XXIII. Феникс

      Палочка выскользнула из трости с едва различимым шорохом, но Люциус отчётливо уловил этот звук. Древко, венчаемое осклабившейся головой змеи, так тесно легло в его ладонь, что он прочувствовал эту несущественную тяжесть каждой клеточкой своего тела. Он весь превратился в слух, в зрение, в обоняние. Он стал гравитацией — заземлился, готовый взлететь.        Трансгрессировав прямо из бара в поле близ графства Суррей, они обусловились провести дуэль там, куда их перенесёт жребий — подкинутый галлеон. Жребий в эту пору оказался на стороне соперника, и они направились по пути, что выбрал де Арели. Местность была Люциусу незнакома, но он, стоя посреди болотистой низины в окружении холмов, уже просчитывал, как именно использовать ландшафт в свою пользу.        Вертикально подняв палочку и поднеся её к своему лицу, Люциус, следуя этикету, чуть поклонился. Де Арели ответил тем же, однако, первым принял атакующую позицию.        Усмехнувшись, Люциус первым дал волю заклинанию — простому «Экспеллиармусу». Светлый луч прилетел прямо к де Арели, и он в последний момент увернулся, не использовав ответную магию. Люциус усмехнулся и вновь атаковал, делая выпады, подобные тем, что проделывал несколькими часами ранее дома, пока тренировался на шпагах с Драко.        Как хорошо, что на глаза Гермионе попался портрет Арманда, который и навёл Люциуса на мысль взять в руки шпагу! Это явно помогло быстрее координировать движения и создавать заклинания без особых усилий. Однако, де Арели изгибался, извивался, изловчался, словно бы намеренно не желая использовать магию. Насторожившись, Люциус выпустил очередную мерцающую волну под таким углом, чтобы противник отступил в ухаб и поскользнулся.        Так оно и случилось: де Арели рухнул на колени, тем самым ставя себя под прямой удар, на который Люциусу потребовалась лишь доля секунды — и та для того, чтобы насмешливо улыбнуться прежде, чем его «Ступефай» достиг соперника. Де Арели замер, и Люциус опустил палочку, шагнув навстречу.        — Ты уверен, что нам следует продолжить? Силы явно неравные, а мне жаль твои прекрасные брюки…       Но вдруг на лице де Арели, казалось бы, доселе обездвиженном магией появилась широкая ухмылка, и Бернар, подняв вокруг себя мутные брызги, буквально вспорхнул, параллельно пустив «Конфундус».       Настала очередь Люциуса уворачиваться. Но как? Как де Арели сумел противостоять мощным чарам обездвиживания?        — Мне жаль твои прекрасные брюки, Люциус. И волосы тоже.       Он и не заметил, как оказался откинутым назад мощной волной магии. Но, опрокинутый в ил, палочку из рук не выпустил, а потому быстро поднялся и принялся контратаковать все последующие выпады де Арели.       Если на первых порах это чудилось ему игрой, то сейчас в ход пошли те дуэльные заклинания, отражать которые становилось всё труднее. Де Арели действовал изощрённо: теперь он перехватывал инициативу на себя, заставляя Люциуса скользить по вязкой почве в попытках увернуться от очередного луча. Их дуэль стала немой — никто из них уже не произносил ни слова, но Люциусу было от этого только удобнее. Он с точностью начал предугадывать движения противника, уловив алгоритм.       Де Арели выставлял левую ногу — «Петрификус»; правую — «Экспульсо»;  левая рука вверх — «Эванеско»; щурил глаза — «Экспеллиармус». Люциус успешно просчитывал его действия до тех пор, пока де Арели всё не перемешал. «Агуаменти» — перехватил палочку в левую руку. «Эверте Статум» — правая рука за спину. И внезапно — «Опунньо», что заставило лягушек напрыгнуть на Люциуса сокрушительной склизкой волной. Пущенное «Силенцио» попало как раз в этот гудящий рой… и палочка прыгнула из его рук прямиком в руки де Арели.       