XIX. Инициации. Инсинуации?

      Пятно от кофе расползалось по хлопку рубашки Люциуса — он, оказывается, подносил чашку к губам, когда эти слова сорвались с её уст, вырвались из её груди… Рука его дрогнула, напиток пролился, но он даже не зашипел. Гермиона же, ахнув, тотчас схватила со столика тканевую салфетку и принялась тереть его рубашку.       Она желала облить Бернара, а ненароком облила Люциуса. Вот и вселенская справедливость!       — Прости, прости…        Перехватив её запястье, Люциус остановил её и пристально заглянул в глаза. Гермиона молча и растерянно следила за каждым его действием: как он разгибает по очереди её пальцы, как откладывает салфетку обратно на стол и как обхватывает её лицо ладонями.       — Ты это сказала, чтобы я, наконец, перестал капризничать и портить тебе настроение? — серьёзно спросил он.       — Что? — она удивлённо подняла брови. — Нет, конечно, нет. Капризничай сколько хочешь — это никак не портит мне настроение. Просто я посмотрела на тебя и…       Договорить он ей не дал, наклонившись и прижавшись своими губами к её, задержав этот лёгкий поцелуй на несколько секунд.        — Я обожаю автогонки, — прошептал он и улыбнулся.          А всё-таки больше всего Люциус обожал танцевать, потому что, стоило им вернуться на виллу, он поставил пластинку и вывел Гермиону на балкон, где ласково обхватил её талию и, прижав к себе, прислонившись своей скулой к её виску, увлёк в плавный танец. Из комнаты, минуя распахнутые стеклянные двери, играя развевающимся полупрозрачным тюлем, лилась неторопливо-чарующая босанова. Мелодия смешивалась с шуршащим прибоем, с шелестом листьев пальм, и Гермионе казалось, что на свете осталось только это море, рябью отражающее бездонное закатное небо, персиково-розовое, но медленно перетекающее в виноградно-фиолетовое. Осталась только эта песня, мягкая, как облака, пушистыми корабликами собравшиеся вокруг раскалённого диска заходящего солнца. Остался только Люциус, который согревал её сильнее, чем этот бархатный вечер. Остались только они.        Она не хотела уезжать. Не хотела думать о работе, о лондонских дождях, особенно — о Бернаре с его компроматами...       Но уехать придётся, потому за ужином, попивая вместе с Люциусом холодное вино, она решила, что подумает обо всём завтра, а пока она хотела как можно сильнее вкусить всю сладостность момента, чтобы изысканно-золотистый привкус этого чудесного отпуска задержался в её сознании как можно дольше…       Утром Люциус уговаривал её отправиться с ним в Мэнор, и Гермиона с радостью согласилась бы, если бы в уме её не засело вчерашнее появление Бернара. Почему же де Арели так важно избежать обстоятельств, ставящих её, как он выразился, под удар? Что такого страшного успел натворить Люциус, о чём она не знает? Или что натворил в прошлом? Могло раскрыться то, что не дошло до суда, или же то, на что суд вовсе закрыл глаза? Учитывая вёрткость Люциуса — вполне вероятно.       Но что бы там ни было — Гермиона знает Люциуса. Знает его настоящего. Любит. И не перестанет любить, что бы ни поведал ей Бернар.        В любом случае, нужно быть во всеоружии. И она была — попрощавшись с Люциусом в Министерстве, Гермиона отправилась домой и сразу поспешила в кабинет. За окном уже ждал недовольный филин, который цапнул её, стоило отвязать от его лапки послание. Рыкнув было на птицу, Гермиона всё же смилостивилась и угостила его печеньем.       Бернар уже прибыл в Лондон и оповестил, что будет ждать её после обеда в «Савое». Когда Гермиона задумалась об отельном номере в качестве места встречи — её передёрнуло, но она быстро успокоила себя. Ведь тон их встречи будет предполагать конфиденциальность — ввиду того, что, опять же, исходя из его слов, на руках у него некие бумаги. В шумном зале ресторана тяжеловато всё это обсуждать.        