XVIII. Любовь

— Я поговорил с мистером Винтером. Эмма остановилась перед обшарпанной дверью, подтягивая коробку, забитую пыльными книгами, повыше к груди. Она оглянулась на сопровождающего её Стюарта, в руках которого красовалось несколько скрученных рулонов из плотной бумаги. Девушка наотрез отказалась отдавать юноше тяжёлую коробку, ссылаясь на его больную спину. Стюарт спорить не любил, легко шёл на уступки, поэтому лишь смерил её строгим взглядом из-под очков и неохотно согласился. — Что сказал этот важный дядька? — спросила она. — Что ты его заинтересовала, — ответил Стюарт, открывая дверь и пропуская Эмму вперёд. — Это хорошо. Однако, прежде чем он напишет на тебя рекомендацию в академию, он хотел бы лично увидеться с тобой и обсудить твою вступительную научную работу. — Ого, — выпалила девушка, ставя коробку на свободный стол. В комнате было несколько старых деревянных шкафов и древних сервантов, что все напрочь были забиты книгами и стопками бумаг. На одной из стен нашлась огромная географическая карта, а рядом — различные вырезки из научных журналов и статей. — Честно, я не надеялась на одобрение, — призналась она, повернувшись лицом к Стюарту, что спрятал рулоны в шкафу. — Я не придумала что-то новое, не изобрела самолёт… — Тем не менее, ты взялась за сложную тему. Мистер Винтер подумал, что ты питаешь страсть к биохимическим процессам и… склоняешься больше к медицинской сфере. — Ну нет, я не терплю биологию, медицину — тем более. Надеюсь, ты поправил его, когда презентовал меня? — Разумеется, — кивнул юноша, закрыв дверь и облокотившись на неё. — А ещё я продемонстрировал твои чертежи дымовых шашек и оружия. Вот после этого он понял, что ты натура безбашенная, и тебя надо в ядерщики или оружейное производство. В голосе Стюарта звучал сарказм, хорошо скрытый невозмутимостью и серьёзным тоном. Первые дни общения с ним Эмме не всегда удавалось понимать, где он шутил, а где — говорил на полном серьёзе, поэтому иногда ранилась о его замечания и даже обижалась. — Когда он хочет со мной встретиться? — Не знаю, но он уведомит меня. Я пойду с тобой, — ответил юноша, отлипнув от двери и вяло усевшись на стул возле крайнего серванта. — Зачем? — Чтобы ты не натворила глупостей, — спокойно пояснил он. — Это мне как ещё понимать? — предостерегающе нахмурилась Эмма. — По твоему мнению, я не могу одна сходить на встречу с почитаемым человеком науки? — Можешь, но я уже наперёд вижу, как всё пойдёт под откос, когда мистер Винтер начнёт озвучивать свои мысли и условия. Девушка сложила руки на груди и приблизилась к Стюарту, встав над ним, как палач в судный день. — Это странный ответ на мой вопрос. Я требую прямолинейности. — Эми… Эмма, — заикнулся юноша, быстро исправившись, — ты мало что знаешь, как устроена эта академия. И ты не знаешь, какое там требовательное отношение к учёным. Особенно к начинающим. А что ещё хуже — ты женщина. — В смысле хуже? — взвинтилась Эмма. — Что с того, что я женщина? — Веками женские труды обесценивали или приписывали их мужьям, сыновьям, братьям — неважно. Сотни женщин придумывали себе мужские псевдонимы или даже переодевались в мужчин, подобно Джеймсу Бэрри. Сейчас времена другие, но консерваторы есть везде. И в той академии, о которой ты так грезишь, подобных там хоть отбавляй. К слову, мистер Винтер из таких же маразматиков. Ты не представляешь, как мне пришлось тебя расхваливать перед ним, только бы он одним глазом взглянул на твои труды. Эмма остепенилась и