе он был особенно благодарен, ведь усталость напомнила о себе гудящей головой. В общей сложности, он провёл над землёй целые сутки…       Хорошенько отлежавшись в ванне, Малфой тотчас рухнул спать, ведь грядущий день обещал быть напряжённым. Он был записан на приём к мистеру Грейнджеру, куда попасть было практически невозможно. Но мадам О’Доневилл всё же сумела договориться. Святая женщина.        На пороге кабинета его встретил высокий мужчина чуть за пятьдесят очень солидной наружности. За его спиной, подготавливая рабочее место, маячил ассистент. Волосы доктора были почти чёрными, за исключением проседи на висках, и короткостриженными, что, впрочем, не могло скрыть заметные кудри. Люциус безошибочно признал в этом мужчине отца Гермионы — даже разлёт густых бровей был таким же.       Доктор Грейнджер слегка прищурился, и в его болотно-зелёных глазах промелькнуло узнавание, но спустя миг скрылось под линзами прямоугольных очков.       — Добрый день, мистер… О’Доневилл, полагаю? Проходите, прошу.        — Добрый день, доктор Грейнджер, — Люциус уверенно шагнул в кабинет.        Но тут его уверенность иссякла. Как подобраться к разговору, чтобы не спугнуть? По сути, Люциус этому человеку никто, и даже если Гермиона, будучи единственной дочерью, не сумела наладить контакт… Мерлин, дай ему сил! Как бы всё это действо не превратилось в суд Гермионы, где Малфой — адвокат и свидетель одновременно.         — Итак, какие у вас жалобы? — доктор указал на стоматологическое кресло и принялся натягивать перчатки.        — Понимаете ли… — Люциус, старающийся выглядеть как можно более непринуждённо, замялся, придумывая, что бы такое высказать. — У меня болит зуб… И эта боль отдаёт в челюсть.        — Понимаю. Верхнюю, нижнюю?       — Обе.        Доктор Грейнджер приподнял бровь и, опустившись на крутящийся стул, взял в руки зеркало и крючковатый инструмент, правильного названия которого Люциус не знал.        — Выходит, несколько зубов? — он натянул медицинскую маску на выразительный нос. — Какие именно?        — Ну… м…        — Хорошо, сейчас посмотрим. Откройте рот.       Послушно открыв рот, Люциус наблюдал за мимикой, проскальзывающей над медицинской маской. Отец Гермионы довольно долго копошился у Малфоя во рту, щупал челюсть, уточняя, в каких местах боль ощущается особенно сильно, прежде, чем нахмуриться:        — Не понимаю, зачем вы пришли… Не вижу ни абсцессов, ни травм, ни намёка на кариес. В общем-то, сэр, у вас идеальные зубы. Никогда не видел настолько безупречных зубов, — вполголоса завершил он и уставился на Люциуса.        Тот тем временем как язык проглотил, пока не находя в себе сил объяснить, что…       — Или не в зубах дело? — отец Гермионы, опустив маску, буквально озвучил его мысли. — Мы встречались раньше, мистер..?        — Однозначно, — выдохнул он и представился: — Люциус Малфой.        — Это вы подрались с Артуром Уизли в книжном магазине около десяти лет назад?        — Вы это помните? — удивился Люциус.        — Само зрелище было весьма… запоминающимся.       — Что ж… Рад, что повеселил вас тогда. Но я бы хотел перейти к делу, — он приподнялся, потому как осознал, что положение, когда над ним нависают, явно не предполагает успешного ведения важных переговоров. — Оно касается вашей дочери.       Тень пробежала по лицу мистера Грейнджера, и он поджал губы — какая знакомая мимика…       — А что с ней? — с деланным равнодушием бросил Грейнджер, встал, отвернулся к столу с инструментами, а после жестом велел ассистенту покинуть кабинет.        — Вы наверняка осведомлены, что она работает в Министерстве Магии. Там же, где и я. Так сложилось, что мы стали вполне близко общаться.       — Насколько я вспомнил, — Грейнджер сделал акцент на последнем слове, — вы ратовали за то, чтобы таких, как она, не было не только в Министерстве, но и вообще в мире.       — Откровенно говоря, я никогда не был сторонником радикализма. Но сейчас это уже и неважно, ведь я не хочу рассуждать о себе. Единственное, я был бы крайне признателен, если бы вы повернулись.       — Вы связаны с дипломатией? — он развернул голову так, чтобы был виден его профиль.        — Отчасти.       — Передайте ей, что дипломатическая миссия провалена. И чтобы она больше не злоупотребляла своим служебным положением.        — В каком смысле?       — Не притворяйтесь, мистер Малфой. Она вас сюда отправила в надежде, что опытный…       — Она понятия не имеет, где я нахожусь, — перебил Люциус и поднялся на ноги. — Помилуйте, я не могу больше общаться с вашей спиной.       Наконец, Грейнджер развернулся и сложил руки на груди.        — И зачем вы здесь?       — Потому что мне далеко не плевать на мисс Грейнджер и её чувства.       — Пытаетесь подобными порывами купить индульгенцию?        — Я долго добивался её расположения. Долго наблюдал за тем, как она страдает. И она посвятила меня в историю про вашу память. Я больше не в силах наблюдать за её тоской, поэтому я здесь. Её грусть убивает меня. Но главное… Грусть убивает её.       — А она не подразумевала, что, стерев нам воспоминания, фактически убила нас? Человек существует, пока о нём помнят — так говорят. Но я бы поставил вопрос иначе: кто человек без памяти? А она вырвала её, как вырывают младенца из чрева матери, — доктор Грейнджер поморщился, как от зубной боли. — Без нашего согласия, без объяснений. Вы даже не представляете, каково это: просыпаться каждое утро с полной убеждённостью, что не хватает чего-то жизненно важного. И с устрашающим пониманием, что эту пустоту нечем заполнить.       — Напротив, я прекрасно представляю, о чём вы. Мой единственный сын отвернулся от меня. Но именно Гермиона примирила нас с ним. Она никогда не ставила себя выше кого-то. Она очень хороший человек. Полагаете, ей не было больно разрывать связь с родными?        — Избавьте меня от этого. Она именно и делала, что ставила себя выше. Вздумала, что, раз она волшебница, ей всё дозволено. Чем она отличалась от соратников — как его там? — Волморта, когда коверкала наши с женой судьбы?       — Это явное преувеличение. Соратники Волдеморта ломали судьбы. И стирали. Добрались бы и до ваших, поверьте.        — Иные методы наверняка были. Неужели ваша всесильная магия не способна поставить щит на воспоминания без стирания таковых?       — Вот именно, что ваши воспоминания не были стёрты, раз вернулись в полной мере. На них как раз и был некий щит, заглянуть сквозь который вы могли бы, только если бы его ставил профессионал с многолетним стажем. Для своего же возраста мисс Грейнджер сделала всё настолько искусно, что у меня нет слов, — Люциус заметил нотки нежного восхищение в собственном тоне, но не стал ничего менять. — Заклинание, что она использовала, очень трудное и многогранное, и она показала почти безусловное владение ментальной магией — настолько ювелирный подход без вреда для психического здоровья…       — Мистер Малфой, не заговаривайте мне зубы, — осадил его мистер Грейнджер. — Если бы магия не просочилась в нашу жизнь — нечего было бы и терять. К тому же, магия забрала у нас нашу дочь задолго, как она стёрла нам память.       Возмутившийся Люциус хотел заявить, что без мисс Грейнджер, быть может, уже не существовало бы доброй половины народонаселения не-магической Британии, но сдержался. Разговор немого со слепым!        — Но она, как вы выразились, просочилась. История не терпит сослагательных наклонений. Мисс Грейнджер поступила самоотверженно и пошла по самому безопасному для вас пути. Вы должны быть благодарны.       Сперва усмехнувшись, мистер Грейнджер покачал головой, но мгновение спустя посерьезнел: даже снял очки и принялся покручивать их в ладони.       — Давайте проведём психологический эксперимент, — с интонациями лектора заговорил Грейнджер. — Ничего затруднительного: я задаю вопрос, а вы мне даёте честный ответ.        — Я весь во внимании, — настороженно отозвался Люциус.        — Вы любили женщину?        — Любил. И люблю.        — Хорошо. Представьте, что вам отвечают взаимностью. И эта женщина после долгих ухаживаний соглашается стать вашей женой. Что вы ощущаете?       — Что ж… Я очень счастлив, — помедлив, всё ещё не понимая, к чему клонит отец Гермионы, проговорил Малфой.       — Вы сыграли свадьбу, живёте душа в душу, почти не ссоритесь. Что закономерно следует за этим?        — Ребёнок?..       — Вы хотите этого ребёнка?       — Вероятнее всего, да.       — И ваша жена тоже. Однако, казалось бы, безоблачное счастье всё больше омрачается тучами: все попытки заканчиваются неудачей. Вы с женой искренне поддерживаете друг друга и не сдаётесь, пока доктора с осторожностью намекают, что есть возможность взять ребёнка из приюта. Какие эмоции вы испытываете теперь?        — Боль. Безысходность, — он призадумался. — Праведный гнев.       — Именно. Но — о чудо! — вам уже тридцать пять, а вашей жене — тридцать и, наконец, возникает робкая надежда на лучший исход. И ребёнок появляется на свет. Как вы к нему относитесь?       Тут Люциус окончательно удостоверился, что мистер Грейнджер повествует свою личную историю…       — Мистер Малфой, выражайте то, что ощутили бы вы в описываемых ситуациях, — напомнил Грейнджер, будто бы прочитал мысли.       — Я отношусь к этому ребёнку… трепетно. Желаю дать ему всё самое лучшее. Ни на миг не отпускать его.        — Итак, вы даёте ребёнку самое лучшее, вы дружны с ним, вы обожаете его. Семья и любовь становятся крепче с каждым днём. А затем… в ваши двери стучится магия и оповещение, что теперь ваш ребёнок должен проводить большую часть года в закрытой школе. Каковы ваши умонастроения, когда вы узнаёте об этом?       — Нежелание отпускать ребёнка на такой долгий срок.       — И ещё? — Грейнджер приподнял подбородок и смерил Люциуса острым взглядом.       — Гордость.       — Да, вы гордитесь тем, что ваш ребёнок особенный, пускай это и несёт за собой определённые жертвы. Но ребёнок постепенно погружается в магический мир всё глубже и глубже, а вместе с тем начинает скучать в вашем обществе. Каждое лето ваш ребёнок стремится проводить вне дома, с друзьями-волшебниками. Постепенно забывает, что когда-то он был частью счастливой и любящей семьи. Ощущения?       Люциус вздохнул. Драко и правда находился дома каждое лето и никогда не стремился отдалиться от семьи в пользу друзей. Никогда не отдалялся от отца — до того самого дня их ссоры.       — Ощущение несправедливости и разлома. Внутреннего и внешнего… Желание вернуть всё на круги своя.        — А потом ребёнок заявляет, что в этом его мирке начинается война, и он всенепременно должен в ней участвовать. Вы с женой протестуете, боясь потерять самое ценное сокровище, что у вас с ней есть. Вы в ужасе, вы спорите, но ребёнок охвачен волнением за другую часть мира и оттого непреклонен. И в один момент, сидя у камина в гостиной, вы открываете глаза и понимаете, что существуете только вы, ваша жена и непреодолимая тяга уехать в другую страну. Но куда бы вы ни отправились — кругом это тревожное чувство пустоты. Это ощущение было сродни тому, когда лежишь под наркозом, и окружающий мир кажется бутафорией. Всё — ненастоящее. На задворках сознания бьётся мысль, что вы так хотели ребёнка, вы знаете, что одна беременность протекала, наконец, стабильно… и закончилась ничем. Просто-напросто ничем. Вы не можете вспомнить, был ли выкидыш. Что на это скажете?       Тишина была столь густая, что её можно было резать клинком. Конечно, Люциус, будучи отцом и благодаря приёму мистера Грейнджера, пережил эту историю на себе. Более того, подобное он испытывал и по отношению к Драко. Перманентное волнение за собственное дитя, окружённое опасностями, — самое мучительное, что может быть на свете.       — Мне очень жаль. Но, как ни крути, это было необходимо.        — Вы бы простили вашего сына, поступи он подобным образом с вами?        Он бы пожертвовал собой ради сына. Сын бы пожертвовал собой ради отца. С Гермионой и её родителями, Люциус был уверен, ситуация схожа. Самое страшное — осознать смерть своего ребёнка. Гермиона просто пыталась оградить родителей от столь чудовищной перспективы.        — Я бы простил моему сыну всё, что угодно.       И впервые за время их разговора Люциус разглядел в глазах мистера Грейнджера отчаяние и горе — настолько обнажившиеся, душераздирающие, что по всему телу пробежали мурашки.       — Вы ничего не вынесли из нашего эксперимента…       Почему же он просто не может признаться, что безумно скучает по дочери? Люциус разозлился и решил рубить с плеча.       — Вы заблуждаетесь. Я многое из этого пережил, мистер Грейнджер. По-вашему, легче наблюдать, как ребёнок рискует жизнью? Легче? Легче жить с мыслью, что этот ребёнок погиб, пускай и спасая мир? А она спасала, и ей повезло выйти из этой бойни живой. А война эта коснулась бы всех в любом случае! — он перевёл дыхание. — Если бы Драко погиб — я бы предпочел никогда не помнить, что у меня был сын. Гермиона руководствовалась аналогичной идеей, потому что любила вас. Здесь нет эгоизма. В ней нет эгоизма. Она до сих пор любит вас, хотя имеет полное право поступить с вами так же, как и вы с ней — одарить горделивым молчанием во веки вечные!       Голос его сорвался на восклицание, которое оттолкнулось от стен и пролетело эхом под потолком. Люциус откинул выбившуюся из низкого хвоста прядь.       — Вы спите с моей дочерью? — не глядя на собеседника, приглушённо спросил мистер Грейнджер.       — Я люблю вашу дочь, — незамедлительно отчеканил Люциус.        — Прошу прощения за мою бестактность, но сколько вам лет?       — По волшебным меркам — не так уж и много.        — Что с вашей женой, мистер Малфой?       — Мы в разводе.        — И желаете вновь жениться?        — Исключительно на Гермионе, — признался Люциус.        Признался, в том числе, самому себе. До этого схожая мысль если и возникала, то на периферии сознания, но сейчас Люциус перестал сомневаться: да, этим признанием он огласил желание своего сердца и души. Мистер Грейнджер никак не отреагировал — только вздохнул и сверился с часами.       — Скоро у меня следующий пациент.       — Но мы же подведём итоги, мистер Грейнджер?       — Да. Когда вы возвращаетесь в Лондон?       — Завтра ранним утром у меня вылет.        — Вечером можем встретиться в ресторане и переговорить. Я буду с миссис Грейнджер, если вы не возражаете.       — Я это поддерживаю.        В ресторан Люциус явился заранее и устроился за столиком у панорамного окна. За ним море покачивалось прибоем, отражая золотисто-бордовый закат. Он заказал воду с лимоном и каждую минуту делал глоток в попытках собраться с духом и ни в коем случае не переживать по поводу намечающегося разговора.       Точно в оговорённый час в противоположном конце зала появился мистер Грейнджер, который вёл под руку практически точную копию Гермионы, только волосы её ниспадали на плечи мягкими волнами, а не буйными кудряшками. Когда они приблизились — Люциус поднялся, невесомо поцеловал кисть миссис Грейнджер и обменялся рукопожатием с мистером Грейнджером.       — Люциус Малфой, — приличия ради напомнил он миссис Грейнджер.       — Кэтрин Джин Грейнджер, — сдержанно кивнула она.        Они устроились за столом, кратко обсудили выбор вина, сделали заказ, совершенно по-британски провели беседу о погоде, и только после первого бокала мать Гермионы, по большей части молчавшая, заговорила:        — Будем честны, мистер Малфой, я согласилась прийти сюда, потому что мой муж обозначил ваши намерения по отношению к нашей дочери. Я очень надеюсь, что дело заключается не в вашем возрастном кризисе и не в поиске отцовской фигуры со стороны Гермионы.       — Что ж, до кризиса среднего возраста мне ещё далеко, — кривовато ухмыльнулся Люциус. — Гермиона же весьма независимая и самостоятельная женщина. Конечно, как и любая женщина, она нуждается в заботе со стороны мужчины, но, поверьте мне, она не ищет во мне покровителя. Она слишком сильная, но притом — тонко чувствующая. Ровесникам с ней трудно. А ей с ними скучно.       — Почему же вы решили, что любите её?        — Очень рациональный подход, миссис Грейнджер. Но не совсем верный. Разве вы полюбили вашего мужа за его профессиональные умения, за внешность, за чувство такта? Это лишь следствие, но не причина.        — А она? Как вы считаете, она любит вас?       — Мы не обсуждали это. Но она и не жаловалась на моё присутствие рядом… — он подвигал бокал туда-обратно по скатерти, чтобы чем-то отвлечься. — Хотелось бы верить, что любит.        — В таком случае, мы за неё спокойны. Она создаст новую семью и не будет тосковать по прошлой. Верно, Уильям? — обратилась она к мужу, накрыв его ладонь своей.        — Объяснитесь, — с нотками суровости в интонациях начал Люциус, — что значит «по прошлой»?       — Её «прошлая семья» перед вами, — безапелляционно заявила миссис Грейнджер и вздёрнула нос.        — Да что с вами такое? — Малфой весь выпрямился. — Хотя бы поговорите с ней. Выслушайте по-хорошему.        — Нам не о чем с ней разговаривать. Она сделала свой выбор. Я же делаю свой.        — А вы, мистер Грейнджер? — обратился к нему Люциус.        Он откликнулся не сразу, и во время этого безмолвия все звуки будто растворилось — казалось, что они остались одни в ресторане, в городе, в стране…       — Я тоскую по ней, — наконец, произнёс он. — Но это не прощает её.        — Уверен, что и вы, миссис Грейнджер, тоскуете. И просто хочу понять, как можно отказаться от неё, если долго не могли родить ребёнка?       Кэтрин побелела и сделала судорожный глоток вина. Уильям пождал губы и скорбно нахмурился, а Люциус уловил исходящие от него волны сомнений.       — Вот именно, что мы и без неё были слишком долго. Даже до того, как она… — миссис Грейнджер осеклась. — Подвергла нас забвению. А если снова что-то произойдёт? Вновь ей нужно будет бросаться на амбразуру? Но мы этого не переживём.        — Она причинила вам боль. И вы не хотите повторения. Я знаю, — он сочувствующе свёл брови к переносице, но затем вернул мимике толику непреклонности. — Его и не будет, а потому я возьму на себя смелость просить вашего позволения показать вам кое-что. Однако заранее предупреждаю, что это может поразить вас.        Они согласились не сразу — даже вышли переговорить, но, когда вернулись, на их лицах читалась решимость.       Когда они добрались до аккуратной виллы, расположенной на побережье, мистер и миссис Грейнджер пригласили Люциуса внутрь, но тот оповестил, что этого не требуется. С разрешения хозяев Малфой возвёл вокруг участка зачарованный купол. И призадумался…        Ментальную магию на них применять однозначно не стоит. Омута памяти рядом тоже нет. Значит, остаётся одно. Благо, он был чертовски хорош в этом.       — Это будет непросто, но я попробую, — пробормотал Люциус и наткнулся на вопросительный взгляд мистера Грейнджера. — Я создам иллюзию. Как бы проекцию моих воспоминаний… Что-то вроде кино.       Лоб всё сильнее покрывался испариной, пока из кончика волшебной палочки вырывались разноцветные нити. Люциус воссоздал из влажного воздуха что-то наподобие зеркала, и в этой невесомой амальгаме он попытался отразить все ключевые моменты без прикрас и приуменьшений…       Высокий, бледный мужчина с тёмными волосами и льдистыми глазами, в которых уже зарождалось безумие, непревзойдённо ровным тоном разглагольствующий о «ворах магии»; о магии, как о смысле. О вымирании волшебников как вида… О чистоте во имя спасения. О справедливом возмездии за прошлое: за убийство древних божеств, за деяния инквизиции, за принудительное принятие Статута о Секретности. Весь цвет магической элиты аплодировал этой речи стоя.        Его предплечье, расцветающее чёрными пятнами под воздействием буквально воткнутой в кожу волшебной палочки. А после складывающийся рисунок — череп, увитый змеёй.        Ночь. Хаотичные вспышки заклинаний. Всё смешалось: люди в серебристых масках и совсем беззащитные на их фоне жмущиеся друг к другу магглы. Мёртвые магглы. Павшие мракоборцы. В один момент не отражалось ничего — это Люциус, не в силах вынести всю тошнотворность жестокого действа, зажмурил глаза в прошлом, а очередной приказ потух на полувдохе. Это на словах всё звучало гораздо лиричнее… Но в подобной жизни, как оказалось, мало лирики. То был первый, но не последний раз, когда его посылали на рейды, пускай он всеми способами таковые избегал.       Роскошные интерьеры погружённой в полумрак спальни. Золото канделябров мерцало неясным пламенем свечей. Статичное спокойствие в гедонистической обстановке. Но на контрасте перед ним слёзы самых близких — Нарциссы, помогающей залечивать его раны, и маленького Драко в колыбели. И кровь — в основном, чужая, пускай не его руки пустили её…       Тёмный Лорд, красивые черты лица которого становились всё более схожи со змеиными. Разговоры, чаще ведущиеся к обсуждению пророчества, с каждым разом сильнее походили на одержимость.        