Отбившись от лягушек, Люциус был тотчас же встречен новым нападением, что вынудило его выставлять щиты — один за другим. Это он всегда хорошо умел делать.        Тем не менее, де Арели сбил его с толку. Что ж, настал черёд поменять концепцию. При помощи «Вингардиум Левиоса» Люциус заставил лягушек зависнуть в воздухе, а потом снял с них же «Силенцио». Испуганное кваканье стало поистине оглушительным.       — Риктусемпра, — прошептал Люциус, и серебряные волны сорвались с его ладоней.       Непрестанное кваканье лягушек показалось тихим жужжанием по сравнению с раздавшемся сдавленным хохотом де Арели: очень уж много сил Люциус вложил в заклинание. Бернар согнулся в три погибели, хватаясь за живот, тем самым позволив Люциусу вернуть собственную палочку манящими чарами.       — Ну, Малфой… — избавившись от чар и переведя дыхание, просипел Бернар. — Хорошо смеётся тот, кто смеётся последним. Так говорят.       Едва лишь Люциус задумался о том, что он еще посмеётся, как де Арели принялся атаковать так, что прошедшая часть дуэли действительно предстала чем-то вроде шутки. И Люциус понял: Бернар, прекративший хохотать, принялся насмешничать. Де Арели нарочито не бил в полную силу в то время, как Люциус уже порядком вспотел, отражая его выверты…         Потому что нынче Бернар начал демонстрировать то, что обычно называют высшим владением дуэльной магией. Ни единой эмоции на лице. Ни единого лишнего движения. Каждых вдох был подконтрольным де Арели: не только вдох самого де Арели, но и его, Люциуса. Каждый вдох Люциуса теперь принадлежал Бернару, ведь движения, выбор заклинаний, почти геометрический расчёт каждого шага стали настолько выверенными и, вместе с тем, неожиданными, что Люциус, сжимающий палочку одной рукой, дабы выставлять щит, а другой — контратакуя, осознал: он проигрывает. И проигрывает с треском.        Традиционно магические дуэли были рассчитаны на то, чтобы выкачать магические запасы соперника. Были спланированы так, чтобы один чистокровный маг доказывал своё превосходство над другим чистокровным магом. Разнились лишь цели, но итог один: кто первый исчерпает свою магическую энергию, напрямую, кстати, связанную с физической, тот и проиграет. Полным лишением магии это, разумеется, редко грозило, ведь запасы энергии восполнимы — и восполнимы относительно быстро. Но нынче, почти с криком отбив очередное труднопроизносимое заклятие де Арели, Люциус понял, что он рискует не только проиграть дуэль, но и лишиться магии. Всему ведь есть предел.        Он недавно сказал Гермионе, что де Арели фатально ошибся, недооценив её… Нынче же он сам совершил ещё более роковую ошибку. Он не просто фатально недооценивал соперника. Он, потерявший бдительность в начале дуэли, а следовательно, и упустивший стратегию, почти пустил себя на закланье.       Теперь все эти словесные экивоки де Арели с компроматом казались простым анекдотом — гарниром к тому, что он творил сейчас. А творил он непревзойдённую магию, и никто, кроме, пожалуй, его самого, не знал о том, на что он способен.       Гермиона, наблюдавшая боевые навыки Бернара, разве что, в шахматах, считала его слабым магом.        Люциус, будучи уверенным стратегом, считал де Арели слабым магом.       Но Бернар был величайшим тактическим дуэлянтом, способным на очень, очень многое.        Ворох мыслей пронёсся, пока Люциус концентрировал силы, чтобы создать вокруг себя зеркальную сферу, усиленную защитой так, чтобы заклинания де Арели отскакивали от этого панциря. Он вырастил из эфира магическое зеркало, отражающее заклятия, в надежде, что оно даст ему хоть секунду на то, дабы осознать… поражение.       Завязший в почти-блаженной тишине, Люциус притаился. Три прерывистых вздоха — и дышать стало будто нечем. Он проигрывал. Проигрывал! Что же будет с Гермионой, если он проиграет? Что будет с Магической Британией, если потенциальный новый Тёмный Лорд сейчас наверняка пробивал броню… и пробивал успешно — вибрации становились всё сильнее.        