До встречи оставалось три часа, и Гермиона, нацепившая на себя водолазку и брюки, расхаживала по дому, как неприкаянная, в тщетных попытках чем-то себя занять. Жаль, что родители уехали прямо перед её отпуском: прознав о том, что Люциус пригласил Гермиону на Лигурийское побережье, они решили уладить несколько вопросов в Австралии и пообещали капитально подумать о возвращении в Британию.        В конце концов, она засела за бумаги по работе, каждую из которых успела изучить перед отдыхом, но всё же…        Роскошь «Савоя», преисполненная густыми и тёмными красками, почудилась Гермионе холодной. У портье она уточнила, где сейчас может находится господин де Арели, и тот услужливо проводил её в бар. Бернар обнаружился сразу — он сидел за стойкой и потягивал бурбон. Сдержанно поздоровавшись, Гермиона предложила перейти к сути дела, сходу пресекая его попытки завязать отвлечённую беседу.        Они поднялись в номер — разумеется, один из лучших в этом отеле. Там Бернар устроился из массивным столом и, закинув ногу на ногу, безмолвно разглядывал её лицо, тем самым жутко раздражая.        — Ты изменилась.        — Вряд ли, — она непринуждённо откинулась в кресле и нетерпеливо постучала пальцами по атласному подлокотнику.       — Это так. Когда я увидел тебя в казино — я решил, что обознался. Ты сияла. Я, кстати, был не одинок в своём стремлении рассматривать тебя, словно один из шедевров Челлини.        Вот умеет же на уши присесть, засранец! Неужели однажды она купилась? Хотя… тогда ей это было нужно.       — Благодарю за комплимент. Но отбрось эту патетику, Бернар, она здесь ни к чему. Ты хотел поговорить о мистере Малфое.       — Думаю, он рад, что смог заполучить тебя. И, скорее всего, многое для тебя сделал, раз ты стала ещё прекраснее.        — Сделал. Но…       — Ты любишь его, — перебил Бернар, и Гермиона хотела было вновь высказать нечто в качестве возмущения, но он продолжил: — Я же не сумел сделать так, чтобы ты полюбила меня.        — Я искренне благодарна тебе за то, что в тяжёлый момент ты помог мне обрести уверенность в себе. Однако ты женат. Это трудно — всей душой любить того, кто уже принадлежит другой.        — Дело не только в моей жене. Ты ведь прекрасно посвящена во многие нюансы. Так что тут не имеет большого значения душа или факт принадлежности, — он достал из внутреннего кармана портсигар. — Тебя нельзя купить — Малфой понял это быстро, окунув тебя в нарочито-интеллектуальную среду.       — Так ты пытался купить меня теми побрякушками? — язвительно уточнила она.        — Я наивно полагал, что, подобно большинству женщин, ты любишь украшения. Хотел сделать приятное.       — Давно пора было вернуть тебе то, что ты подарил. К тому же, я всё равно не питаю к ним огромной страсти.       — Точно. И я не про «вернуть». Оставь, — он махнул рукой, пресекая её попытки вставить слово, а затем закурил. — Я про отсутствие страсти. Я понял это, когда было уже слишком поздно. И, по всей видимости, плохо тебя понимал. Малфой же сделал ставку на знания — этим он и выиграл.       — Потому что сам стремится к знанию.        — Я тебя умоляю, — он коротко рассмеялся, выпустив сизый клуб дыма. — Малфой — сибарит, впрочем, как и многие люди его сорта. Как, признаться, отчасти и я. Знания ему нужны для того, чтобы блистать в скучающем богатом обществе, вести праздные беседы и, главное, интриговать женщин, напуская таинственности.       Резко вдохнув, Гермиона готова была оспорить каждый его довод, но почему-то замолчала. В чём-то Бернар был прав. Люциус — кладезь, но свои знания он использовал… в большей степени для того, чтобы развлечь её, Гермиону. Она неоднократно была свидетелем демонстрации его мастерства в чарах — в первый раз её сразило это в Межеве, после Рождественской ночи — той самой, когда они впервые поцеловались. Потом он активно соблазнял её. Далее — все путешествия, где он проводил феерические по объёмам интересных фактов экскурсии… Это и именно это разжигало в ней невиданную страсть, и ей нравилось, что рядом с ней находится мужчина, который не просто организовал путешествие, во время коего водил её по пресловутым ресторанам, но мужчина, который по пути в ресторан просвещал её историями окружающих их достопримечательностей.       