XVII. Прошлое, настоящее и будущее

      Следуя анфиладой, Гермиона уже не ощущала ту странную смесь неловкости и недоумения, которая возникла, стоило Нарциссе объявиться на ужине. Разумеется, она не упустила того, как бывшая жена Люциуса поглядела на неё; буквально услышала, что Нарцисса подумала по поводу её внешнего вида. А вид был восхитителен — Гермиона сама себе чрезвычайно нравилась. Да и другим явно тоже… Даже сестра Астории всё смеривала её завистливым взглядом. Впрочем, может, это не из-за платья и украшений, а из-за Люциуса, в сторону которого Дафна периодически выказывала молчаливое, а оттого ещё более громкое внимание.       Весь этот день, несмотря на присутствие Люциуса рядом, Гермиона ощущала себя чужеродным элементом в шикарной обстановке огромного особняка, пока не начался ужин. Все, кроме, разве что, упомянутой Дафны, приняли её за свою, и от сердца отлегло. И если они лицемерят — какая разница? Ведь Люциус с ней вполне искренен, а это главное.       Однако липкий дискомфорт вернулся вместе с влетевшим в комнату призраком прошлого. Прошлого Люциуса. Гермиона совершенно растерялась и не знала, как себя повести. Впрочем, в своих эмоциях она не стала одинокой. Положение спасла Аманда своим призывом к танцу. Но не Люциуса… Он, наверняка желавший пригласить Гермиону, был захвачен леди Блэк. И она, сидя за столом и попутно отбиваясь от настойчивых приглашений родственника Люциуса, наблюдала за парой, кружащейся в вальсе, и не могла не признать: они действительно олицетворяли гармонию.       Вот так… Когда-то они и впрямь были справедливо признаны одним из красивейших дуэтов Магической Британии. И в этот самый миг выглядели… именно дуэтом. Сторонний наблюдатель не заметил бы тщательно скрываемого гнева Малфоя, а шепот Нарциссы однозначно воспринял бы за воркование. Для Гермионы это всё было очевидно, но, вместе с тем, она солгала бы самой себе, если бы решила, что Нарцисса не была чудовищно прекрасной. Оттого стало до жути тоскливо.       Она, не в силах больше глядеть на развернувшуюся сцену, отошла освежиться. И, разогнав вязкие мысли, нацепив на лицо маску твёрдой самоуверенности, замерла у входа в зал. Перевела дыхание, положила ладонь на дверь, которая в следующее же мгновение распахнулась, вынуждая Гермиону почти рухнуть в объятия Люциуса. Он придержал её и как-то недоуменно заглянул в глаза.       — Всё-таки ты не ушла… — выдохнул он.       — Нет, — восстановив равновесие, откликнулась она. — С чего бы?       — Даже сам Демиург не разберёт того, что порой творится в твоей головушке, — он прижался губами к её лбу, а затем предложил локоть.       Они вновь устроились за столом. Гермиона залпом осушила пол-бокала игристого вина и прикрыла веки, чтобы не сталкиваться взглядом с Нарциссой. Однако та, тепло обняв сына и невестку, поспешила покинуть праздник. Люциус, кивнувший Нарциссе, накрыл кисть Гермионы и успокаивающе сжал её пальцы.       Вскоре все вышли в сад, чтобы полюбоваться фейерверком. Министр буквально не отходил от Аманды, взирая на неё блестящими от спиртного и восхищения глазами. Люциуса окружили болтливые Гринграссы, из которых выделялась лишь Дафна своим будто бы высокомерным молчанием. Не успела Гермиона задуматься о её поведении, как тот самый родственник — мистер Майлдж, блёклый, словно моль, но с добродушными манерами — в очередной раз попытался завязать с ней беседу. И снова своего рода спасителем стала вдовствующая графиня Гиллингем. Подхватив два фужера с летающего подноса, она протянула один Гермионе и коснулась его своим.       — Полагаю, скоро хороших новостей станет больше? — полюбопытствовала Аманда.       — Предпочитаю не загадывать, — нейтральным тоном отозвалась Гермиона.       