Люциус зажмурился. Гермиона. Он ведь даже ничего не сказал ей на прощание. Но это же не прощание? Магический контракт, заключённый между ним и де Арели, исключает убийства. Или… только непростительные? Он проявил глупейшую самоуверенность, не обозначив подробности перед тем, как бросить перчатку!       Воздуха становилось всё меньше. О чём бы подумала Гермиона с её почти маниакальным выискиванием причинно-следственных связей?        Зачем де Арели нужно было копать под Люциуса? Зачем он хочет устранить его от дел — навсегда?        Ответ нашёлся достаточно быстро. И он шокировал даже самого Люциуса. Де Арели хотел уничтожить его по одной простой причине: потому что у Люциуса было всё то, к чему стремился сам Бернар.       Настоящая власть появилась после того, как он отошёл от серых схем. Настоящее влияние появилось как только он сам стал благоразумнее. Но самое главное — у него есть свобода. Свобода выбора: хочет он этой власти и этого влияния или желает иного? До общения с Гермионой он не видел выбора, хотя ощущал, что власть — это игла. Всегда больше, всегда ненасытнее, всегда лживей. Власть — это ложь самому себе. Но Гермионе он не мог лгать, а оттого внезапно стал честным во всех сферах жизни. Потому что у него и так есть всё. И всё это — правда.        У Бернара вроде бы тоже было всё, но недостаток заключался в том, что он не смог слезть с этой иглы. И никто не помог ему, потому что у него, в отличие от Люциуса, не было… Любви. Незыблемой, истинной, бесконечной любви, ради которой Люциус самостоятельно отрёкся от любой политической власти. В Люциусе жила любовь, указавшая путь к тому, чем он был вроде как окружён, но чего сам себя не раз пытался лишить — к магии. Он действительно любит Гермиону больше, чем магию, но ей он уже сказал, что станет Мастером чар. А он честен: он не потеряет магию. Не потеряет, дабы сдержать это обещание.        Он никогда не посмеет потерять, подвести или предать Гермиону.        И он распрямил плечи, разнеся зеркало на мелкие осколки. Они растворились золотистыми всполохами на фоне свинцового неба — это резко среагировал де Арели, но Малфою было всё равно.        Ведь у Люциуса осталась чистая магия. Она была везде. В каждой частице земли, воздуха, воды, света. И Люциусу хватило мгновения на то, чтобы услышать, вкусить и по-настоящему принять магию. Окончательно принять её в себя и в себе, а оттого не приказывать ей — нет. Просить. А потому он просил, чтобы…       Чтобы земля затвердела, возросла и росла стремительно, но до тех пор, пока бывшая топь не стала горами, а вода, некогда наполнявшая её — снегом.        Чтобы солнце снизошло, расколовшись об эти вершины, ринувшись багровым водопадом — перемешанными нитями огня и воды. Чтобы засверкали молнии сгустками всепоглощающей энергии — тем самым высвобождением на фоне грозовых туч.       Чтобы лёд, коснувшись земли, предстал изваянием, обстреливаемым острым ливнем. А ветер непрестанно подул — тёплый… пронзительно-холодный…       — Прекрати! — послышалось снизу.        Вздрогнув, Люциус не ощутил под ногами ни земли, ни огня, ни воды, ни даже воздуха… Он парил в абсолютной невесомости, созерцая стихию — ту, о которой попросил магию. Ту, которую воплотила природа, откликнувшись на его, Люциуса, зов. И, опомнившись, рухнул вниз — в жерло — туда, где под огненными, водяными и ледяными каплями кричал его враг.       Распластанный на плавящейся пологой льдине, Бернар смотрел на плавно приземлившегося туда Люциуса почти умоляюще.       — Что… ты… — прохрипел он, царапая ногтями тающий лед. — Что ты такое?       