До поры до времени мужчины привлекали её исключительно с физической точки зрения — после Рона, который был и симпатичным парнем, и, несмотря ни на что, по-наивному добрым малым. Бернар, в свою очередь, стал виднее и ярче любых её привязанностей, но и от него Гермиона никогда не ждала глубоких познаний в истории, искусстве или магии, а потому страсть к нему всегда была умеренной. Но вот Люциус… Он буквально выбивал почву из-под её ног невероятным сочетанием интеллекта, силы, внешности и благородства. А теперь де Арели сидит и пытается убедить её, что мотивы Люциуса якобы были лишены того самого благородства?       — Я не понимаю, — отстранённо наблюдая, как тлеет сигарета, зажатая меж его пальцами, протянула она. — Ты считаешь, что он развлекает, в первую очередь, себя, а не меня? Ну, раз ему требуется блистать интеллектом, чтобы интриговать женщин в лице меня?       — Именно. Ты не осознаёшь, что он занимается самолюбованием?        — Я не намерена продолжать беседу в том же русле! — она вскочила с кресла, и Бернар спокойным жестом велел ей сесть, но она и не думала слушаться. — Он убрал мой шрам, он… Он вернул мне родителей! Никто и палец о палец не ударил, чтобы сделать хоть что-то из этого! Кроме него!       — Зачем ему было это делать, как не от желания завоевать тебя?       — Именно. И ему удалось.       — Но вот к чему ему это?        — Потому что он любит меня, разве это не очевидно? По-настоящему любит.        Усмехнувшись на одну сторону, де Арели затушил сигарету в хрустальной пепельнице.       — И он внезапно полюбил тебя прямиком перед твоим новым назначением, м? Ты сама несколько раз мне жаловалась, что он тебе покоя не даёт, устраивая сцены, а тут — внезапно — заинтересовался тобой. Искренне заинтересовался, не имея никаких шкурных интересов?        Не посвящать же его во все подробности переломного момента их с Люциусом взаимоотношений, после которого они как раз и поменяли курс? Того момента, когда она плакала, слушая, как он декламирует то пронзительное стихотворение? Как дрожала, рассказывая о своих родителях, и как потом помогала ему наладить отношения с сыном… И отчего она до сих пор говорит с ним о её романе с Люциусом?! Намёк Бернара был прозрачен — он ещё тогда, когда она поставила жирную точку в их общении, толковал что-то о том, какой Люциус прекрасный актёр и как он жаждет власти путём манипуляций…        «Твоими руками «лепить» Бруствера», — выразился тогда Бернар, и Гермиона нахмурилась.       Министр действительно ценит её, и присутствовало зерно истины в том, что тот готовит её, Гермиону, в качестве преемницы. И если в прошлом она действительно считала, что Малфой жаждет повсеместного влияния, то сейчас она уверенно заявила бы: он уже доказал обратное. Хотя однажды, ещё до начала всего, после очередной перебранки, она в моменте словила мысль о том, что он способен сменить гнев на милость, навязаться к ней в друзья и педалировать свои интересы, пользуясь её благосклонностью и положением… В уме возник лёгкий диссонанс.         — Я интересна ему и ничего более, — она уселась в кресло и сложила руки на груди.        — Возможно. Но вспомни, кем он являлся раньше. Как он влиял на процессы. Но тогда у него не было необходимости в официальном трудоустройстве, потому что у власти были те, кто хорошо понимает язык денег. Сейчас у власти те, кто говорит на языке идей. Он стал лоббистом исключительно благодаря тому, что крайне ловко прикинулся, будто язык идей после всего стал для него единственным верным. Бруствер крайне неосмотрительно поверил ему. Впрочем, как и ты.        — Бред. Люциус Малфой переосмыслил свои ошибки. И очень давно. А Бруствер поступил грамотно, приблизив его к себе, потому что многие чистокровные семьи, так или иначе, относились с опаской к новым устоям. Малфой — слишком громкая фамилия, потому логично, что выбор пал на него. Чистокровным, ранее следовавшим по схожему с ним пути, было важно увидеть, что никто не собирается их в чём-либо ограничивать, если они будут жить по новым законам.       — Новым законам, — хохотнул Бернар. — По-моему, в твои планы как раз входила задумка об искоренении законов, которые по сей защищают только чистокровных магов?        — Я тогда не служила в соответствующем отделе…       — Но теперь-то ты «служишь». И как обстоят дела с проектом? — с усмешкой полюбопытствовал он.        — Сейчас не об этом, — Гермиона качнула головой.       — Да. Ты уже попала под его влияние… Но будет лучше, если ты посмотришь на вещи здраво. Сегодня он — тот, кого ты любишь и считаешь непогрешимым. Завтра ты станешь правой рукой Министра магии, и каждый законопроект будет проходить через твой вердикт. Люциус же станет шептать тебе, что нужно, а что — нет. Затем ты станешь Министром, и кто же будет рядом? Люциус. Ты сама не заметишь, как вычеркнешь всё, что ему невыгодно. Сама не заметишь, как будешь делать всё для него и в угоду его чистокровным друзьям.       — У него толком нет друзей.       — М? А те русские, которые кутили с вами? Думаешь, это — не чистокровные волшебники? И думаешь, что они дружат с Малфоем, потому что он такой весь из себя замечательный британец? А он — с ними, потому что они цитируют классику и вообще весёлые ребята?        — Я как-то об этом не задумывалась… — Гермиона растерянно потёрла лоб. — Но они же ни слова не произнесли о моём… происхождении. Такое ощущение, что им плевать.       — Нет, не плевать. Потому что есть тенденция. Первая война была между чистокровными магами. Вторая война была, в основном, между полукровными магами, за которыми стояли чистокровные. Третья война будет между магглорождёнными, потому что магглорождённые становятся новой элитой власти. Однако финансы, соответственно, реальная власть всегда за чистокровными. Только следующая война будет гораздо масштабнее, чем предыдущие. Вольдеморт не зря пытался укрепить влияние, истребляя нечистокровных. В его планы не входила третья война. Но теперь его нет. В свою очередь, Люциус прекрасно понимает, что третий раунд отнюдь не иллюзорен. И другие чистокровные тоже это осознают, а потому уже выстраивают определённые завязки, чтобы было чем и кем воевать в будущем.       — Ты ушёл в какие-то абстракции, — напряжённо выговорила Гермиона. — Я уверена, что никто сейчас и думать не может о войне.        — Могут. И думают. Как ни прискорбно. Потому что она коснётся не только вашего острова. И, имея в своих руках магглорождённого Министра Магии, Люциус слишком много выигрывает.        Взяв волшебную палочку, Бернар призвал кожаный дипломат из соседней комнаты. Достав оттуда какие-то бумаги, он передал их Гермионе. Ещё сильнее хмурясь, она принялась изучать их…       Там не упоминалось практически ничего из того, что обсуждалось в суде. Зато там было много информации о вербовке аристократии, в том числе — маггловской. Вербовка, в основном, касалась представителей Европейских стран: их агитировали финансировать дела Вольдеморта на договорной основе. Несколько таких договоров были приложены.       — Он и меня пытался склонить в эту сторону, — обозначил Бернар.       — Но это было до исчезновения Вольдеморта. Соответственно, уже не имеет юридической силы.       — Но может возыметь. Недавно он был в Брюсселе по вопросам экономического сотрудничества. Как ты помнишь. Там он пытался выманить оригиналы этих договоров у некоторых моих приятелей.        — Поздновато, не считаешь?       — Никак нет. Он почувствовал, что его план по достижению власти осуществим.       — И как же?       — Ты, — де Арели смерил её выразительным взглядом, тем самым заставив поёжиться. — И лишний компромат ему не нужен. Не нужно, чтобы ты видела это. Не нужно, чтобы появлялся лишний повод для пересмотра его дела.       — Но что всплыло?       — А вот тут наша беседа коснётся русских товарищей. Он помогал выводить их деньги в офшор не только через фирмы-однодневки, но и через купленных банкиров. Для официального лица это втройне незаконно; это может быть расценено как вмешательство в экономику других государств. Но есть и ещё кое-что, чем он не брезгует заниматься через своего дальнего родственника…       Обмены валют. Скупка в мире магглов серебра, обмен его на сикли в Гринготтсе, затем обмен сиклей на галлеоны по курсу, после… Обмен полученного золота в мире магглов на серебро. Как итог — выгода пятикратна. И это не напрямую, а через мистера Майлджа. Майлдж. Точно. Тот самый белёсый интеллигент в очках, который глядел на неё с восхищением на праздновании Дня Рождения Люциуса… Дальний родственник. Но именно Люциус проворачивает сногсшибательные конвертации и обмены… Получая при этом баснословную прибыль. И даже когда курс сикля невыгоден — он проводит более прямые конвертации галлеонов в золото и обратно. Галлеон — это золото, он недооценён по маггловским меркам, потому один галлеон таким образом порождает два. У Гермионы голова пошла кругом от цифр…        — Из-за его алчности… — начал Бернар.       — Что ты от меня хочешь? — устало прервала его Гермиона. — Чтобы я доложила всё Министру? Чтобы Малфоя посадили?        — Нет. Ты же не пойдёшь на это по очевидным причинам, — он криво усмехнулся. — Тебе всего лишь нужно сделать так, чтобы Люциус добровольно ушёл из Министерства.        — И почему же я должна это делать? — она сложила руки на груди.        — Ты считаешь нормальным то, что такой человек находится при должности?        И пускай Гермиона не сочла поступки Люциуса достойными похвалы, но теперь она железобетонно убедилась, что Бернар точит на Люциуса зуб. По какой причине? Ревность? Или крылось что-то, намного более глубокое?        — Да и ты сможешь заниматься политикой непредвзято, без посторонних мнений, — как бы невзначай добавил он.        — Но я всё ещё не собираюсь уходить от него. Следовательно, если Люциус такой злодей, каким ты его описываешь, он продолжит начатое в «домашних условиях».       — Боюсь, что нет. Потому что ты уйдёшь от него.       — Это ты так хочешь?       — Нет, ты сама захочешь. Если тебе удастся убрать его из Министерства — а тебе удастся — он очень скоро откроет истинное лицо и тебе опротивеет. При ином раскладе ты откажешься под ударом, ибо я намерен обнародовать всё, что показал тебе.       — Не смей, — Гермиона почувствовала, как побелела.       — Я всего лишь ускорю процесс, — де Арели пожал плечами. — Поверь, я просто желаю тебе добра. А везение таких, как Малфой, даже несмотря на то, что тот безумно талантливый лицедей, рано или поздно заканчивается.        — Что ещё я должна сделать, чтобы ты передал мне этот компромат?        — Умная девочка. Мои условия: убрать Малфоя из Министерства, свести контакты с ним до минимума и… — он обвёл её липким взглядом. — Одна ночь. Со мной.        Захлебнувшись от возмущения, Гермиона хотела послать его ко всем чертям, но из горла её вырвалось лишь нечто нечленораздельное, отдалённо схожее с упоминанием причиндала Мерлина с указанием, что именно Бернар должен с ним сделать.        — Тогда, когда будешь готова, — заключил он словно бы успокаивающе. — Извини, но я не могу себе в этом отказать.       — А я могу.       — Тогда компромат окажется у тех людей, в силах которых упечь Малфоя в Азкабан без суда и следствия. К тому же, всё-таки прислушайся ко мне: он покажет свою натуру, и ты сама захочешь сбежать от него. Я пытаюсь лишь сделать этот этап как можно более безболезненным для тебя. Я знаю его, очень давно знаю…        Стоит ли пересказывать эту беседу Люциусу? Но он убьёт Бернара, точно убьёт, и тогда его наверняка упекут за решетку. К тому же, Гермиона вдруг снова начала колебаться: а если Бернар прав насчёт намерений Люциуса по отношению к ней? Быть может, это действительно чётко продуманный спектакль? Быть может, то, что она столь долго металась и избегала чувств, и есть та самая интуиция, которая, как бы покалывая, монотонно твердит: тут что-то не то. Не то… В любом случае, как бы то ни было, она разберётся с этим. Пока чёткий план у Гермионы отсутствовал, тем не менее, нужно решать проблемы по мере их поступления. Сейчас необходимо обезопасить Люциуса. И как бы ей ни было горько, она отчеканила:       — Если я соглашусь со всеми твоими условиями, ты готов дать нерушимую клятву, что уничтожишь все оригиналы и копии? Что и его свобода, и его жизнь не встанут под угрозу?        — Готов. Но сперва убери его из Министерства. А после встретимся.       Сжав челюсти, Гермиона кивнула и поднялась. Он верно расценил это как знак того, что встреча их завершена, а потому проводил до двери. Уже положив ладонь на ручку, Гермиона оглянулась. Он стоял, чуть склонив голову и убрав руки в карманы, и на его лице не было и тени улыбки — он был сосредоточен. Густые ресницы сильно оттеняли его глаза в полумраке, и потому радужки его светились каким-то потусторонним голубым огнём. Внутренне поёжившись, Гермиона отвернулась.        — До свидания, — чётко отчеканила Гермиона.        Поспешив прочь из этого отеля, подальше от Бернара и долой от отголосков их беседы, всё ещё звучащих в сознании, она выскочила навстречу сияющему предзакатному солнцу. Как странно — вроде ничего не произошло, вроде погода чудесная, а в душе образовалась невиданная тяжесть. Гермиона задохнулась от мелькающих пред мысленным взором строчек, складывающихся в неопровержимые доказательства, что Люциус вовсе не такой альтруист, каким хочет казаться.       На негнущихся ногах Гермиона дошла до круглого сквера напротив отеля и, рухнув на скамейку, уронила лицо в ладони. Душистый шелест листьев и медовое чириканье птиц немного вытянули её из вязкой трясины размышлений, так что она, ещё немного посидев, решила пройтись…       Услышанные подробности остро напомнили о том, чем Люциус раньше промышлял, но что предали забвению. Не так давно Гермиона самолично рассуждала: историю нельзя забывать…        А его финансовые махинации — эта безумная арбитражная игра — могли взорвать рынок. Могли надуть настолько огромный пузырь, который, лопнув, утопил бы всех. И он продолжает это делать. Куда же подевался её аналитический разум и бдительность? Она прыгнула в этот омут, именуемый Люциусом Малфоем, с головой, откинув всё и вся, наслаждалась невиданными возможностями… Сибаритствовала. Где же её рвение к справедливости?        Неужели пустой блеск всех этих драгоценностей, которыми украшал её Люциус, окончательно ослепил её? Бернар дарил ей схожие подарки, — пускай и не такие изысканные, — но душу её это не тревожило. Зато, получая очередную цацку от Малфоя, Гермиона радовалась, маленькой девочке подобно. Бернар прав: Люциус сперва сыграл на её тяге к знаниям, и потому впоследствии ей нравилось всё, что он делает. Что, если де Арели прав также в том, что Люциус филигранно заманил её в свои сети, лишь бы воспользоваться её будущим влиянием, при этом неся минимальные финансовые убытки? Убытки в виде подарков, дабы любоваться ею, как красивой куколкой, тем самым любуясь самим собой… Коли это так, то Гермиона сойдёт с ума…       Мерлин… Ещё вчера всё было так просто и так волшебно. Так замечательно от осознания того, что её любят. Что она любит в ответ. И она ведь всей сущностью своей поверила: да, Люциус Малфой — это тот человек. Её человек.        Но Бернар де Арели пытался уверить, что Люциус Малфой — злой человек.        Но всё же… если Бернар искажает факты? Если всё не настолько плохо? Стоит ли обсуждать это с Люциусом или необходимо выдержать паузу? Да, пожалуй, лучше во всём разобраться, и пара идей уже возникла в голове.       Гермиона распахнула глаза и обнаружила, что стоит на оживлённой Кингсуэй средь равнодушных прохожих и пролетающих мимо автомобилей.        Вернувшись домой, она смыла с себя этот день и легла спать до полного захода солнца. Ей снился Люциус. Во сне она не могла надышаться его ароматом, а он над ней насмехался.        Проснулась она со слипшимися от слёз ресницами…