И тут словно бы сами звёзды, перемигивающиеся высоко в антрацитовых небесах, загорелись разноцветными всполохами, которые, рассыпавшись в разные стороны, принялись складываться в гигантские фигуры: вот полетели наперегонки пегас с гиппогрифом, а затем стали задорно играть друг с другом, пока между ними не возник дракон, тем самым заставив обоих встать на дыбы. Дракон, извиваясь, нарезал круги, причудливо петлял и мерцал невообразимыми оттенками. За ним последовали гиппогриф и пегас, которые меняли искристый окрас каждую секунду: становились алыми, пурпурными, голубыми, изумрудно-зелёными… Гермиона, как, в общем, и все остальные, была заворожена зрелищем, которое завершилось извержением самого что ни на есть настоящего пламени из пасти дракона. Пламя, покрыв ночь, осветив её, превратив её на мгновение в день, распалось на мириады огней, постепенно растворившихся, вновь слившихся с космическими светилами… Если это всё дело рук Люциуса — Гермиона в очередной раз готова преклониться перед его мастерством!       — Это совсем не в духе Нарциссы, — едва слышно проговорила Аманда, и, стоило Гермионе растерянно воззреть на неё, пояснила: — Приходить вот так. Но он никогда не вернётся к ней. Не теперь.       — Я совсем не беспокоюсь на этот счёт.       — И правильно, — она даже кивнула как бы в поощрении. — Да и она не из тех людей, что склонны к ностальгическим сантиментам. Но всё равно… что-то она темнит.       — Может, это был некто под оборотным зельем? — нахмурилась Гермиона.       — Поместье бы не пустило. Люциус время от времени проявляет похвальную предусмотрительность, — бордовые губы растянулись в ухмылке, однако, спустя секунду Аманда посерьёзнела. — Будь начеку.       — Не переживайте. Люциус же проявляет предусмотрительность…       — Да. Время от времени, — повторила графиня и положила руку на плечо Гермионы. — Не бросай его. Он только с тобой, наконец, перестал быть тем потеряшкой, каким был всегда.       — Знаете, Аманда, моя ситуация аналогична, — с задумчивой мягкостью промолвила она.       В душе её уже давно теплилась надежда, но сейчас она вспыхнула заревом. Дров в этот очаг подбросил Люциус, когда они, проводившие гостей прямиком до ворот, обходили фонтан — водяные брызги, переливаясь в неверном лунном свечении, почудились сверкающими алмазами… Тогда Люциус замер и, развернувшись к ней, посмотрел так пристально, так пронзительно, что Гермиона лишилась возможности дышать. Взор его казался взошедшим в полночь солнцем, — взошедшим во второй раз! — и она готова была сомкнуть веки, чтобы не ослепнуть. Или, наоборот, побоявшись прозреть… Какое-то предвкушение охватило её, вызывая иррациональную тревогу.       — Ты не сердишься? — голос его смешался с журчанием воды, шелестом листвы, перекличкой ночных птиц.       — На что? Вечер замечательный, и мне всё очень понравилось! — горячо заверила она, хотя понимала, к чему он клонит, но упоминать внезапного визитёра не желала, принявшись невпопад тараторить: — Блюда, музыка, вино, всё это… здорово, правда, здорово! Особенно фейерверк — это же просто…       — Должно быть, ты понимаешь, что я тебя люблю, — вдруг перебил Люциус с настолько непроницаемым видом, что Гермиона решила, будто ослышалась.       — Невозможно, — вылетело у неё сдавленно.       — Если я это говорю, значит, так оно и есть, — он повёл плечами. — Значит, я в самом деле люблю тебя.       Он действительно произнёс эти слова. Слова, которые были однозначно желанны, но пугали, потому как подталкивали на некоторые раздумья… Не пытается ли он убедить и её, и себя, что приход Нарциссы ничего не всколыхнул в его памяти? Не путает ли пресловутую страсть с настоящими, намного более сложными чувствами? Способен ли он на любовь вообще?       