раздражённо засуетилась, ходя туда-сюда по комнате. — Прямо-таки все поголовно маразматики? — Не все. Я знаю пару людей, что могут открыть тебе дорогу, если ты хорошо себя покажешь в процессе обучения, — качнул головой Стюарт, внимательно следя за действиями девушки. — Учитывая, что человеческий мозг по-прежнему вызывает много интереса, твои исследования могут привлечь молодых профессоров. Есть те, кто, напротив, образованную молодёжь чествует. Вот за таких я советую тебе хвататься. — Знаешь, я тут поняла, что для обычного репетитора ты знаешь слишком много. И у тебя такие хорошие связи. Ты мне что-то о себе не рассказывал? — прищурилась Эмма, взяв стул у стола и присев напротив. — Обожаю, когда ты устраиваешь допросы. — Это сарказм? Стюарт хмуро взглянул на неё и хмыкнул, слегка отвернувшись. Эмме не нравилось, что с ней он всегда вёл себя холодно и стервозно. Потому что с другими он был мягок, часто улыбался, перед отцом и вовсе стелился. Но сказать, что он её прямо терпеть не мог, было нельзя — Стюарт всё же не брезговали вести разговоры и часами разбирать с ней задания экзаменов. — Вообще-то мне правда интересно, — призналась Эмма. — Мой тебе совет — не суй нос куда попало. Девушка, словно назло ему, придвинулась ближе вместе со стулом, касаясь своими коленями чужих. В мыслях она отметила из забавную разницу в плане телосложения — она была стройной, но в здоровом весе, а Стюарт, по сравнению с ней, походил на высушенную мумию. Эмма вновь решила показать характер — без объяснений никуда не уйдёт, так и будет сидеть у него над душой. Стюарт едва заметно вздёрнул левый уголок губы. — И что ты делаешь? — Прижимаю тебя к стене, как в глупых романтичных книжках для одиноких женщин и пубертатных подростков, — поглумилась Эмма, хитро улыбнувшись. — Выглядит не очень убедительно. — Давай ты перестанешь строить из себя высокомерного придурка и поделишься с красивой девушкой, почему ты такой умный. — Где же эта «красивая девушка», смею спросить? Эмма надулась, больше наигранно. В глазах Стюарта заиграли первые искры забавы. — Ладно, я переборщил, — сдался он, слабо ухмыльнувшись. — Но мне нечего тебе рассказывать. — Какой ты лгун, Стюарт. А ещё тихушник. Ты явно не любишь делиться своими достижениями, что очень странно для столь педантичного парня, как ты. Подобные тебе наоборот нос лишний раз задирают… — Ты меня буквально минуту назад назвала «высокомерным придурком», — приподнял бровь Стюарт. — Я другое имела в виду. — А, — саркастично протянул Стюарт. — Мне правда нечего тебе сказать. Просто радуйся, что у тебя есть я, благородно соизволивший помочь тебе с поступлением. Эмма закатила глаза и резко поднялась со стула, отодвигая его в сторону. — Как же вы все надоели мне со своими секретами, — обиженно озвучила она и прикоснулась к дверной ручке. — Я тебе не нравлюсь, да? — Почему же сразу не нравишься? Девушка оглянулась через плечо и наморщила веснушчатый нос. — Как минимум, ты ведёшь себя со мной так, будто я тебя насильно заставляю тратить на меня время. Если тебе сложно, я могу заниматься своей подготовкой самостоятельно. И без твоих связей поступлю. Назло вам всем. — Думаю, стоит начать с того, что, если бы ты мне в самом деле не нравилась, я не стал бы со своей загруженностью сидеть с тобой часа… — Дверь громко хлопнула, перебив монотонный голос Стюарта, что удивлённо огляделся в пустой комнате. — Ну, с таким нравом консерваторы-мужчины тебе не страшны, — пробормотал он, поднимаясь со стула.

