Слабость

Сильные должны защищать слабых. Не наоборот. ...но ведь все должно идти наперекосяк, не так ли? В их "истории" хоть что-то шло по плану? по сценарию? хоть что-то подчинялось правилам? Что это за сказка такая, если... ...если Маленький Принц спит в хрустальном гробу, оплетенном цветами? ...если Принцесса крепко сжимает в руках меч – и направляет его куда угодно, но не в сторону злой колдуньи? ...если Король и Королева Тридевятого Королевства расходятся и знать друг о друге не знают годами, десятилетиями, столетиями? ...если Герой обречен на поражение в битве с драконом? ...если Рассказчик давно покоится под землей? ...если Шут закрывает собой целый мир, пытаясь спасти его развалины от Дьявола? ...и если у Шута не получается? ...если нет хорошего конца? В конце концов, чего ждать, если Мессия, Спаситель, Главный Герой связан по рукам и ногам, управляемый Чудовищем? Фриск давно стоило догадаться, что у них... немного нестандартный случай. Но она считала себя сильной – явно сильнее, чем была на самом деле, и только совсем недавно начала понимать, как же была неправа. Она не спасла всех. На деле, никогда не была на это способна. Пожалуй, она просто тешила свое самолюбие, утверждая, что «все закончилось хорошо», даже не понимая, что за ее спиной всегда стоял, как однажды выразилась Чара, ее маленький ангел-хранитель. Ангел-хранитель, который был слабее ее. Которого она сама должна была защищать – хотя бы потому, что они были лучшими друзьями. ...друзьями? Что же это за дружба такая? Заткнись. Заткнись. Заткнись. Дура. Фриск всегда считала себя сильной – может, сильнее, чем была на самом деле, но – она определенно была сильнее Санса. [В конце концов, если кого-то очень долго целенаправленно уничтожать, он утратит не только силы, но и волю к сопротивлению] Заткнись. Она считала его своим лучшим другом – он, вероятно, тоже, но... из него ведь слова серьезного не вытащишь, верно? У Фриск так и не было возможности спросить: «Что ты обо мне думаешь?» «Кто я для тебя?» «Ты меня ненавидишь?» Фриск была обязана защитить его – хотя бы для того, чтобы вернуть долг. Но у нее не получалось. Ни разу не получилось. Она бы и не узнала, насколько все плохо, если бы однажды Санс просто не рухнул ничком, захлебываясь кровавым кашлем на глазах у всей их маленькой (большой?) семьи – он потрясающе врал, но ничего не мог поделать со своим здоровьем. Потому что, когда от Души остаётся только крохотный осколок, никакая улыбка не спрячет этого. Они обсуждали это. Долго. Сидя на кухне, и, кажется, Андайн мерила шагами комнату, пока кто-то не попросил ее прекратить – ситуация и так располагала к нервным тикам, поэтому усугублять не стоило. Мама сидела за столом, обхватив голову руками и уставившись в пол – потом она сказала, что не видела такого со времён Войны, когда работала целителем. Они не понимали причины, не видели угрозы, не знали, что произошло, стоит ли этого опасаться. Им нужны были ответы – и Папирус загородил собой дверь в комнату брата: «Я не позволю вам его допрашивать. Не сейчас» Наверное, Фриск должна была сказать это. Но она тогда только ходила тенью за взрослыми, не понимая, что происходит. Воспоминания о том, чего не было, о том, чего она не могла помнить, заполнили голову, не оставляя места ни для чего другого. Она... начала понимать. Она помнила их постоянные, бесконечные разговоры на кухне. Семейные советы, как их потом прозвали. Помнила, как мама и отец кричали друг на друга, как Меттатон барабанил пальцами по столу, поджав губы, как Альфис в какой-то момент разрыдалась и сказала, что ничего не понимает – и уже не хочет понимать. Помнила, как на такой Совет впервые притащили Санса – когда он всё-таки смог выйти из своей комнаты – и помнила, как он улыбнулся и начал рассказывать. Хотела забыть, как он заверил, что «теперь-то все в порядке, он вас не тронет», хотела забыть, как кто-то впервые спросил про доктора Гастера, хотела забыть собственное выражение лица, увиденное ею в отражении – за окном уже была глубокая ночь – хотела забыть, как на нее посмотрел Папирус после первого упоминания о Чудовище и сделке, которую Фриск с ним заключила. Хотела забыть собственные мысли: «Похоже, мы больше не семья». Хотела забыть собственное бессилие – и чужую слабость. Хотела забыть, как Чара, побелевшая от ярости, с кухонным ножом бросилась на Санса: «Предатель!» – хотела забыть, что ничего тогда не сделала. Хотела забыть, как Папирус закрыл его собой, готовый без преувеличения убить ожившую принцессу, как папа буквально скрутил Чару, чуть не сломав ей руки, но всё-таки отобрав нож, хотела забыть, как визжала Альфис, как ее, Фриск, тогда назвала Андайн, как мама пыталась их успокоить – успокоить хоть кого-то, хотела забыть, как Чара в последний раз попыталась вырваться, сдалась и... расплакалась. Пожалуй, больше всего она хотела забыть странное выражение лица Азриэля, за все время не проронившего ни слова. «Мы не в порядке» «Мы – ненормальная... семья?» «Вы меня ненавидите?» Тогда же она и замолчала. Показала постыдную слабость тогда, когда должна была быть сильной. ...