Что он такое? Он и сам не знал. Сам не понимал, как именно пропустил сквозь себя всю материю. Как прощупал её, подобно податливой вязкости глины… Он всегда щупал магию, как искры, как комочки, но тут… Мир вдруг стал пластичным — текучим и тягучим, многогранным, многоуровневым. И куда бы он ни направил себя — всё сущее будет открывать ему тайный смысл…       Додумать он не успел, потому как льдина вокруг него стремительно растаяла, обратившись в огромную водяную толщу.        Люциус захлебнулся. В физическом смысле — захлебнулся. Мутновато светило солнце, вернувшись на своё место. Он было забарахтался в воде, посмотрел вниз, на чернеющее дно…       И, минуя сопротивление, поплыл туда, в образовавшуюся бездну. Враг растопил воду и разбил то, что он создал — будь это иллюзией или нет. Но Люциус полностью отдавал себе отчёт в том, что он делает…       Коснувшись дна, он через нос набрал полные лёгкие воды и на выдохе развёл руки. Вся толща разрезалась на две части, и он, глотнув воздуха, встав с колен, пошёл по сухому дну.        Образовавшаяся меж шумящих волнами стен дорога сверху как бы венчалась солнцем. Солнце озарило и силуэт де Арели, который стоял на четвереньках в попытках отдышаться. Люциус дотронулся до его плеча, и тот вскинул голову.       — Убери всё это, — синие глаза глядели на него в упор. — И ты победишь…       Он кивнул в согласии. Всё упало: слегка возвышающиеся за волнами вершины, за ними — и сами волны. Солнце устремилось к горизонту, потускнев и подёрнувшись мутной, серовато-коричневой поволокой. Весь рельеф стал таким, каким был до начала дуэли: покатые, поросшие щетиной вереска холмы, ртуть болотных пятен, торчащие чёрные когти коряг. И — песни лягушек. Словно бы ничего не произошло… На фоне всей этой нежданной тоски, этой монохромности так захотелось увидеть трепыхания крыльев бабочек и услышать всю пёстрость их узоров… Так сильно, что Люциус положил ладонь на грудь в желании утихомирить пронзившую её боль.       — Люциус!       Чистый, нежный голосок Гермионы. Лишь боги знают, как сильно он жаждал её обнять… Неужели эта ведьма проследила за ними? Впрочем, он бы не удивился… Мерлин! Как же он её…       — Люциус!       Поглядев на свои ладони, а затем на стоящего напротив де Арели, он понял, что магия так и не заискрилась в ознаменовании того, что контракт заключён. А ведь в ушах ещё звенело хриплое «ты победил».       Люциус, как будто вновь очутившийся на вершине гор, поглядел на Гермиону. Только вот почему она здесь? Почему лицо её размыто? Но главное…       Он содрогнулся так, как никогда не вздрагивал с той самой последней ночи в Азкабане.        Ошмётками тьмы к нему и к замершей в нескольких ярдах Гермионе плыл дементор. Моргнув, Люциус заметил, что даже не один. Их было двое.       И один из них уже жутким лохмотьем темноты нависал над Гермионой.        Этой доли секунды, потраченной на то, чтобы приподнять ладонь в порыве произнести нужное заклинание, хватило, дабы второй занялся им, Люциусом. Дабы уже разинуть свою пасть так широко, будто готов был заглотить целиком не только его, но и весь род Малфоев. Он машинально закрыл глаза.       Стало тоскливо. Замёрзли сперва губы, затем шея, после — лёд сковал всё тело полностью. Воспоминания, перемежающиеся какой-то неверной колодой неизведанных карт, пронеслись перед глазами.       Склоны в Межеве. Мисс Грейнджер с красивым браслетом и трогательными ключицами. Глинтвейн вместо кофе, карты, стихи великого русского поэта Бродского в качестве признания капитуляции перед прошлыми ошибкам. Чудесный поцелуй. Чудесные бабочки на её ушках. Чудесная она…       Тот, кто укажет путь…       Он очнулся в холодных застенках Азкабана. Тело сводило судорогой. Кругом — смрадный, ужасающий страх. Люциус забился в угол, сквозь решётку ресниц прослеживая перед собой лишь зубастую чёрную пасть, выворачивающую наизнанку всю душу.       