***

Тук-тук. Чейз натянул на голову одеяло и отвернулся к стене, стараясь отойти ко сну. Как назло, его мучила бессонница — он не просто сломал себе режим, он перенервничал, чересчур возбудился в процессе расследования. Его разум был воспалён, находился в ожидании новой пищи для размышлений и выстраивания логических конструкций. Тук-тук. Последовал вой ветра за окном, и Чейз поёжился — в их номере было не так уж и тепло, если снаружи буйствовала непогода. Он скомкал жёсткую ткань покрывала. Тук-тук. Одеяло упало на пол. Чейз не стерпел навязчивого звука и приблизился к окну, нагнувшись над столом. Макс мирно спал на своей кровати, обнимая подушку руками и ногами, — видимо, это его привычка. Стук прекратился. За окном виднелась дорога, несколько частных домов и коттеджей — ничего выбивающегося из привычного пейзажа. Лишь редкие деревья страшно покачивались под давлением беспощадного ветра. Чейз подозрительно сощурился и несмело отстранился ото окна, не сводя с него глаз. Его держало в напряжении дурное предчувствие. Возможно, именно оно не давало ему окунуться в оковы сна. И окно ему совершенно не нравилось. Подняв одеяло, Чейз закинул его на кровать и из побуждения внезапно проснувшегося перфекционизма стал разглаживать складки на простыни. Его с раннего детства чертовски раздражали складки на одежде и постельном белье — он занимался такой ерундой не только у себя дома, но и у Скай в гостях. Девушка находила эту его особенность смешной, особенно когда он тратил пару минут на то, чтобы разгладить каждую чёртовую складку на покрывале утром. И, о да, он был дотошным чистюлей — не терпел даже одной грязной чашки в раковине, в особенности не переносил пыль, поэтому каждый чёртовый выходной натирал у себя дома полки, параллельно пребывая в своих мыслях, что зачастую крутились вокруг рабочих вопросов. Это его успокаивало — в каком-то роде. Когда он пребывал в «депрессии» после закрытия дела Невидимок, то мог два, а порой даже три раза на дню натирать полы, если у него выпадал выходной. Чейз в ту пору не выходил из дома, прятался в четырёх стенах — в своём идеальном «чистом» мире без единой соринки. В этом мире не будет «грязных» людей — ни убийц, ни воров, ни обидчиков из его детства. Грёбаные грешники не достойны перешагивать через порог его выдраенного до блеска дома. Самое главное — в этом доме никогда не будет крови. И плевать, что Чейз сам грешен — он собственными руками застрелил Хамелеона. Приставил дуло к виску. Снял предохранитель. Спустил пулю. Он помнил этот момент до мелочей — от последней искры ехидства в глазах Хамелеона до его простреленной головы. Помнил, как сухая листва впитывала кровь — густую, почти чёрную, она текла рекой, удобряла почву, пропитывала корни деревьев. Помнил, как его руки дрожали. Как ему было одновременно плохо и приятно от того, что разворачивалось перед его глазами. Помнил, как навёл дуло на себя. Он был готов умереть. Чейз в тот момент настолько был азартен, безумен, потерян от потрясения — именно поэтому он не хотел сводить с Хамелеоном счёты лично. Психа должна одолеть чистота разума. Он был грёбаным психом, таким же, как Хамелеон, просто тем, что отчаянно хватался за остатки рассудка. На его месте должен был быть Маршалл. Он эгоистично хотел, чтобы этот тяжкий грех взял на свою душу Маршалл. А с другой стороны — он рождён, чтобы страдать за других. Это — его крест, значит, этот грех тоже его ноша. Психотерапевт его не понял. Психотерапевт его совершенно не прочитал — Чейз знал, что тот воспринимал его, скорее, как очередного пациента с посттравматическим синдромом и развивающейся на его фоне депрессией. Но его проблема брала корни глубже. Он не мог жить спокойно не потому, что нёс на своих плечах убийство. Он не мог жить спокойно, потому что Дориан был прав. Чейз всегда стоял на границе закона и истинной справедливости. Дориан — тоже. Тот оступился первым. Чейз последовал за ним, однако менее радикально — аккуратно, а оттого Чейзу стало страшно. Убийство Хамелеона действительно списали на вынужденную меру, но на деле это таковым не являлось. Чейз мог не убивать его — в самом деле повязать и представить следствию. Но он решил убить. Он это не выбрал — он не понял, как его желание спасти город быстро перетекло в жажду уничтожить человека перед собой. Это было импульсивно. Неразумно. Против его голоса разума. То же самое случилось на злополучном допросе, о котором ему постоянно напоминали, как неиронично, близкие люди. Он абсолютно точно ненормален. Чейз понял, что снова ранил сам себя. Он неидеальный. Он — один сплошной дефект. Тук-тук. Мысли улетучились. Чейз вздрогнул и резко обернулся к окну, бросив разглаживание складок. Он опять приблизился к рабочему столу, вглядываясь в окно. Ничего. Чейз медленно нагнулся, пытаясь заметить хоть что-то интересное — как минимум, источник звука. Ничего. Перед его носом внезапно появилась покачивающаяся на ветру карта, что при новом порыве прилипла к стеклу картинкой. Чейза пробил озноб. Джокер. Точно такой же, которого подсунул ему Фокусник в прошлый раз. Чейз, не теряя время на раздумья, отворил окно нараспашку и достал карту. «Мне скучно. Хочешь дам подсказку?» — прочитал на обратной стороне Чейз. Он выглянул в окно и задрал голову. Он ужаснулся увиденному. Фокусник стоял на балконе одного из номеров этажа повыше и смотрел с точностью на него. Вновь он казался застывшей статуей, словно и неживой вовсе. На его голове красовалась цилиндрическая шляпа — новая, но тоже с перьями, на этот раз пёстрыми, как худо-бедно высмотрел в блеклом свете уличных фонарей Чейз. В прошлый раз он был с рыжими. — Хочу, — смело ответил Чейз, смотря на неуловимого преступника. Фокусник наклонил голову подобно Чейзу, словно копировал его манеру поведения, и кивнул.

***

Рэйвен прикоснулась к белоснежным клавишам одиноко стоящего на сцене чёрного фортепиано. Ведомая внутренним творцом, она сымпровизировала мелодию из пяти нот. Звук был чистым — настрой меланхоличным. Тишина. Женщина закрыла глаза и глубоко вздохнула, обуреваемая тягостными думами. — Госпожа Рэйвен? Она вздрогнула и хищно обернулась через плечо на зов, отмечая мистера Картрайта, что неторопливо поднимался на сцену. — Что Вы забыли в этом зале? — Хотела удостовериться, что фортепиано в добром здравии, — спокойно ответила она, вновь отворачиваясь. — Вы наверняка наслышаны о моей дотошности. Мне важно, чтобы всё было выше всех похвал. — Пожалуй, Вы дотошны во всём, — деликатно заметил мужчина. — Перфекционизм — хорошее качество. — Но в то же время разрушающее, — возразила Рэйвен. — Я не перфекционист. Всю жизнь я хочу создать свой идеал, достигнуть предела своих возможностей. Музыка — часть меня, и я отношусь к любому музыкальному инструменту с глубоким уважением. — Вы, скорее, идеалист, — аккуратно сказал мистер Картрайт, приближаясь к фортепиано. — Мне правда очень льстит, что Вы выбрали наш клуб достойным Вашего представления. Любой наш инвентарь в Вашем распоряжении. И могу заверить, что фортепиано у нас первоклассное. — К счастью, настроенное. Рэйвен элегантно провела кончиками пальцев по чёрному корпусу. Мистер Картрайт долго вглядывался в задумчивое лицо женщины, а после, облокотившись о фортепиано, заговорил: — Мне довелось услышать, что Первый почтит своим присутствием Ваше представление. — Верно, — без интереса подтвердила Рэйвен. — Он приедет ради Вас? — Я не знаю. — Женщина улыбнулась своим мыслям. — Возможно, он решил поглядеть, что творится в ответвлениях. Так что, мистер Картрайт, будьте аккуратнее. Первый, конечно, наслышан про психотропные препараты, которые постоянно в обороте в подобного рода местах, но, если он узрит, что это предоставляется здесь настолько открыто, боюсь, Вам