***

      Возвращаться на работу после столь восхитительного отдыха не было трудно по одной простой причине. Гермиона. По возвращению в Лондон она как-то подозрительно быстро ускользнула от него, сославшись на кучу неподготовленных документов. При этом вела она себя так же, как в тот вечер в казино. Ситуация настораживала, но Люциус решил не вмешиваться и не выводить её на конфликт — сама рано или поздно признается, в чём дело. Лучше, конечно, рано.        К тому же, он был воодушевлён. Она сказала, что любит его, и Люциус нежданно для самого себя поплыл, как зелёный юнец. И почувствовал: да, она действительно любит его.       Тем замечательнее стало, что созданное по его эскизу кольцо было доставлено ранним утром. Переплетающееся ветвями жёлтое и белое золото, усыпанное мелкими бриллиантами… Венчалось это всё рубином — Люциус зачаровал его, чтобы внутри него горело пламя. Чары эти были выбраны неспроста: огонь, извивающийся и подсвечивающий драгоценные грани, будет как бы «сжигать» болезни и беречь от сглаза.       А потому Малфой не мог дождаться Гермиону в атриуме, где они всегда встречались до и после работы… Сегодня, конечно, он вряд ли будет делать ей определённое предложение, однако, чем Демиург не шутит… Да и сама мысль о том, что кольцо у него в кармане, сильно согревала душу.       Расхаживающий туда-обратно, он в нетерпении жевал изнутри щёки. Люциус не мог дождаться момента, когда увидит её. И не дождался спустя десять минут после начала дня, двадцать… тридцать.       Признаться, он даже несколько растерялся. Она заболела? Попала в беду? Проспала?        Поникнув, он отправился в свой кабинет и, не став традиционно обмениваться шутками с мадам О’Доневилл, захлопнул дверь. Лишь попросил, чтобы Кэрис уточнила, присутствует ли мисс Грейнджер в Министерстве. Ответ поступил спустя четверть часа и был положительным. Тем удивительнее казалось её молчание…       Поставив пластинку, он с неохотой принялся выполнять свои обязанности, постоянно одёргивая себя, чтобы не наведаться к Гермионе. Дел было невпроворот — он ведь и думать забыл о работе, стоило Кингсли одобрить запрашиваемый отпуск.        Пять пластинок спустя Гермиона так и не объявилась, хотя он всё-таки отправил ей послание. Со вздохом потерев переносицу, Люциус пошёл на обед в кафетерий, надеясь встретить мисс Грейнджер там. Не проглотив ни кусочка, он просидел там весь перерыв, постоянно сверяясь с часами. Она так и не появилась.       Он, разозлившись, хотел было направить Патронус. Или кричалку. Или всё вместе. Но желание увидеть её и «допросить» лично всё пересилило.       Она была в своём кабинете: сидела за тяжёлым столом тёмного дерева, буквально зарывшаяся в бумаги. Но вот Гермиона вскинула голову, и он поразился, насколько она бледна, насколько темны круги под заплаканными глазами. Сердце упало, и Люциус незамедлительно оказался рядом. Опустившись перед ней, он внимательно вгляделся в её лицо.       — Что с тобой? — он перехватил её безвольно упавшую на колени ладонь.       — Ничего, — она сморгнула пелену, и взор её стал осмысленным.        — Я чем-то тебя обидел? Надоел? — спросил он, но она мотнула головой в отрицании. — Кто-то другой тебя обидел?       — Нет, — она медленно вытащила свою ладошку из-под его. — Я просто… не понимаю, зачем нам всё это.       — Что именно? — он, уже будучи напряженно-хмурым после её отстранения, нахмурился ещё больше.       — Это. Министерство.        