Он не тот, кто взял за привычку заниматься благотворительностью, и не тот, кто склонен к самопожертвованию… Тем не менее, то, что он для неё сделал — неоценимо. Она готова вечно благодарить Люциуса за то, что он избавил её от гласа минувших ужасов, который был в особенности громок, стоило ей бегло взглянуть на резаный шрам, его усилиями уже несуществующий; за то, что подарил настоящее таким, каким оно должно быть, то есть — вернул родителей; за то, что заботился, баловал и ни на минуту не позволял впадать в бездну уныния. За то, что, по сути, дарил будущее?..       Мотнув головой, Гермиона пришла к выводу, что сама толком не знает, какой должна быть та самая истинная любовь. То, что она испытывает к Люциусу… это любовь? Но к Рону у неё были иные чувства, которые воспринимались ею именно как единственная и неповторимая любовь, тем не менее, они принесли больше горя, чем радости. С Люциусом она много улыбалась и смеялась. Но и они не так долго в тесном знакомстве… Что, если потом…       — Я не требую взаимных слов, — заговорил Люциус, и теперь выражение его стало совсем иным — мягким и тёплым. — И ни в коем случае не хотел напугать или надавить… Я лишь озвучил то, что должен был. Озвучил правду. Чтобы ты не волновалась и не накручивала себе невесть что по поводу моих намерений, а отдавала себе отчёт: с этих самых пор ты от меня вряд ли отделаешься.       Совершенно не разобравшись, как на это реагировать, более того — не способная на какую-либо внятную реакцию ввиду колотящегося словно бы во всём теле сердца, Гермиона поступила так, как сумела при сложившихся обстоятельствах: привстала на носочки, обвила руками его шею и крепко поцеловала.       И даже если это не любовь… она всё равно улыбалась сквозь поцелуй.

***

      Они с Люциусом уже шли по атриуму, предвкушая поход на ужин и, несомненно, чудесный вечер в Мэноре, когда её палочка отрывисто завибрировала, и Гермиона спешно достала её из кармана мантии.       — Что такое? — Люциус наклонил голову и нахмурился.       — Сигнальные чары. Кто-то пытается пробраться в дом…       Они поспешили на улицу, где Люциус цепко взял её за руку и трансгрессировал на задний двор её дома. Когда головокружение унялось — они с Люциусом тихонько обогнули дом и выглянули из-за угла. Увидев мнущихся у порога людей, Гермиона чуть было не вскрикнула.       — Мама… папа? — едва шевеля губами, выговорила она и на негнущихся ногах направилась к ним.       Родители как бы неверяще осмотрели её с головы до ног и, преодолев разделяющее их расстояние, заключили Гермиону в крепкие объятия. Она почти не дышала, стараясь пресечь рвущиеся наружу слёзы, но всё же всхлипнула и заплакала. Они, сплетясь в плотное кольцо, стояли несколько минут, и Гермиона, опомнившись, оглянулась. Люциус находился чуть поодаль и покручивал трость, глядя на фиолетовые, бордовые и розовые полоски полыхающего заката.       — Пойдёмте в дом, что ли… — прошептала она. — Люциус?       — Я не хотел бы вам мешать, — с несвойственной ему робостью проговорил Люциус.       — Ты не помешаешь.       — Мистер идеальная улыбка, — к нему приблизился отец, и они обменялись рукопожатием. — Рад встрече, сэр.       — Взаимно, мистер Грейнджер. Миссис Грейнджер, — Люциус галантно поцеловал кисть матери.       И всё же, пару отговорок спустя, согласился зайти на чай.       — Здесь ничего не изменилось… Всё такое же, как в тот день… — проговорила миссис Грейнджер в прихожей.       — Я не хотела ничего менять…       — И радио так же звучит, — отметил отец.       Кивнув, Гермиона приняла у родителей плащи и заметила, как мама украдкой вытирает уголок глаза платочком.       