может нехило так влететь. Мистер Картрайт нервно прикоснулся к негустой щетине, явно принимая слова женщины к сведению. — Вы наверняка хорошо знаете Первого, будучи его фавориткой. К чему мне ещё стоит быть готовым? Рэйвен взглянула на мужчину и наклонилась в его сторону, негромко ответив: — Он не терпит неуважения и уродливых женщин. Так что распределите своих истеричных кляч по каморкам. Потому что подозреваю, что ни одна женщина здесь восторга у него не вызовет. — Кроме Вас, — понял мужчина, вглядываясь в тёмные глаза женщины. — Кроме меня, — согласилась Рэйвен. — Не сыграете на фортепиано? Я вижу, что Вам хочется, — предложил мистер Картрайт. — Не откажусь. Занавес. И тишина. Два прожектора внезапно зажглись. Под светом софитов элегантно восседала хрупкая девушка с лебединой шеей. Она была облачена в нежно-зелёное платье в пол, а на голове красовался венок из декоративных ромашек. Леди, подобной ей, не нужно выглядеть ярко, чтобы привлечь внимание. Не платье украшало её, а она — платье. Полилась нежная мелодия, создаваемая тонкими пальцами — они практически порхали над клавишами, дарили каждой ноте жизнь. Стоило отдать должное чувствам. Рэйвен едва ли задумывалась о нотах, руки всё делали за неё — она играла от чистого сердца. Этот концерт был посвящён всецело ей — классическим произведениям и тем композициям, что она сочинила лично. Столь громкое выступление — посвящение в композиторы и высокие творцы музыки. Для юной Рэйвен это значило слишком много. Всё было идеально. Она чувствовала себя самой настоящей королевой представления, когда сыграла последние ноты. Рэйвен улыбнулась — нежно и довольно. Зал взорвался овациями, засвистел, сцену заполонили пышные букеты — это была её победа. Девушка изящно поклонилась и невзначай встретилась взглядом с незнакомым юношей, что сидел в первом ряду. Он подарил ей обаятельную улыбку. — Вы самая настоящая принцесса! Ваша игра! Такой ученицей непременно заинтересуются в музыкальной консерватории! Милая, Вы не должны упускать свой шанс! — Я знаю, миссис Пингли, благодарю за похвалу, — попыталась утихомирить пыл преследующей её тучной женщины, что бренчала тяжёлыми украшениями, Рэйвен. — Ваша мать явно недооценивает Вас, дорогая, — подключилась другая дама, шествующая рядом с взбаламученной подругой. — Это было невероятное выступление. Мне, как музыканту, было приятно познакомиться с Вашим творчеством. Рэйвен улыбнулась женщине в розовом и, высмотрев в толпе знакомую шубку, неловко извинилась и исчезла в восторженной толпе. — Матушка! Женщина в пятнистой шубе на тонких плечах чокнулась бокалом с незнакомым мужчиной. — Признаться, сейчас музыкальный вкус молодёжи крайне скверен, — важно отметила она, обращаясь к своему собеседнику. — И полно посредственностей. Немногие помнят вкус настоящего искусства. — Мама! — предприняла ещё одну попытку Рэйвен. — О, мистер Кристиан, познакомьтесь с моей дочерью. Рэйвен, юная пианистка нашего театра. Женщина бросила студёный взгляд в сторону дочери, и Рэйвен машинально выпрямилась, встретившись взглядом с незнакомцем. — Поздравляю с дебютом, мисс Рэйвен, — кивнул ей мужчина. — Я присутствовал сегодня на Вашем выступлении. Впечатляет. — Благодарю, — скромно ответила девушка, косясь на мать, что несколько наигранно улыбалась мистеру Кристиану. — Моей дочери есть ещё куда расти, но я рада, что ей хотя бы удаётся держать себя благородно. Для нашей семьи родовитых музыкантов это было бы крайне удручающе, не стань наша единственная дочь продолжением абсолютного слуха и невероятного таланта. Не так ли, милая? Не забудь сегодня о вечерней практике. Твой дебют нисколько не освобождает тебя от совершенствования. — Да, матушка, — равнодушно ответила Рэйвен, примечая, что к их компании приближался ещё один незнакомец — смутно ей знакомый. Кажется, это именно он улыбался ей, когда она кланялась