Суд. Плывущие перед взором лица. Оправдательный приговор. После — возвращение в родной дом и бессильные объятия с женой.        Шевеление Метки спустя много лет. Кладбище, скованное плотным туманом. И там возрождённый Тёмный Лорд — совсем змеиный, совсем не похожий на себя прежнего, совсем расчеловеченный, в окружении надгробий, а под его босыми ногами — мёртвый мальчик. Некогда талантливый и всегда юный Седрик Диггори. И Гарри Поттер, живой, сумевший вырваться из западни.        Отдел Тайн. Кучка детей, сопротивляющихся настигнувшим их Пожирателям Смерти. Безумная Беллатриса, которую Люциус никак не мог угомонить. Отвага в глазах Гермионы Грейнджер, готовой разорвать их всех в клочья. Всепоглощающий огонь в них не погас даже в Комнате Смерти, у Арки, и Люциус, заворожённый этим пламенем, сам не заметил, как оказался пригвождённым к полу.       Мрачные застенки Азкабана. Вой и плач заключённых. Скользящие по проходам дементоры. Изо дня в день — беспросветнее, гуще, громче.        Снова — дом, бокал, сжимаемый его подрагивающими пальцами, и троица пленных в гостиной. Жуткие пытки, устроенные Белатрисой. Гермиона Грейнджер, сперва сдерживающаяся, в конце концов закричала оглушительно. И молилась, когда лезвием кинжала резко, ломано и беспощадно вырисовывались те самые буквы. Этого он не видел, — Люциус тогда отвернулся, не способный выдержать более ни секунды, — но представил с пугающей чёткостью.       Наконец, финальная битва. Множество детей, сражающихся детей, множество погибших детей. Они с Нарциссой, ищущие сына, и пару раз натыкающиеся на Гермиону Грейнджер, безоглядно идущую на риск, опасно и благородно жертвующую собой. Одно её заклинание просвистело в паре ярдов от Люциуса, но он успел отступить…       Сердце как стрелой пронзило. Гермиона. Где она? Жива? Люциус упал на газон, лишённый всяческих сил. Созданное им зеркало испарилось. Дыхание едва ли не хрипами вырывалось из его груди, а воздух вокруг причудился таким холодным, словно вот-вот выпадет снег. Потребовалось время прежде, чем он осознал реальность — настолько глубоко пришлось погрузиться в собственную память, чтобы преобразовать её в физическое состояние. Присутствовала полная убеждённость, что всё это произошло прямо сейчас… Но нет, действительность окончательно вернулась к нему с лёгшей на его плечо ладонью. Люциус вскинул голову.        — Вы в порядке? — миссис Грейнджер опустилась перед ним на влажный газон.       Если бы… Было тяжело вновь переживать это, но нынешняя его цель превыше всего. Мистер Грейнджер помог ему встать и молча пригласил в дом. Очистив брюки и обувь заклинанием, Люциус последовал к крыльцу.        Они устроились в гостиной. Мистер Грейнджер налил виски. Миссис Грейнджер комкала тонкими пальцами подол юбки. Пили они в тишине, прерываемой лишь тиканьем часов. Стало спокойнее. И теплее.        — Хорошо, мистер Малфой. Мы позвоним ей.        — Я очень на это надеюсь, — Люциус отставил пустой бокал на столик, поднялся и протянул руку.        Без колебаний мистер Грейнджер ответил на рукопожатие и с продолжительной пристальностью вгляделся в зрачки Люциуса. Затем кивнул как бы самому себе.        — Спасибо, — вполголоса промолвила миссис Грейнджер, когда Люциус невесомо поцеловал её кисть.        Покинув виллу, Люциус решил прогуляться, чтобы очистить разум перед сном. Бесконечно долгий день… Но сонливости совсем не возникло. Было только желание вернуться домой, начеркать весточку министру, привести себя в порядок, заглянуть в ювелирный, чтобы выбрать там нечто роскошное, а после, наконец, пригласить мисс Грейнджер на ужин. Возможно, к тому моменту она уже поговорит с родителями. Оставалось верить, что всё сложится благополучно.       Люциус гулял несколько часов, и неспешно плывущие над ним облака опалились расплавленным золотом восходящего солнца. У входа в отель, обернувшись, он решил, что рассвет здесь очень красив, и что всё-таки он любит рассветы.       Он бесконечно жаждал увидеть подобное свечение в её глазах…