Он распахнул глаза так широко — они так бы и вылились из загоревшихся болью глазниц.       — Нет! — воскликнул он, однако, голос его осип.        Но сырость и тлен были вполне реальными. Такими, какими они должны быть на самом деле — близкими, осязаемыми под разодранной кожей, въевшимися затхлостью в желудок.        Бездонная пасть водоворотом кружила над ним. Имелось в запасах его памяти хоть что-то приятное, что могло спасти ситуацию?..       Рим, чудесный Рим. Все дороги ведут в Рим. Все дороги ведут к Устам Истины, которые вот-вот сомкнутся на маленькой ладони.       Пасть сомкнулась. Гнилые зубы впились в запястье Гермионы, и тонкая косточка проломилась под их натиском, а кровеносные сосуды пустили фонтан алой жидкости… Она потекла в сливную решётку, смешиваясь с потоками грязи…       Она же врала! Врала! Лгунья! Лгунья! Предательница!        Фантомные крики ослепили его, но когда он прозрел — увидел лишь оперную певицу, которая кружилась на сцене почему-то в балете. Все зрители хлопали иссиня-чёрными щупальцами, а возгласы «браво» переросли в «убей».        — Нет! Это всё выдумка! — взревел Люциус.        Гермиона махала ему рукой, истекающей кровью, и улыбалась.       Улыбалась всё-таки искренне, как улыбалась всегда и во всём. Улыбка — её магия. Он ловил её в Будапеште, Берлине, Амстердаме и Праге. Он не ловил её в Москве… Друзья приглашали их в Большой — там же лучший балет!        Гермиона любит балет… балет — как взмах крыльев бабочек. Только изящнее. Только она — изящнее.       Он похлопал себя по щекам. Перед ним — решётка и ускользающая тень дементора, близящегося к новой жертве.       Капли стучат о пол. Темень пожирает пространство, заставляя то сжаться до одной точки. Почему ему это привиделось? Как теперь остаться в своём уме, если его счастье — фальшивка?       А если бы так… то он готов был благодарить этих тварей за то, что они дали ему, Люциусу, прикоснуться к истине…       К какой?       Он ничего толком не мог понять.       Какие-то отголоски. Нарцисса и Драко ждут в поместье. Наверняка разорённом… И как он мог так проиграться?       Нет, он же всё-таки выиграл два яйца Фаберже. Надо отдать их Уизли. Как же они с Гермионой посмеются…        Какая она замечательная. Какая же тёплая и настоящая. Карамельно-сладкая. Он так любил её где-то там, в его фантазиях. Чёртова тюрьма сводит его с ума. Он уже и так не при делах, он готов был каяться! И он бы изменился ради подобной жизни!       Ради неё. Ради Гермионы, которая плавно танцевала с ним посреди перелива волн, мягкости босановы и розовой теплоты заката.       Кости ломило от холода. Скрежетали вены. Снова дементор? Ну сколько можно? Ну почему они подкидывают воспоминания о том, чего никогда не происходило в реальности?        Этого просто-напросто не может быть! Ну зачем такое наваждение? Мисс Грейнджер — та девочка с львиным сердцем в окружении бездарей, которая смотрела на него с таким всепоглощающим пламенем в глазах, что он сгорел дотла прямо там — у Арки, совсем недавно. Сгорел, чтобы возродиться..? Как бы он хотел! Но он никогда бы не стал достойным этого огня. Нет, он бы никогда не стал фениксом. Или чем-то хотя бы на миг столь крылатым… Он хотел воспарить той самой…       Бабочкой.       И почему его Патронус — не бабочка? Ах да, у мисс Грейнджер это же — выдра. У него — соболь. Из семейства куньих, как он мог забыть…        Он не забыл. И пусть всё, привидевшееся сейчас, не происходило на самом деле, но он будет бороться.        — Экспекто Патронум! — процедил он назло мятым, надрывным трещинам, и с кончиков его пальцев сорвался свет.       Стены рухнули, являя его взору рвущегося на тёмные куски дементора. Он исчезал, беспощадно пожираемый серебристо-голубым соболем, который вскоре отскочил вбок.       