XX. Сила и бессилие

      Слёзы стекали к подбородку, оставляя на коже тёплые извилистые нити. И всё же Люциусу приятно было осознать, что он может плакать. До смешного приятно — он и не помнил, когда в последний раз плакал. Впрочем, скорее всего, причиной такой странной реакции на собственные слёзы стало ужасное состояние на грани сна и яви, расстроенные нервы, напомнивший о себе пустой желудок…        Люциус, сославшись на инфлюэнцию, ушёл с работы. Бруствер оглядел его с недоверием, но, отметив покрасневшие глаза, в конце концов, решил, что у Малфоя действительно поднялась температура, назвал нахалом и отпустил. Мадам О’Доневилл думала было возмутиться, но вот ей как раз хватило одного взгляда, чтобы уяснить истинную причину малфоевского видонастроения. Она покачала головой и уткнулась в бумаги.        Подумав было трансгрессировать в Мэнор, он решил, что это не лучшая идея, потому как, учитывая нестабильное психологическое состояние, его просто-напросто расщепит. Так что Люциус устроился в каком-то незнакомом ресторане на соседней улице и заказал себе огромный стейк. На место общей растерянности и неверия пришли осознание и гнев. Он воткнул нож в мясо так рьяно, словно этот несчастный кусок лично проклял его до седьмого колена. И заказал себе бутылку виски.       О, он не намерен, подобно верной гончей, ждать, пока мисс Грейнджер разъяснит «обстоятельства». Как показывает практика, если женщина толкует о перерыве в общении — это означает конец общению. И ему чрезвычайно досаждали эти эвфемизмы. Неужто смелая Грейнджер не обнаружила в себе сил назвать вещи своими именами? Не нашла честности прояснить причины? И, что самое раздражающее, каким-то образом не подыскала слов, чтобы хоть как-то охарактеризовать его вину.       Была ли его вина в принципе? Или это именно она в чём-то прокололась, и ей стыдно признаться?        Какая-то брюнетка за соседним столиком строила ему глазки. Официант услужливо молчал и обновлял его бокал. Люциус разрывался на части, не в силах больше думать о Гермионе и её ничем не обоснованных поступках. Итог, как ни крути, ясен. Она сбрендила. И она его бросила.        Вероятность подхватить инфлюэнцию снижалась с каждым выпитым глотком, а вот расщепиться при трансгрессии тем самым всё-таки увеличивалась. Да и к чёрту. Главное, что в голове становилось пусто. Жаль, что тяжкие думы не смоются навсегда, но зато на следующий день голова будет заниматься болью, а не ими. А уж что делать со своей головой дальше — Люциус решит.        Он просидел до глубокого вечера и, оплатив счёт, поднялся со стула. Его слегка повело, но, что удивительно, ноги идеально слушались, пока он пересекал зал в сторону выхода. Трансгрессировать он, как и прежде, не рискнул. Зайдя за угол, он позвал Шанни, который материализовался спустя несколько секунд.        — Лорд Люциус, — он поклонился.       — Домой, — коротко буркнул Малфой, и Шанни коснулся его мизинца, тотчас увлекая в волны перемещения.        Они очутились в холле, и Люциус, перехватив трость, зашагал в сторону ближайшей гостиной. Кажется, после трансгрессии спирт в крови, наконец, заиграл: Малфой чуть пошатнулся на очередном повороте. Это хорошо, но этого мало!        — Огневиски, — приказал он семенящему следом Шанни.       — Хозяин, я должен вас предупредить… — начал было эльф, но Люциус резко остановился, и Шанни врезался в его ногу.       — Шанни, я в невероятно дерьмовом настроении. Что бы там ни было, скажешь завтра, а сейчас принеси мне виски.         Он с полувздохом-полуругательством рухнул в кресло, призвал серебряную табакерку, крышка которой была отполирована практически до состояния зеркального блеска. Взглянул в своё слегка искажённое отражение — встретился с самим же собой взглядом. Его глаза серебристо искрились каким-то злобным задором.        — Браво, Малфой. В этот раз ты не нажрался, а затем трахнул какую-то профурсетку, а всего лишь нажрался, — процедил он и оскалился. — Растёшь!        