За столом, впрочем, обстановка разрядилась — Люциус, сперва сдержанный, всех приободрил. Это он умел… И вот, родители уже смеялись над его шутками. А Гермиона тем временем в мыслях своих молилась, чтобы это счастье не разрушилось с… пробуждением. Ощущение того, что всё происходящее — сон, не покидало её.       Она разглядывала лица родителей, такие же родные, и лишь слегка изменившиеся — отец постройнел, а кожа матери была свежее прежнего, слегка тронутой лёгким загаром. Как же она скучала… Они здесь благодаря Люциусу и его дару убеждения. Но в большей мере по причине его неустанного рвения сделать её, Гермиону, счастливой.       Ему поистине удалось..?       Безусловно, Люциус решил не ограничиваться простым чаем по такому замечательному поводу, и, призвав Шанни, велел тому притащить выдержанное вино для Гермионы и миссис Грейнджер, а также виски — для него с мистером Грейнджером. И, конечно же, поднимал тосты; постепенно к нему присоединились и родители.       — Мистер Малфой, — отец встал. — Мы слышали о вас разное. Понятно, слухами земля полнится. Но когда вы пришли ко мне в кабинет, когда я впервые посмотрел на вас пристально…       — Точнее, ко мне в рот, — с добродушной насмешкой напомнил Люциус, и отец хохотнул.       — Возможно, именно это и сделало меня более благосклонным по отношению к вам… Но сейчас не об этом. Сейчас о вашем отношении к нашей дочери. То, как вы отстаивали её правоту в наших глазах, то, что вы нам показали… Это перевернуло наше восприятие во всех смыслах. Мы бескрайне признательны вам, мистер Малфой. Вы — достойный джентльмен, кто бы что о вас ни говорил в прошлом.       — За мистера Малфоя, — поддержала миссис Грейнджер. — И за Гермиону. Прости нам нашу небрежность, дочка.       Они звонко соединили бокалы, и Гермиона посмотрела на Люциуса: его лицо было умиротворённым, радость пылала в серых радужках, которые сейчас показались почти лиловыми. Ей внезапно захотелось сказать ему, что она тоже признательна безгранично… что она его всё-таки…       Гермиона зажмурилась. Это эмоции и вино. Нужно обо всём поразмыслить… да, необходимо всё расставить по полочкам!       Отец и Люциус ушли в кабинет играть в шахматы, а Гермиона с матерью устроились на диване напротив разожжённого камина, и сперва их разговор вёлся обо всём, кроме мистера Малфоя. О природе, о погоде, о работе… Пока мама не замолкла на полуслове и с полуулыбкой не произнесла:       — Ты такая красивая, дочка. И вся светишься. Не упусти его. Он очень хорош.       — Да, хорош… — пробормотала Гермиона со смущённой полуулыбкой.       — Как вообще так получилось? Служебный роман?       — Нет. Скорее, курортный, — Гермиона усмехнулась. — Я чуть не сбила его, спускаясь со склона, ну и… завертелось. Хотя поначалу он жутко меня раздражал. Вообще не представляла, зачем ему работать да ещё при министерстве, если он и так очень богат. Полагала, разве что, будто он решил увеличить влияние, но в его поведении не было ни намёка на прежние интриги… А затем до меня дошло: он так же, как и я, бежал от одиночества. И все наши стычки были не более, чем попыткой добавить в наше бренное существование немного жизни. Потому что мы уже тогда чувствовали, что похожи.       Воспоминания о днях и ночах в Межеве согрели душу. Кто бы мог подумать, что всё сложится именно так и приведет к тому, что сейчас она дома… вместе с родителями. И с ним. Полгода назад она бы и рассмеялась, и расплакалась, предскажи ей кто-нибудь подобное развитие событий.       — Но он делает тебя счастливой?       — Да.       — Тогда раздумывать не о чем.       — Он старше, и у него уже была семья. Есть взрослый сын.       — Он сам сказал, что волшебники живут дольше, значит, не настолько он старше. А семья… Что ж, это уже зависит от того, чего именно хочешь ты.       — Я просто всё ещё побаиваюсь, что это — его прихоть, и в конечном итоге я окажусь ему ненужной. Наскучу. К тому же, я не самый простой человек.       Это правда. Даже несмотря на то, что он открыто заявил, что любит её, Гермиона ни в чём не могла быть окончательно уверенной. Не позволяла себе…       — Кто тебе это внушил? Если и так, поверь мне, мужчинам нравятся заморочки. Они чувствуют себя чемпионами, когда решают очередную проблему, даже ту, которую сами и создали. Тем более, у него много возможностей. Как и у тебя. Ему не станет с тобой скучно. И тебе с ним. Мы с отцом вообще никогда не даём друг другу скучать.       — Я помню. Знаю.       — Так и не скучайте вдвоём… Да и не делают столько всего лишь из прихоти. Он действительно дорожит тобой.       А ведь мама права. Бернар не стремился примирить её с родителями — ему и так было с ней вполне удобно, впрочем, как и ей с ним. Что уж говорить о Роне… Хотя второй, должно быть, даже не думал об этом, прикрываясь собственным горем. Люциус в свою очередь непростой, характерный, со своими устоями и принципами, но он отходчив и добр к ней. Он идёт на компромиссы. Если так рассудить, то на общем фоне он слишком идеален и однозначно выигрывает. Не может же всё складываться так просто? Должно же быть что-то, что усложнит ситуацию — некий камень преткновения? Или проблема в ней, и она боялась поверить, что способна стать счастливой?       Может, необязательно за очарованием следует разочарование? Может, не нужно мудрствовать лукаво, а, наконец, начать жить и ловить момент? Может, стоит получать удовольствие в полной мере?       И она осознала одну простую истину: она действительно уже счастлива. В этом пространстве и времени она с самыми близкими людьми, и в окно тёплым ветерком стучится май, а душу наполняет предвкушение того, что лучшее впереди.       — Спасибо, мама. Спасибо… — Гермиона взяла мамину ладонь в свои и улыбнулась.

***

      Торжественное открытие праздника по случаю шестой годовщины победы рисковало стать самой запоминающейся частью насыщенной программы вечера. Явившиеся под руку Люциус Малфой и Гермиона Грейнджер вызвали несоизмеримо бурную реакцию, особенно, у журналистов. Даже выход Гарри Поттера не был отмечен такой сутолокой. Колдокамеры тотчас засверкали в их сторону, и вопросы посыпались, смешиваясь в неразборчивый гам. Люциус усмехался в ответ на те реплики, которые сумел разобрать, и всё косил взгляд на свою спутницу.       Она была сногсшибательна в багровом бархатном платье и с колье-паутинкой чёрных бриллиантов, что стекало в довольно глубокое декольте. Люциус даже позавидовал своему вкусу, ведь наряд, после недолгих препирательств, выбрал именно он. Да и сам отставать не стал, всё же разбавив свой иссиня-чёрный образ выбором фрака с пуговицами, инкрустированными рубинами. Безусловно, они были самой яркой и стильной парой, даже несмотря на то, что знаменитая своей экстравагантностью Луна Лавгуд явилась в наряде, переливающемся всеми цветами радуги. Издали он расслышал едкую критику в её адрес, на которую она с потусторонней интонацией откликнулась: «я пришла на праздник победы не для того, чтобы вновь шествовать траурным маршем». Молодец. Жаль, Гермиона не была столь же невозмутима, ведь пальчики её сжимали его предплечье довольно-таки судорожно.       Так что внимание, обращённое на них, было весьма логичным. Люциусу даже не терпелось открыть утреннюю газету и полюбоваться ими со стороны. По правде, он наслаждался произведенным фурором, почти провокацией, ведь теперь они заявили об их отношениях во всеуслышание.       — Это — политический союз? Стоит ли рассчитывать на совместные кампании в будущем? — особенно громко прозвучало на фоне общего балагана.       — Без комментариев, — Люциус, обвив талию Гермионы, улыбнулся в очередной направленный на них объектив.       — Вы положили глаз на «Золотую Девочку», ещё будучи по иную сторону баррикад? — о, а вот и незабвенная Скитер с этими назойливыми нотками в голосе и не менее назойливым прыткопишущим пером. — Неужели запретная страсть заставила вас пересмотреть приоритеты?       Люциус всем телом почувствовал, что Гермиона была готова выцарапать Скитер глаза… или, по крайней мере, вырвать язык. И потому, опередив гнев своей дамы, с наигранной доброжелательностью отчеканил:       — В любом случае, я пересмотрел приоритеты. И, как вы выразились, однажды «положил глаз». Вообще, мы по какому поводу тут, собственно, собрались, леди и джентльмены? — уже громче вопросил он. — Уж точно не обсуждать наши с мисс Грейнджер скромные персоны.        Стоило им вырваться из этой толпы — Гермиона шумно выдохнула и без утайки выругалась. Дальше всё проходило спокойнее: они слушали речи Министра и некоторых членов Ордена Феникса. Гермиона всё елозила на стуле, ведь выступить предстояло и ей — прямиком после Гарри Поттера, который как раз поднялся на сцену и, сопровождаемый овациями, поклонился.       — Всё в порядке, — Люциус сжал её влажную ладошку. — Ты справишься. Всегда справлялась.       Гермиона, глядя в его глаза, совсем не вслушивалась в произносимые бывшим лучшим другом слова. Люциус, сглотнув сладковато вставший поперёк горла ком, моргнул и, сконцентрировавшись, передал ей то, что уже озвучил ранее. Озвучил тогда, когда она, такая хрупкая и трогательная, стояла в лунном свете. Стояла, окружённая флёром тоскливой задумчивости, вероятно, по той причине, что его прошлое в виде Нарциссы напомнило о себе. Он передал ей то, что готов был повторять вслух каждый день:       «Я люблю тебя»       Сперва веки её распахнулись в удивлении, но, когда она осознала, что он применил ментальную магию, уста её расцвели в улыбке. Гермиона погладила его запястье и, услышав собственное имя, поднялась со стула. Люциус, опомнившись, помог ей и проводил к ступенькам, удерживая кончики её пальцев до тех пор, пока она не взошла на первую.       Вернувшись за столик, он выпрямился и всё огибал взглядом её точеный силуэт, и ему казалось, что это не золотистый свет люстр переливался на украшениях и бархате наряда, а что сама Гермиона светилась изнутри. Он не знал, о чём она будет говорить, но уже однозначно был под впечатлением.       — Было сказано уже многое. О всех героях, ныне живущих и уже павших. О тех, кто отчаянно сражался. О любящих детях, родителях, братьях и сёстрах. Моё поколение застало ужасные события войны, будучи детьми, и не мне рассказывать моим сверстникам и их родителям, какие испытания все мы пережили. С какими страхами боролись и какие ошибки исправляли. Какие страдания выносили и как находили цель жить дальше. О прошлом уже многие высказались до меня. Я хочу поговорить о будущем, ведь оно ждёт нас и наших детей, — она перевела дыхание, и Люциус заметил, как напряжённые её плечи расслабились, а голос зазвучал воодушевлённо и звонко, отскочив от стен и затрепетав где-то под сводами потолка. — Конечно, все мы знаем, что природа, в том числе, человеческая, диалектична. Без тьмы нет света, а без войны — мира. Только грани добра и зла, как выяснилось, для многих весьма размыты, и каждый, исходя из опыта предков, из своего собственного опыта, выбирает, что для него добро, а что — зло. И наши дети, попав в те или иные обстоятельства, будут делать такой же выбор. Но, стоит понимать, что истина — всегда одна, какой бы ни была чья-либо правда. Так давайте же не забывать историю, преподнёсшую