но никто ничего не сказал, ведь так? Она была плохим лучшим другом – Фриск поняла это, когда... да нет, до этого. Каждую секунду она это понимала, но не хотела признавать. [Что ты за друг такой, если он боится даже прикоснуться к тебе?] «Скажи, ты... боишься меня?» «Я... понимаю» «Прости» Фриск видела его слабость – и ни черта не сделала для того, чтобы защитить его. Потому что она – плохой друг, плохая сестра, плохой человек. Пожалуй, точку поставила секунда, когда он легко соскочил с подоконника, словно делал так сотни раз до этого – а она даже не окликнула его. Секунда после этого, когда она бросилась к окну, сама не зная, зачем, ведь все уже... произошло. И ещё одна секунда, когда тело встретилось с асфальтом. Потому что она не успела. Не досмотрела. Не помогла. Может, всего одного разговора было достаточно, чтобы хотя бы отсрочить..? Она не могла защитить того, кто был слабее ее – и того, кто так долго закрывал ей глаза, защищая. Как... маленькая птичка, мечущаяся перед лицом охотника, защищающая своих птенцов. Как слабый, хрупкий человек перед Черной Дырой. Как бабочка, сжатая в кулаке. [Пичужка с перебитыми крыльями] [Кажется, так Азриэль сказал?] Берешь молоток, заносишь его, заглядывая в глаза фарфоровой кукле в последний раз, и опускаешь. Несколько. Десятков раз. — прости, я дурак, – он улыбнулся и пожал плечами, мол, ничего страшного же не произошло. Фриск тогда струсила. Отжестикулировала что-то невнятное – и сбежала из палаты. Фриск была плохим защитником. Она, может, и была сильной – вот только совершенно не умела своей силой управлять, и порой ей казалось, что она хороша только в том, чтобы причинять другим боль. Забавно, Чара утверждала, что это она – идеальное оружие и ничего больше. Фриск, в силу своего невежества, совершала ошибки – и отталкивала их друг от друга, с каждым разом увеличивая дистанцию, угрожая полным разрывом. Она должна была многое понять раньше. Она, может, и была глупой невеждой – но она все ещё была обязана... хотя бы вернуть долг. Все остальные – во многом беспечны, и даже Папирус слишком доверяет брату. Фриск – другое. В последнее время она начала понимать гораздо больше. — Обещай, – тихим, низким гортанным голосом произносит она, крепко сжимая чужие пальцы в своих. Санс смотрит в сторону – он всегда искал способ сбежать, отстраниться, хоть в каком-то смысле, но она не собиралась его просто так отпускать. — не могу, – тихо и слабо отвечает он. Слабый, болезненный, беспомощный. Хрупкий. [Разбитая фарфоровая кукла поднимает изуродованную голову] [Улыбается] [И спрашивает] [Почему скелету нужен друг?] Сло-ман-ный. — забей, – пытается улыбнуться, но выходит слишком вымученно даже для него, – не парься. «Не парься» Действительно, подумаешь. Фриск буквально тошнит от этого. — Хватит, – практически рычит она, – Я волнуюсь, – голос, из-за долгого бездействия, не слушается, слова едва можно разобрать, а сложные предложения и вовсе не получаются. У нее в распоряжении – пара-тройка слов на раз, пока Дьявол не заткнет ей рот. Нужно использовать мудро, – Мы волнуемся. Он жмурится, будто от боли – не хочет признавать. Бежит от правды. Некоторые вещи не меняются. — не нужно волноваться, – едва слышно шепчет парень, глядя куда угодно, но не в глаза собеседнице, – все в порядке. Более очевидной лжи от него она уже давно не слышала. — Нет, – ей не нравится звук собственного голоса. Ему не нравится, что она заставляет себя говорить через силу. Чем быстрее это закончится, тем быстрее они оба получат то, что хотят, – Ты не в порядке. Хочу, – она прочищает горло, – помочь. Какое-то время они оба молчат. Фриск упрямая – они оба это знают. Не успокоится, пока не добьется своего – и вот наконец-то она знает, о чем должна просить. — Обещай, – она случайно проглатывает конец слова, чудом сохраняя смысл. Она должна говорить больше – или не говорить вообще. Тут с какой стороны посмотреть, – для... меня, – Фриск снова прочищает горло, будто перед длинной речью, – обещай, что попросишь о помощи. Она ещё очень много хотела бы сказать, но, пожалуй, не в этот раз. Наверное, она хотела сказать, что он – дурак, плюнувший на свое здоровье. Что он – дурак, раз считает, что она не замечает всего... того, чего не должно быть. Что он продает или дарит свои личные вещи. Что он последний раз выходил на прогулку месяц назад. Что он не ест уже несколько суток, ссылаясь на отсутствие аппетита. [Что он подозрительно долго задерживает взгляд на острых предметах, неважно, ножах, бритвах или садовых ножницах] Дурак-дурак-дурак, игнорирующий собственную слабость. — ...я обещаю.