Сбоку раздалось покашливание. Он вздрогнул и вскочил бы на ноги от неожиданности — только вот они не разогнулись. Выругался теперь в полном объёме. В соседнем кресле сидела девушка, и на миг, во тьме, нарушаемой лишь дребезжащим отсветом камина, ему привиделось, что это… Он поморгал, возвращая зрению чёткость.        — Что ты тут делаешь?        — Извините, что без приглашения, — она приосанилась и поправила, насколько он мог припомнить, русые волосы, при таком освещении кажущиеся каштановыми.        — Это уж точно, — ошарашенно выдавил он.        Какого драккла Дафна Гринграсс забыла в его доме в — он глянул на наручные часы — одиннадцать вечера? Тем не менее, она молчала, взирая на него большими бесцветными глазами. Что ж, вероятно, Шанни пытался предупредить его о внезапной визитёрше. Хотя что это меняет? Его план напиться она вряд ли разрушит. На столике своевременно появился штоф и два бокала.        — Раз вы здесь, то, может, выпьем? — он, не дожидаясь отклика, наполнил оба бокала сразу наполовину и, отсалютовав ей, сделал крупный глоток.       Поморщился. Он не любил огневиски из-за поистине обжигающего послевкусия, но тем быстрее он получит желаемый эффект. Дафна, очевидно растерянная, пригубила совсем немного.        — Мистер Малфой, — раздался её тихий голос. — Как вы поживаете?       Звучало, как издёвка. В общем-то, вряд ли девчонка это понимает…       — Лучше не бывает, — сардонически усмехнулся Люциус.        — И поэтому вы решили… выпить?        — Именно, — он резонно поднял указательный палец, а затем пригубил. — Я пью, когда мне хорошо. Когда мне плохо, в принципе, тоже. Исходя из всего вышесказанного, я пью всегда. У меня чрезвычайно крепкая дружба со спиртным. Вы уверены, что вам стоит портить свой вечер общением с нами?       — С кем? — она непонимающе свела тонкие брови.        — Со мной и моим другом, — Люциус закатил глаза и поболтал напиток в бокале.        — Я могу стать вашим другом. Вместо… огневиски, — она умолкла.       Если и эта странная дамочка начнёт читать ему нравоучения, то он утопится в пруду.       — Другом? — хохотнул он. — Мисс Гринграсс, вы не можете стать моим другом.       — А кем я могу вам стать?        Вопрос, произнесённый какой-то нежданно приторной интонацией, зазвенел в воздухе, и Люциуса осенило: девчонка заигрывает с ним! А припоминая её странное поведение в его присутствии каждый раз, когда они компаниями пересекались… Люциус вновь выругался — на сей раз мысленно.        За окном стояла тёплая майская ночь с россыпью звёзд. Стрекочут лягушки и квакают сверчки… И вправду, какая чудесная ночь, чтобы стать утопленником.        — Давайте-ка прогуляемся, — он прихлопнул по коленям и поднялся с кресла.       — Зачем?       — Ну а что киснуть в духоте? Лучше подышать чудесным воздухом у пруда. Там должно пахнуть водорослями и лягушками.        — Вы издеваетесь надо мной, мистер Малфой? — она надула губки.       — Нет, — он взял штоф. — Пойдёмте, проверим.       Впрочем, на полпути к пруду Люциус свернул в сторону конюшни, обуреваемый внезапным желанием проведать лошадей, хотя по возвращении в Британию уже успел поездить верхом. Воспоминания, как он знакомил Гермиону со своими лошадьми, всплыли в памяти, и он зачем-то начал повторять всё то, что сказал тогда, тем апрельским днём…        Разговаривая точно бы с самим собой, Люциус показывал титулованных скаковиков, которых после окончания карьеры отправил на разведение. Показывал лошадей для охоты. И задержался у любимицы — Анкасты, на которой несколько раз ездила Гермиона… Запустив пальцы в чёрную густую чёлку, Люциус прислонился своим лбом ко лбу кобылы и тяжело вздохнул. От этой кобылки всегда пахло чем-то сладким и уютным… При том, что конюх никогда не мыл никого из лошадей сильно пахучими средствами. Странно, что такая милая особенность у Анкасты, ведь все остальные кони пахнут сеном или, после прогулок в поле, землёй.       Аромат Гермионы всегда был по-родному приятным, ванильно-пудровым, хотя она почти не пользовалась парфюмом…       — Думаю, надо устроить охоту… — отстранившись от Анкасты и ласково похлопав её по шее, Люциус деланно приободрился. — Как ты считаешь, Гермиона?        — Дафна, — раздалось сзади.       