С трудом приподнявшись на локтях, Люциус наблюдал, как этот самый соболь с яростью принялся терзать и другого дементора…       Значит, это лишь видение? И всё было — и путешествия, и смех, и любовь?       Гермиона, избавленная от мучений, лежала среди пожухлой травы. Люциус, приподнявшись на локтях, всё ещё не ощущая ни времени, ни пространства, подполз к ней…       Затормошил её — такую хрупкую, такую белую, почти прозрачную… Почти невесомую, ведь Гермиона практически таяла в его руках. Люциус попытался проследить её пульс и не ощущал его из-за собственного сердца, бьющегося повсюду, во всём теле и, казалось, даже за его пределами.       — Очнись… Ну же, Гермиона… — он обхватил ладонями её личико, и веки её дёрнулись. — Очнись, моя девочка…       Губы её были приоткрытыми, потрескавшимися, бескровными. Он склонился и слегка коснулся их своими.       — Какая трогательная сцена… — донеслось сзади, и Люциус, выпрямившись, обернулся.        Де Арели находился в нескольких шагах от них. И пускай его руки были сложены на груди в расслабленной позе, но Малфой отметил, что стоит он явно нетвёрдо, больше опираясь на левую ногу. Люциус поглядел на Гермиону, вслушиваясь в её поверхностное дыхание.        — Битва ещё не окончена, — усмехнулся Бернар, вновь привлекая к себе внимание. — Магия не выбрала победителя.       — Ты мухлюешь. И ты сказал, что победа за мной, если…       Синие глаза де Арели сверкнули каким-то лихорадочным блеском. Малфой заслонил Гермиону защитным куполом.       — Как ты вызвал дементоров? — Люциус поднялся на ноги и в пару широких шагов, превозмогая вновь накатившую боль, оказался подле него.       — Я их создал. И у меня ещё остались силы. В отличие от тебя… Так что магия…       Рыкнув, Люциус не дал ему договорить и изо всех сил толкнул его — де Арели упал на землю, поднимая вокруг себя брызги.        — Ты знаешь, что проиграл. Сдавайся, — тихо, со значением проговорил Люциус, и в голосе его звучал не просто он, Малфой, но кто-то совершенно несокрушимый, могучий, древний.       Он это понял, потому как заметил, даже почувствовал, как по телу Бернара пробежала дрожь, а на лице появился страх, и он едва слышно ответил:              — Твоя взяла. Сдаюсь.       Вокруг них засияла магия, и это стало ознаменованием, что магический контракт завершен в пользу Люциуса…       — Пропадите пропадом. Ты и твоя грязнокровка, — выплюнул Бернар как бы напоследок и, встав на ноги, ощерился.       Поняв, что не ослышался, Малфой впервые в жизни искренне захотел уничтожить кого-то. Захотел так сильно, что с кончиков его пальцев посыпались зелёные искры Авады. Усталость, накопившаяся за эту бесконечную битву, рухнула на плечи, придавив этими словами… Но, вместе с тем, на плечи его легло что-то тёплое, лёгкое, родное.       — Люциус… Не надо, — послышалось позади. — Не пятнай свою победу.        Стряхнув искры, которые, упав, подпалили траву, он зарядил по лицу де Арели кулаком.       — Я надеюсь, больше не свидимся. И не услышимся. И ничего о тебе не услышим, — проговорил он и отвернулся, встречаясь взглядом с карими глазами.        Не медля больше ни мгновения, Люциус заключил Гермиону в объятия, лишь краем уха слыша первый хлопок — это на зов де Арели явился эльф, — а затем и сразу — второй. Отстранившись, чтобы удостовериться, что она ему не привиделась, Люциус пошатнулся. Гермиона придержала его, и взор её преисполнился беспокойством.        — Люциус?        — Какая же ты красивая… — пробормотал он с придыханием, хотя черты расплывались всё больше.        — Боги… да ты ранен!        — Чепуха… — он перехватил её руку и слабо сжал. — Какая ты хорошая у меня… Как же я тебя люблю…       Все окружающие звуки зашумели сперва оглушительно, а затем стихли. За ними всё погасло, и единственное, что осталось с ним — это Гермиона, точнее, отпечаток её прикосновения к его лицу…