нам истину, чтобы наши дети не совершали ошибок прошлого, чтобы не повторяли наших и чужих ошибок. Никогда не предавать забвению, через что мы прошли и против чего сражались, чтобы подарить надежду на лучшее будущим поколениям. Чтобы наши потомки, исходя из первостепенных постулатов добра, всем известных, множили именно его, а не зло. Без прошлого нет настоящего. Без настоящего нет будущего. Мы должны уже сейчас, в этот самый миг, вспомнить уроки прошлого, чтобы создать образ будущего. Образ будущего наших детей и их детей, основанный на незыблемом, постоянно умножающемся добре. Мы обязаны хранить этот подарок — эту истину, чтобы история не преподавала трагичных уроков как можно дольше!       Сперва все застыли как бы в ступоре: каждый переваривал эту глубокую речь. Отозвавшуюся в его, Люциуса, душе, как и в душах собравшихся здесь — тем или иным образом. Не популистскую, как у Кингсли, не слезливую, как у того же Поттера, не пропитанную меланхоличной ностальгией, как у многих орденовцев, включая Минерву МакГонагалл, а… настоящую. Справедливую. Без самоувещеваний, что всё вечно будет хорошо само по себе. Указывающую на то, что ради этого «хорошо» нужно трудиться всем вместе и каждому по отдельности.       Весь зал взорвался аплодисментами столь оглушительными, что хотелось зажать уши. Гермиона, смахнув слезу, поклонилась и выпорхнула со сцены — почти в объятия Люциуса, успевшего к ней подбежать.       И после всего его девочка была осаждена уже не только журналистами, а многими высокопоставленными гостями, включая Премьер-министра магглов. Люциус, тоже отвлекшийся на разговоры с коллегами, всё же не упускал её из вида. И безумно, умопомрачительно гордился ею. Этим вечером Министр Магии бледный вид имел на фоне Гермионы Грейнджер, и сам это прекрасно понимал, а потому быстро откланялся, занявшись делами иного характера — он заприметил прибывшую на торжество Аманду и теперь не отходил от неё ни на шаг.       Но вот на фуршете началось самое интересное.       К Гермионе — его Гермионе! — приволоклось это рыжее недоразумение, именуемое Рональдом Уизли, по всей видимости, преисполненное явным намерением потанцевать. И, несомненно, получившее отказ. Проводив Уизли мысленным ругательством, Люциус подошёл к Гермионе, вручил фужер игристого и перекинулся парой фраз. К сожалению, повальсировать они не успели, потому что каждый из них вновь оказался нарасхват…       Но стоило рыжему недоразумению, притом в явном подпитии, прикатиться к Гермионе — его Гермионе, уже изрядно покрасневшей от негодования! — во второй раз, к тому же, начать, активно жестикулируя, ей что-то толковать, Люциус оборвал главу Отдела международного магического сотрудничества на полуслове и, извинившись, бодро зашагал в эпицентр разворачивающейся трагикомедии.       О, он уже всё разузнал у Драко, хотя тот сперва хранил упрямое молчание. И, выслушав неохотное повествование сына, даже ничуть не разгневался на Гермиону, потому что её мотивы скрывать от самого Люциуса это корявое расставание с Уизли были ясны. Но Малфой не мог не признать, что мальчишка поступил с ней неправильно, некрасиво, одним словом — весьма бездушно. Пускай Люциус отчасти благодарен ему за этот разрыв… Хотя вряд ли Гермиона, в конце концов, умудрилась бы с ним ужиться. Тем не менее, испытал Малфой и укол злобы, потому что из-за Уизли Гермиона до сих пор относится к проявлению чувств с недоверием и даже опаской. По крайней мере, относилась…       — Ты хоть понимаешь, чьи Фаберже ты полируешь?! — уловил Люциус выпад Уизли и в лёгком изумлении повёл бровью.       Надо же, какие аллегории…       — С причмокиванием небось!       Так… а вот это уже лишнее.       — Ага. И до блеска! — огрызнулась Гермиона и, наконец, перевела метающий молнии взор на подошедшего к ним сбоку Люциуса.       — Ну-ну, мисс Грейнджер, не серчайте, — он перехватил трость и, уперевшись набалдашником в плечо Уизли, вынудил его дистанцироваться от Гермионы. — Видите, миледи, какими познаниями в искусстве обладает ваш собеседник. Или у мистера Уизли уже имеется определённый опыт в полировке Фаберже? Один мой знакомый обладает целой коллекцией. Возможно, мистер Уизли поможет придать ей небывалое сияние?       Мальчишка, совершенно растерявшись, весь пошёл алым цветом, а Гермиона приложила ладонь ко рту, сдерживая смех.       — Позвольте я ангажирую вас, мисс Грейнджер, — он, зачаровав трость так, чтобы она парила возле него, протянул Гермионе раскрытую ладонь.       — Позволяю.       Галантно обхватив её талию, Люциус увлёк Гермиону поближе к танцующим. Жар её кожи ощущался сквозь слои ткани, и Малфой с трудом сдерживался, чтобы не нарушить приличия, вжав мисс Грейнджер в себя. Боги, как же она чудесна, и одно только осознание, что они вместе, напрочь сводило с ума. А вот Гермиона, меж тем, поджимала губы и цеплялась ноготками за его плечо. Чёртов Уизли всё же вывел её из себя. Если его выходки испортят им с Гермионой вечер — Люциус превратит нахала в яйцо Фаберже и подарит тому самому коллекционеру!       — Не бери в голову, — склонившись к её уху, прошептал он. — Мальчишка просто сообразил, кого по своей глупости безвозвратно потерял, вот и бесится.       — А ты всё уже знаешь… — фыркнула она.       — Что знаю?       — Не притворяйся. Вокруг меня вертелась дюжина фонтанирующих комплиментами мужчин, но среагировал ты на Рона. Дважды.       — Что ж… Ты права. Не буду утаивать. Но я не позволю, чтобы он воскресил воспоминания о боли, которую вынудил тебя пережить.       — Я прибью Драко, — пробормотала Гермиона.       — Ну к чему же так радикально?       — Я шучу. И… — она замялась. — Никакой боли, Люциус. Ты уничтожил её.       Мерлин, это именно то, что Люциус жаждал услышать, ведь искоренял он эту боль в ней долго… Искал, как ни банально, ключ к её сердцу. Получается, нашёл..?       — Так ты не злишься, что я допросил Драко?       Вдруг она вся стала как бы загадочной и усмехнулась на одну сторону, сверкнув своими невообразимыми глазами. Он пропал. В это мгновение, среди пестрящих нарядов, среди стука каблуков под исполняемые композиции, он только и думал, что о ней. Видел только её. Слышал только её. Только она и существовала.       — Ох, Люциус, ты слишком прекрасен, чтобы я злилась на тебя… Но не стоит так смотреть на меня, — теперь её губы невесомо коснулись открытого местечка его шеи, и он едва ли не зарычал от хлынувшего обжигающей волной вожделения. — Иначе я не устою, и тебе придётся держать меня крепче.       Ну всё. Сама напросилась. К дракклу этот ненужный банкет — они однозначно нуждаются в своём личном празднике.       — Ты ведь также не станешь злиться, если я предложу сбежать? — выговорил он почти в её губы.       — Куда? — её дыхание ответно опалило его.       — Туда, где я смогу поцеловать тебя. Потому что я очень хочу этого прямо сейчас.       Исчезнуть им удалось быстрее и намного менее заметно, чем появиться, что не могло не радовать. А всё же чудилось, что лифт чересчур медленный — впрочем, это было неважно, потому что Люциус упивался её устами всё неистовей по мере преодоления этажей. Коридоры, наполненные лишь гулкой полутьмой, показались бесконечными. Гермиона бежала впереди него, оборачивалась и смеялась, и каблучки её практически не касались паркета. Она летела. Волосы её растрепались, и тусклый свет ложился на них медным ореолом, и Люциус готов был поклясться, что этот миг запечатлеется в его памяти навеки…