Чуть дёрнувшись, Люциус обернулся. Отчего-то в помутнённом разуме его закрепилась уверенность, что Гермиона здесь. Рядом с ним. Однако вместо неё стояла девушка выше, совсем худенькая, с острыми линиями высоких скул и глазами слегка навыкате. Он даже не мог разобрать, красива ли она, потому что в его сознании существовал образ только лишь одной женщины…       Он, зажмурившись, помотал головой. Видение не рассеялось. Чёрт возьми, он уже забыл, что она следовала за ним, ведь с момента выхода из Мэнора он не услышал от неё ни звука.        — Да, конечно же, Дафна… Прошу прощения, — пробормотал он. — Пойдёмте к пруду, что ли…       Они устроились на небольшом пирсе, Люциус приложился к штофу, сделал крупный глоток и чуть не подавился. Призрачный блик луны витал по водной глади. Действительно квакали лягушки и стрекотали сверчки — благо, пахло лишь влагой тумана и разнотравьем. Когда он вновь обхватил хрусталь штофа — мисс Гринграсс, и без того сидящая непозволительно близко, почти бедром к бедру, накрыла его ладонь своей и, не выпуская, поднесла её, машинально сжимающую штоф, к своему лицу, а затем пригубила виски. Люциус как-то отстранённо следил за её действиями. Что удивительно, они повторялись, пока огневиски не кончился. За это время Малфой, кажется, успел произнести внушительный монолог о тщетности всего сущего и бессмысленности жалкого копошения, отчего-то именуемого человеческой жизнью. Получалось порой бессвязно, но ему не было до этого никакого дела.        — И вот когда все карты у тебя на руках, а кольцо в кармане, всё вдруг рушится, а ты стоишь и не понимаешь, кто вообще толкнул это домино, и ты смотришь, как они падают, думаешь, что виноват, а она играла в другую игру… или думала, что играешь ты… — он запнулся, снова сбившись с мысли. — А меня доселе не сильно тревожило одиночество, потому что я малодушно пытался убедить себя, что это — стабильность. Долгожданная роскошь душевного равновесия в окружении уже имеющейся роскоши бытия. Но за углом уже поджидало… это… и всё стало пустым, пустым. Сейчас — на контрасте, после всего — особенно… Жизнь, которую я вёл до встречи с ней — настоящей встречи — была мне абсолютно понятна. Я мог до самой смерти так жить. Но её больше нет. Ну, рядом со мной… Что теперь делать? Как со всем этим быть? Я вас не напрягаю? Понимаю, что нет ничего хуже запоздалой страсти к философии, но…       Завершить он не сумел, потому что её губы внезапно оказались на его. Распахнув веки, Люциус осознал, что его пытаются целовать. Положив ладони на худощавые плечи, Люциус сжал их и отлепил мисс Гринграсс от себя.       — Вы с ума сошли? — выговорил он, совершенно обескураженный данным поворотом.         В её зрачках, пускай он и не мог окончательно сфокусировать зрение, горел какой-то лихорадочный, почти экзальтированный блеск.        — Вы мне нравитесь.       — Вы пьяны! — огорошенно фыркнул он.        — По вашей вине. Но это не отменяет моих слов.       — Лестно слышать… К сожалению, ничем помочь не смогу.        — Люциус, только вообразите, — горячо заговорила она. — Вы — чистокровный волшебник, представитель великой династии. Я — чистокровная волшебница, и мой род…       Ничего не желающий «воображать», он помассировал виски. Если мисс Гринграсс пытается его соблазнить, то к чему тематика чистокровности? Или у неё далеко идущие планы?       — Мы сможем стать прекрасным союзом, — резюмировала она.        Так-так. Второй вариант. Что в полной мере абсурдно, потому как… ну просто потому, что это абсурдно. Её сестра выходит замуж за Драко, а она решила не отставать и пристроиться к нему, Люциусу? Причём — самостоятельно! Вряд ли в этой идее замешаны её родители, ведь они очень лёгкие и мягкие в общении люди. Даже когда он сватал Драко их дочерям в восьмидесятых, они деликатно ответили, что дети сами будут выбирать себе пару. Кто ж знал, что Драко и Астория так влюбятся…        — Вы предлагаете брак по расчёту?        — Почему же — по расчёту? Я обозначила свою симпатию.        — Симпатия… У меня уже был брак по расчёту. И, хотя он на первых порах был преисполнен большой взаимной симпатией, ничем хорошим, кроме появления Драко, это не подытожилось. С меня хватит… я просто хочу…       — Хотите любви? — прервала его Гринграсс. — Но эта женщина бросила вас.       — Вот именно, что Нарцисса меня бросила. Я, признаться, не возражал вовсе. Это трудно и слишком запутанно, и я…       — Я про Грейнджер, — прервала Дафна.       Повисло такое молчание, что рокочущие песнопения лягушек показались оглушительными. Одна из этих певуний прыгнула на его колени, и ему причудилось, будто взирала она на него с неимоверным сочувствием. Люциус даже не стал прогонять её.        — Вашу ж мать, — он потёр своё лицо. — Не вашу конкретно. Это я фигурально. Уже все об этом знают, что ли? Есть ли смысл открывать утреннюю газету в поиске чего-то новенького?        — Нет, не все. Вы проговорились…        Вне всяческих сомнений, проговорился, пускай уже смутно помнил, о чём вещал. Но он был уверен, что лишь раз назвал имя Гермионы — на конюшне. Что-то не стыкуется! Слишком много совпадений! Он с недоверием покосился на Гринграсс.        — Но пришли вы именно в тот день, когда…        — Я увидела вас в Министерстве сегодня после обеда, — перебила она. — На вас лица не было.       — То есть, вы явились, чтобы утешить? А если бы она была здесь?       — Её я тоже видела.       — И что она? — как можно более спокойно осведомился он, хотя сердце ощутимо ёкнуло, болезненно ударившись о рёбра.        — Она явно была не в духе и никого вокруг себя не замечала. И я… К-хм. И у меня возникла мысль. Я решила вас приободрить.        — Какая мысль?       — Что вы поссорились. Но всё оказалось куда серьёзнее. Она, следуя вашим рассуждениям, стала иниица… и-ни-ци-а-то-ром разрыва.        Помрачнев, Люциус взял в раскрытые ладони жабу и зачем-то начал слегка подбрасывать её. Нарцисса его бросила, потому что — стоит признать — он был мудаком. Гермиона бросила, потому что… по крайней мере, он старался не быть мудаком! Жаба тем временем забавно подлетала в такт его движениям, но вдруг грозно квакнула и, спрыгнув, ускакала в воду. Даже жабы его бросают! Стоит ли вернуться к мысли об утоплении?        — Может, довольно вы настрадались? — её ладонь очутилась там, где недавно сидела жаба. — Я стану вам прекрасной союзницей и женой, Люциус. Никогда не обижу вас, как это сделала Грейнджер. А она нанесла непростительную обиду после всего, что вы для неё сделали.        Он мог бы сделать намного больше… Самое главное, он жаждал сделать намного больше. Но не успел. Будет ли у него ещё один шанс, если Гермиона вбила себе в мозг невесть что, неизвестно…       — И от этого я должен любить её меньше? Дафна… — он вздохнул, взял её ладонь в свои и, пожав дружеским жестом, переложил её на колени мисс Гринграсс. — Вы — прекрасная девушка, красивая и умная. Редкое сочетание. За вами очередь уже выстроилась, я уверен. К чему вам я?       — Но вы… лучше всех, вы интеллектуальный и сильный… и…       «И такой богатый, что хватит ещё на десяток безбедных жизней», — пискляво дополнил он в своих мыслях, и интонация его так развеселила, что он рассмеялся; Дафна посмотрела на него, как на сумасшедшего, к тому же — с толикой обиды.       — Не берите в голову. Это я так, над самим собой. Точнее, над голосом в моей голове, — он снова расхохотался. — Теперь точно — сошёл с ума.        Гермиона посмеялась бы вместе с ним. Эта же глядела своими рыбьими глазами почти испуганно.       — Извините, — Люциус кашлянул. — Так о чём вы?       — Ну… я… Вам нужна чистокровная жена.        — Мне не нужна никакая жена, кроме…       — Кроме неё? Но она же… не подходит вам.       — Возможно, так многие подумают. Но я считаю иначе. Дафна, пожалуйста, давайте я доведу вас до ворот, и Шанни, если необходимо, проводит вас домой. Мы забудем и этот разговор, и ваш поздний визит, будто ничего не было, хорошо?        — Я не уйду! — вскинулась она, по всей видимости, переполнившись убийственной самоуверенностью. — Может, хотя бы попробуем?       — Что попробуем? — переспросил Малфой, в очередной раз диву давшись безумию всего происходящего.        