Часть 8

Прошла неделя после той ночи. Напряжение между ними росло. Взгляды стали длиннее, прикосновения — случайными, но от этого еще более жгучими. Однажды вечером они сидели в комнате 1x1x1x1, и он смотрел, как Джон рисует в своем скетчбуке. Он рисовал его. Не огромного и грозного, а того, кого видел внутри — с мягкими глазами и без тени боли на лице. 1x1x1x1 не выдержал. Он встал, подошел к нему и вытащил скетчбук из его рук. Он отложил его в сторону. Потом взял лицо Джона в свои руки. Его большие, грубые пальцы с невероятной нежностью коснулись его кожи. — Я не могу так больше, — прошептал 1x1x1x1. Его голос дрожал. — Ты единственный, кто видит... меня. Настоящего. Не тень, не монстра. Меня. Джон замер, его глаза широко раскрылись, в них плескался страх, надежда и что-то еще. —Я... — начал он. — Я люблю тебя, — выдохнул 1x1x1x1. И, наклонившись, он поцеловал его. Это был не пошлый, грубый поцелуй. Это было прикосновение. Трепетное, неуверенное, полное такого нахлынувшего чувства, что у них обоих перехватило дыхание. Это было обещание. Обещание защиты, заботы и той самой любви, в которой так отчаянно нуждались оба. Когда они наконец разомкнули губы, Джон, весь красный и запыхавшийся, прошептал: —Я тоже. Я тоже тебя люблю. С этого дня началась их тайная жизнь. Тайная от всех, кроме Кристифины, которая все понимала и молча радовалась, и Шедлетского, который смотрел на сына с новой, сложной смесью вины и надежды. Они гуляли, держась за руки, вдали от посторонних глаз. 1x1x1x1 читал ему книги вслух своим низким, бархатным голосом. Джон дарил ему маленькие, забавные игрушки, которые 1x1x1x1 бережно хранил в своем шкафу, пряча от всего мира. Он был его сокровищем. Его личным, никому не видимым светом.