Боги, а он уж было перепугался! Всего лишь кризис возвращения на работу после dolce far niente!       — Ты прекрасно со всем справляешься, — успокаивающе произнёс Люциус. — И ты действительно можешь сделать всё, что пожелаешь.        — Всё? Но я не знаю, чего я хочу, — с какой-то кривой и грустной усмешкой выговорила она. — Я запуталась.       — Ты можешь всё, — твёрдо повторил он. — Ты можешь бросить должность, если тебе надоело. Ты можешь делать всё, что захочешь, Гермиона. Заняться наукой, написать книгу, стать Магистром, или остаться при Министерстве и стать Министром!       При последних словах её словно бы слегка передёрнуло.        — А чего хочешь ты, Люциус?        — Я хочу, чтобы ты была счастлива.        Он уже ни черта не понимал. То, что у Гермионы возникли какие-то сомнения и метания по работе — это понятно. Всегда тяжело входить в колею после отдыха. К тому же, она в полной мере ощущала возложенную на неё ответственность. В принципе, он уже предложил несколько вариантов решения её проблемы. Однако Гермиона была отстранённой и вдруг промолвила:        — А что ты готов для этого сделать?        — Всё.        — Даже покинуть свой пост? — уточнила Гермиона с какой-то странной интонацией и отвела взгляд.       — Не знаю, какой в этом смысл… и зачем тебе это, но, в общем-то, я не держусь за Министерство. Не знаю, чем мне заняться дальше, но…       — Заняться наукой, написать книгу, стать Магистром, или остаться при Министерстве и стать Министром… — глухо процитировала она его слова.       — Министром? Брось. Из тебя получится намного лучший государственный деятель, чем из меня. Да и не нужно мне это, — он вновь попытался поймать её ладонь, но она сжала её в кулак. — Гермиона. Ты можешь просто объяснить, что с тобой случилось?        — Ничего. Мне просто нужно подумать.        — О чём?        — О тебе. О себе. Обо всём.       Едва не выругавшись, он вскочил на ноги и даже прихлопнул себя по бёдрам из-за негодования. Снова она замкнулась! Да что ж такое?! Сколько ещё раз ему нужно упасть перед ней ниц, чтобы она, наконец, поняла, что беспокоиться не о чем, и что он никуда от неё не денется! Что за фантастическое в своей алогичности ребячество?! Он предполагал, что с ней будет нелегко, но не настолько же! Почему-то раньше он наивно верил, что в отношениях принято разговаривать! Её неуместная шифровка порядком вывела Люциуса из себя. Да что уж скрывать — взбесила! Ведь он из кожи вон лез — лишь бы ничем её не обидеть!        — Ну, думай. Сообщишь мне о своём вердикте. Или о приговоре. Можно совиной почтой, — процедил он и направился к двери.        — Верно… Пока приостановим наше личное общение, — вдогонку проговорила она. — До выяснения обстоятельств.       Остолбенев, Люциус воззрился на неё, не в силах подобрать слова, чтобы описать степень своего потрясения.        — Каких, на хрен, обстоятельств? — низко, едва слышно, но оттого ещё более внушительно проговорил он.        На лице её, на милом, любимом лице, не отразилось ничего, кроме ошеломляющего безразличия. Оно было пустым. Пугающе пустым.       — Я расскажу тебе позднее. Но нам и вправду лучше пока не видеться. И если бы ты мог уйти из Министерства — я была бы крайне признательна… — она осеклась и закусила губу. — Ты ведь можешь действительно заняться чарами… станешь Мастером, а затем…       Договорить он ей не дал, крутанувшись на каблуках и буквально вылетев из её кабинета.        Далеко Люциус не ушёл, потому что голова закружилась так сильно, что потемнело в глазах, и дышать стало почти невозможно. Он, дрожащими пальцами расстегнув пиджак, потёр грудь. Ему хотелось разорвать её, переломать собственные рёбра, чтобы вырвать своё ревущее сердце и швырнуть в ближайший камин. Потому что боль, которая охватила этот орган, была невыносимой. Ему хотелось закричать: какие могут быть чары без тебя, Гермиона?        И он с ужасом ощутил, как щёки обожглись слезами…