Догадка о том, что именно она хочет попробовать, была. Должно быть, спеси ей придал огневиски, а ещё его, Люциуса, слова, которые он прошипел самому себе, скалясь табакерке… Но прозвучало ведь не шибко приятное наименование… Люциус передёрнул плечами. Ну уж нет. Поведение, которое демонстрирует Гринграсс, с одной стороны, просто-напросто неприличное, а с другой же — откровенно коварное.       — Что прикажете. Что захотите, — с придыханием произнесла она, подтверждая его мысли. — Всё…       Она действительно предлагает себя? Уже так открыто, точно бы это решит все проблемы, точно бы по щелчку пальцев он поменяет мнение? Точно бы она способна выжечь Грейнджер из его сердца, более того — из его души? Нет. У неё не выйдет. Ни у кого не выйдет — почему-то Люциус был в этом убеждён.       — Я хочу только одного: чтобы вы меня услышали, — уже строго начал он, попутно поразившись, насколько трезво начал мыслить и говорить. — Я забуду ваше непристойное предложение, а вы забудете то, что я пьян до исполняющих оперные арии фейри, договорились?        — И что дальше?       — Дальше, я полагаю, мы пересечёмся на свадьбе моего сына и вашей сестры, где обменяемся любезностями и разойдёмся обмениваться любезностями с другими гостями. Меня это вполне устроит, — отметив, как подрагивает её подбородок, Малфой смягчился. — Вы не подумайте, что с вами что-то не так. Всё так и даже лучше. И вы бы обязательно мне понравились, но… Моё сердце принадлежит другой. Да что уж там… весь я. Я не властен над этим и никак не хотел вас оскорбить.        — Я вас раскусила! — она поднялась на ноги и, пошатнувшись, нависла над ним, при этом стоя на самом краю пирса, а он как-то бестолково уставился на неё. — Вы любите страдать. Всегда любили. Ну и страдайте на здоровье — вместе с Грейнджер или же без…       Раздался всплеск. Люциус сперва не понял, что произошло, но, моргнув, не обнаружил Гринграсс перед собой и с выразительным матерным возгласом нырнул в пруд. Она дёргалась под водой, сильнее путаясь в ткани длинного платья и в стеблях водяных лилий, тем самым мешая спасению. Получивший ногой в живот, Малфой всё-таки изловчился выдернуть её на поверхность. Выплюнув воду, он встревоженно заглянул в её лицо.        — Вы в порядке?        В ответ Гринграсс закашлялась и смахнула со лба прилипшие волосы. Возведя очи горе, Люциус поплыл с ней к берегу; впрочем, мели они достигли довольно быстро. Усадив её на песок, он взмахом руки высушил сперва её, затем и себя.        — Вообще-то я хотел утопиться, — с усмешкой протянул он. — Не думал, что огорчу вас настолько, что вы решите опередить меня.        — Простите… — выдавила она и спрятала лицо в ладони. — Я случайно… я не хотела… — Понятное дело, случайно не хотели, — Люциус потёр переносицу. — Нужно в дом погреться?       — Нет. Я, пожалуй, пойду.        Хвала Мерлину! Люциус проводил её до ворот и, подозвав Шанни, велел тому притащить антипохмельное. Неловко распрощавшись, Гринграсс назвала имя своей эльфийки, которая появилась миг спустя, и обе исчезли в вихрях мерцающей магии.         Люциус был почти трезв после внезапного заплыва. Приняв душ, он завалился в постель и, смиренно готовый к бессоннице, всё же быстро провалился в сон. Видимо, все пережитые за этот день потрясения дали о себе знать… 

***

      Из Министерства он не ушёл, но и встреч с мисс Грейнджер не искал, пускай очень того желал. Мисс Грейнджер в свою очередь тоже не стремилась с ним пересекаться: скорее всего, и вовсе избегала.        За три недели он заметил её шесть раз — издалека. Но гордость не позволяла ни окликнуть, ни делать шаг навстречу. Это было её решение, так пусть думает дальше. Пускай он доселе и вообразить бы не сумел, что существует подобная боль. Отвратительно было то, что вкупе с ней появилось и уничтожающая всю волю к жизни безысходность… Это было схожим с метанием по лабиринту в тщетных попытках найти верный путь.       Однажды ночью, снедаемый всё-таки нагрянувшей бессонницей, Люциус, левитирующий перед собой серебряный канделябр, проходил галерею с портретами предков. Многие уже спали, но Малфой мимоходом отметил взгляд отца и вежливо ему кивнул.       — Подойди, сын.        Голос, прозвучавший с полотна, был чётким и внушительным, был именно таковым, каким отпечатался в его памяти. Люциус, всё ещё не веря собственным ушам, развернулся и подсветил портрет. Отец сидел в кресле у письменного стола, пальцы его были сложены «домиком», а тёмные брови приподняты. Запечатлённый на холсте Абрахас Малфой говорил с сыном лишь в крайнем случае.       — Отец… — Люциус коротко кашлянул, потому как его голос осип.        — И долго ты собираешься хандрить? Бродишь по дому, Кентервильскому приведению подобно. Спать никому не даёшь, — тон отца звучал сурово, но в тёмно-серых глазах бликовало веселье.       Вопреки его словам, в конце галереи кто-то громогласно всхрапнул, и Люциус позволил себе слегка улыбнуться.       — Не спится, отец.        — Ты до сих пор не примирился с мисс Грейнджер? — с чудовищной прямолинейностью уточнил отец, поглаживая короткую бороду — светлую с тёмной полоской посередине.        Люциус же почесал лоб. Да, наивно было полагать, будто отец не осведомлен обо всём, что творится в семейном гнезде. Порой — даже за его пределами. Разумеется, странным было то, что Абрахас Малфой интересовался его отношениями с… нечистокровной волшебницей. Хотя чего странного — чистокровный наследник уже имеется. Да и отец никогда не был таким уж ханжой.        — А надо ли? — тем не менее, откликнулся Люциус.       — Ты достаточно взрослый, состоятельный и умный мальчик, чтобы без постороннего вмешательства дать ответ на этот вопрос. Я лишь скажу: любовь подкашивает даже сильных мужчин. Чувства подтачивают. Порой это идёт на пользу, придав человеку правильный облик, а порой — нет, ведь, в конце концов, они могут истончить.        — По-твоему, сейчас я «истончаюсь»?        — Сейчас — да. Ты ноешь…       — И вовсе я не ною! — прервал он отца.       — Нет, ты ноешь. Ты всегда имел склонность к мягкотелости, но я не могу не признать: в последнее время ты стал больше всего походить на достойного лорда и сильного мужчину.        — А сейчас я не похож на сильного мужчину? — Люциус иронично усмехнулся.       Отец смерил его таким усталым и острым взглядом, что по пояснице пробежали мурашки.       — Что ж, прояви силу. Поговори с ней без лишних эмоций, а только фактами.       — Она не хочет со мной говорить. Мне заставить её силой? — с толикой ехидства уточил Люциус.       — Сперва нужно прощупать почву. Нельзя отрицать, что у её безмолвия могут быть весомые причины. Вспомни внезапный визит Нарциссы. И подумай: не может ли тут быть замешан третий лишний?       — Тебе что-то известно? — сосредоточенно прищурился Люциус.       — Нет. Это лишь мои домыслы.        — Ты считаешь, будто Нарцисса шантажировала её? Но зачем?       Вспомнились все те слова, которые она произнесла во время вальса, но пока ситуация складывалась весьма размыто. Ведь толковала Нарцисса о его прошлом… и о том, что Гермиона по справедливости уничтожит его. Однако никаких проблем, касающихся его биографии, не возникло… Пока Гермиона уничтожает лишь его, Люциуса, сердце.        — Я не знаю. И я не уверен насчёт Нарциссы, — отец побарабанил пальцами по столешнице. — Но тебе стоит разобраться во всех причинах и следствиях. Или же… продолжить мякнуть, как виноградное желе, пока кто-то, наконец, тебя не съест. Выбор за тобой.        — Спасибо, пап…       — А теперь — живо спать.        Пожелав отцу доброй ночи, Люциус направился вдоль галереи, но вновь остановился, когда до него донеслись слова:       — Ты справишься. И что бы ты ни натворил — ты всегда будешь моим мальчиком. Но заставь меня гордиться тобой так, как никогда.        — Как?        — Будь счастлив.        Воодушевившись, Люциус поспешил к себе. Отец всегда был строг и мудр, но он любил Люциуса, а после ухода матери — эта привязанность ощущалась ещё сильнее, пускай он стал несколько отстранённым. Но чувства к матери не истончили отца. И даже после её смерти он оставался благородным человеком, достойным джентльменом и тем самым сильным мужчиной — чтобы она им продолжала гордиться. Абрахас Малфой старался сделать так, чтобы не истончиться на фоне утраты. И ему удалось. Так какого чёрта он, Люциус, должен истончать самого себя, если в ситуации с Гермионой никакой необратимости нет?! Поправимо всё, кроме смерти.        Он слишком рано сдался — теперь он признал это. И он ещё поборется за то, чтобы отец гордился им — он станет счастливым.        На следующий же день, как будто по самому что ни на есть волшебству, они столкнулись в лифте. К сожалению, помимо них там находились и другие волшебники… Или к удаче — лифт заполнялся сильнее с каждым этажом, и Люциус как бы ненароком становился всё ближе к мисс Грейнджер, затаившейся в углу.       Они соприкоснулись рукавами. Он тайком вдохнул её аромат, она же не дышала вовсе, сосредоточенно делая вид, что не замечает его. Люциуса бы это задело, если бы не охвативший его трепет от одного лишь взгляда на её слегка растрёпанную кудрявую макушку, на её покрытые мантией плечи, на тонкие пальчики, нервозно сжимающиеся и разжимающиеся. Её лицо было совсем бледным, скулы заострились, а меж бровей то и дело появлялась напряжённая от волнения складка. Однако, несмотря на её безмолвие, Гермиона не собиралась выскакивать из лифта, а дожидалась прибытия в отдел. Она не вышла даже тогда, когда они остались там лишь вдвоём — Люциус заметил это с лёгким изумлением, полностью поглощённый созерцанием. И впрямь — он, не моргая, смотрел на неё. Всегда для него прекрасную…       — Здравствуй, — решился заговорить он.       Она вздрогнула сильно — так, будто лифт полетел вниз. И, наконец, подняла на него огромные глаза, а он вдруг обнаружил, что уже не в состоянии оторвать от неё взгляд.       — Доброе утро, — на грани слышимости донеслось в ответ.        Нужно что-то сказать. Нужно быть сильным, пускай он совершенно не знал, с чего начать.       — Ты со мной так и не объяснилась…       — Я тебе уже всё сказала. На данный момент ничего не могу добавить.       Да, сказала. В конце мая. А теперь стремительными темпами близился июль. И даже если предположить, будто она не хочет разрывать их отношения навсегда, то почему же размышляет так долго? Или для женщин это не долго и, дабы прийти к какому-никакому консенсусу, требуется ещё парочка месяцев? Люциус не мог ждать так долго, а потому решил рубить с плеча:        — Ты можешь разъяснить мне хоть что-то? Я жду. Каждый день, каждый час.        — Я решаю проблему, — отчеканила она. — Не смешивай карты.       — Каким образом я смешиваю карты, если я толком ничего не понимаю? — возмутился Люциус.        — Вот и не мешай! Я повторяю: я всё объясню тебе позже…       — Когда? Сделаешь такой подарок на Рождество? Не боишься, что я в этом уже не буду нуждаться?        — В этом — это во мне? — прищурилась Гермиона.        — Предположим. Неужто не приходила мысль, что я не буду выстилать лепестками роз каждый твой шаг, с упоением ожидая момента, когда ты снизойдёшь?        Лифт тем временем распахнул двери на её этаже, и Гермиона поспешила к выходу, но Люциус цепко схватил её запястье и заставил глядеть на себя. Только вот она снова застыла с непроницаемым видом, и Люциус разозлился.       — Я ведь могу переключиться. Уж долго «в девках» не прохожу, уверяю тебя, — он дёрнул уголком рта. — Совсем недавно Дафна Гринграсс обратилась ко мне с весьма заманчивым предложением, а я, дурак, отказался. Ну ничего, она не первая, она и не последняя.        — Почему ты такой злой? — глухо прошептала Гермиона, и маска её треснула.       Он хотел причинить ей боль, и боль вырвалась наружу — намного более всеобъемлющая, чем он предполагал. Будто её задели не просто его слова, а то, что они в ней всколыхнули… Он ослабил хватку.       — От бессилия, — признался Люциус, нежно провёл большим пальцем по её кисти и отпустил. — Ты вправду считаешь меня злым человеком?        Промолчав, она вышла из лифта. Люциус ещё долго ездил по этажам, погружённый в раздумья, пока резко вспыхнувшая идея не помогла ему очнуться от этого морока. После рабочего дня он собирался воплотить эту свою идею — немного неэтичную, но весьма практичную.        И вот он уже стоял в прихожей её дома, с удивлением обнаруживший, что чары пропустили его. Он хотел застать Гермиону врасплох и вывести на чистую воду, но она, видимо, задерживалась на работе. Но ничего — Люциус устроился в гостиной, предварительно положив на журнальный стол подарок. Эксклюзивное издание любимого ею произведения Бодлера. На французском. Подобную книгу нынче днём с огнём не сыщешь, и Люциус надеялся, что Гермиона оценит его жест. Тем более, он весьма самоиронично подписал её: «„Les Fleurs du Mal” от Л. Mалфоя». Впридачу шёл букет чертополохов, как символ стойкости и защиты от зла.        Прошла четверть часа, но её все не было. Комната медленно погружалась в полумрак. Люциус терпеливо ждал, барабаня пальцами по подлокотнику дивана, вслушиваясь в тишину. Стратегия разговора в очередной раз прокрутилась в его уме, как и речь с извинениями за вторжение, которая будет продекламирована после их ожидаемого выяснения отношений и логичного примирения. Конечно же, так было в его фантазиях, но он верил, что им суждено материализоваться.        Однако тишина и его фантазии были прерваны дребезжанием телефонного звонка, доносящегося из кабинета. Нахмурившись, Люциус встал с дивана и подошёл к трубке. Кто бы мог ей звонить? Скорее всего, родители — им же недоступна совиная почта, камины или Патронус. А всё же он, коротко кашлянув, поднял трубку и чопорно поговорил:       — Резиденция Гермионы Грейнджер. Чем могу вам помочь?        Только вот ответно раздался не добродушно-насмешливый голос мистера Грейнджера или мелодичный — миссис Грейнджер, а…       — Гм, — задумчиво протянули на том конце провода. — Попросите мисс Грейнджер к телефону.       Точно — Бернар де Арели. Люциуса будто ударили под дых. Как такое возможно? Она же порвала с ним; порвала, как сама уверяла, окончательно и бесповоротно. Неужто вернулась? Нет, не может быть. Это провокация. Она же любит его, Люциуса. Любит — до сих пор и ничуть не меньше, чем в то мгновение, когда говорила об этом!        — У меня с ней назначена встреча в отеле «Савой». Передайте ей, что я жду с нетерпением, — донеслось из трубки, и Люциус откинул её, словно ошпаренный.        Комната перед ним закачалась, и он, опираясь на стены, направился вон. Вон из этого дома, прочь из этого пространства, которое буквально пропиталось Гермионой. Как бы её выгнать прочь из самого себя?! Чем же де Арели изловчился её так завлечь, что после всего она предпочла его?! Судя по всему, де Арели не узнал его голос, а лучше бы узнал! И отвернулся бы от неё, от этой предательницы! Она предала, предала, предала! Предала его, Люциуса, предала всех, предаёт и саму себя! Меркантильная и лживая сердцеедка — теперь-то он понял, что она играла! Она играет с богатыми мужчинами! Может, у де Арели есть яхта, ведь ей так понравилась яхта Алекса! Может, у него вино вкуснее, у этого винодела! Может, есть ещё что-то, что удовлетворяет её извращённую, предательскую сущность!          Люциус вышел на улицу. Магия затрещала на кончиках пальцев, а тучи стали подозрительно быстро сгущаться. Ещё магического выброса не хватало! Люциус трансгрессировал к воротам Мэнора. Он шёл по аллее, неся за собой ветер, который неестественно, до скрипа сгинал деревья.        До глубокой ночи он слушал пластинки, глядя сквозь пространство. Мысленно он находился на острове Галлинара и писал трактат о чарах. Заиграла его любимая «Homeward Bound» и, вопреки тому, что эта песня стала больше ассоциироваться с пением Грейнджер на новогодней вечеринке в Межеве, нежели чем с детскими воспоминаниями, он не стал переставлять иглу.        «Тот, кто укажет путь»…       Она же, сама того не осознавая, указала ему тот самый путь. Он пройдёт ученичество, станет Мастером, а затем Магистром. Он действительно купит остров и напишет там научный шедевр.       Утром он подготовил два прошения: увольнительную из Министерства и письмо профессору Флитвику. И, не давая Кингсли ни единого шанса на личный разговор, отправился на ежегодные Королевские скачки Аскот.        Ему необходимо набраться сил для того, чтобы в очередной раз начать новую жизнь…