перед слушателями в зале. — Это мой дорогой друг — Конан Фрэнсис, — оживился мужчина, представляя подошедшего юношу. — Весьма юн, но амбициозен. Конечно, далёк от музыки и привередлив по отношению к искусству, но мне удалось уговорить его посетить Ваше выступление, мисс Рэйвен. — Здравствуйте, — кивнул Конан. — Вы, боюсь спросить, родовитые музыканты. Хэммолай?.. Лицо женщины тут же вытянулось, а Рэйвен попыталась сдержать хихиканье, прикрывая рот ладонью. Мать строго осадила её взглядом и придвинула к себе, хватая за локоть. — Хэммомиль, — поправила того миссис, задирая подбородок. — О, прошу прощения, — сконфузился юноша. — У вас такая интересная фамилия, никогда прежде не слышал. — Она означает ромашки, — не сдержалась Рэйвен, смотря в глаза Конану. — Разве не похоже по звучанию? — Удивительно, почему тогда вы не Кэммомайл, — не удержался от подколки он. Лицо Рэйвен озарила глупая улыбка. — Наверное, потому что за основу был взят латинский вариант звучания, а ещё обычные правила английского языка. Вы же не читаете имена и названия по правилам — они упускаются. — Боюсь, я малообразован в таких вопросах. Не обижайтесь, дамы, я далёк от высокого общества так же, как от элитарного искусства. — Да, не держите обиду на моего друга, — подхватил мистер Кристиан. — Он часто говорит не подумав. Думаю, напротив, вы должны ответить ему снисходительностью — он из бедной семьи, однако смог выбраться в люди. — Кристиан, — отозвался юноша. — Дамам необязательно знать всю мою жизнь. Простите, мы оставим вас. Рэйвен хитро прищурилась, поймав смущённый взгляд Конана на себе. Мужчины поспешно удалились. — Рэйвен, — отдёрнула её миссис Хэммомиль, — твоё поведение оставляет желать лучшего. Девушка незаметно для матери закатила глаза. — Держись от этого Фрэнсиса подальше. От него за километр несёт дешевизной, — скривилась женщина. — Мне не интересен ни мистер Кристиан, ни Конан Фрэнсис, — протянула Рэйвен. — Мне интересно, что Вы думаете о моём дебюте. — Ты могла выбрать и более «приветливые» композиции, — хмуро отметила женщина. — Приветливость — явно не то, что я вкладываю музыку. Это ведь сочиняется фибрами души, и играть что-то, что не соответствует моему внутреннему миру… издевательство. Вы так не думаете? — Я так не думаю, потому что не вижу для тебя поводов страдать! — погрубела миссис Хэммомиль. — Из-за твоей удручающе тоскливой игры на фортепиано теперь все думают, что ты бедная несчастная девочка! Мы всегда давали тебе всё! Ты действительно думаешь, что у тебя есть право печалиться? — Это не страдания, — спокойно возразила девушка. — И не все мои мелодии отражение именно меня. Это — разные сюжеты, то, что я услышала на стороне. — Нестандартно, моя милая, нестандартно! Как ты можешь играть такое от души, когда совершенно не понимаешь природу чувств, что пытаешься выразить? Это фальшь! Одна сплошная фальшь! — Это не фальшь, — нахмурилась Рэйвен. — Вы меня оскорбляете, матушка. Да, я юна, у меня нет опыта, но это не мешает мне видеть действительность. Все от меня в восторге, кроме Вас! Как и всегда, между прочим. Признайте, что я Вам просто не нравлюсь. Как дочь… или как ученица. Но я не слепая, мама. И мне очень больно видеть из раза в раз неудовлетворённость моими результатами на Вашем высокомерном лице, хотя я всё детство посвятила изучению нотной грамоты и оттачиванию игры на фортепиано и струнных инструментах. Знаете что? Я плясать больше под Вашу дудку не буду. Найдите себе другую жертву для Ваших нереалистичных амбиций. А я уйду к отцу, он хотя бы отмечает мои успехи, в отличие от Вас. Девушка дерзко развернулась и направилась прочь, однако была остановлена ответом матери: — Твой отец даже не удосужился приехать на дебют. Действительно ли он друг? Я вложилась в тебя немало, Рэйвен. И как мать, и как наставница. Получить от тебя в благодарность порочную дерзость — убийство для меня. Голос женщины был холоден. В раннем детстве Рэйвен он звучал точно так же — стальной и непробиваемый тон, давящий на неё, маленького ребёнка, в котором пылало желание понравиться собственной матери. Девушка сжала кулаки и даже не обернулась, продолжив путь. Эта гордая женщина вдоволь поиграла на струнах её души — у Рэйвен больше не было сил повиноваться и потакать ей без гнева и возражений. Она вышла на балкон театра и смахнула непрошенную слезу с длинных ресниц. Свежий воздух отрезвил, дал её лёгким распахнуться, насколько позволил туго затянутый корсет — как же она чертовски ненавидела всю эту напускную «древность» традиций элитного общества. Это бессмысленно, глупо. И ей думалось, что в современности такому идиотизму места не было. Однако верно — её семья принадлежала театру, а театр — пристанище актрис, певцов и музыкантов. Здесь всё должно пахнуть высокопарными манерами и чистым искусством. Она прикоснулась к перилам и вгляделась в роскошные виды площади мегаполиса — одно из достопримечательностей города, площадь Драматика и Романтика. Она специально была обустроена под культурное просвещение — причудливые ярмарки, бродящие фокусники, театры и музеи. — Не помешаю? Рэйвен вздрогнула и оглянулась. Перед ней стоял виновато улыбающийся Конан Фрэнсис. — Нет. Я сейчас уйду, — запаниковала девушка, переживая, что макияж мог испортиться благодаря мимолётной грусти, что её посетила. Она отвернулась, ненавязчиво прикрываясь рукой. — Я вовсе не хочу, чтобы Вы уходили, — признался мужчина. — А у Вас поэтому ромашки в венке? — Что? — не поняла девушка. Конан неловко указал на свою макушку и уточнил: — Ну, Ваша фамилия обозначает ромашки… и у Вас на голове ромашки. Рэйвен усмехнулась, находя это замечание забавным. — Возможно. Не я составляла себе образ. Кто знает ход мыслей стилистов. — Вы кажетесь расстроенными. — Вовсе нет, — выровняла дыхание Рэйвен. — Знаете, я устала от этого… пафоса, разряженных девиц, наигранно вежливых джентльменов… Будто потом половина из них не выходит в современность и не приобщается к чему-то… бытовому. Юноша понимающе покивал головой, внимательно разглядывая профиль девушки. — Ваша семья такая же? Набивает себе цену только на публике? Признаюсь, Ваша мать показалась мне крайне консервативной и строгой женщиной. — Моя семья — особый случай. Мы живём, как «аристократы». — Девушка незаметно разгладила складки на подоле платья. — Моя мать родом из Англии, и она ярая любительница девятнадцатого века. Отсюда следует всё это… стремление казаться высокопоставленной дамой и воспитать из меня настоящую леди, если не целую герцогиню. — Да, я слышал, что Вы поколение музыкантов с английскими корнями. — Мы могли жить в Великобритании. Если бы моя мать не влюбилась в бойкого американца, — посмеялась Рэйвен. — Вашего отца? — Да. Он упросил её остаться здесь, даже подарил целый театр. Что уж говорить, он разрешил ей не брать его фамилию, потому что моя мать наотрез отказывалась терять фамильную известность. — Ваш отец, подозреваю, невероятно богат. — О да, как и мать. Они друг друга стоят. — Я мало понимаю всё это. Так, скажу по секрету, — неловко улыбнулся ей юноша. — Мистер Кристиан уже представил меня «должным образом». Чувствую себя здесь… неловко. — О, поверьте, меня это нисколько в Вас не смущает. Напротив, это играет Вам на руку, — заверила Конана Рэйвен. — Потому что, будь у меня выбор между напыщенными индюками, хвастающими своими достижениями и богатствами, и Вами, я бы выбрала Вас. Вы кажетесь естественным, а оттого совершенно небезобразны. — Для женщины, воспитанной в столь меркантильном обществе, Вы обладаете весьма… простыми взглядами и вкусами. Рэйвен приподняла уголок губы, явно находя замечание джентльмена перед ней приятным. — Богатство меня уже не впечатляет, хотя… я бы действительно не стала жить вместе со среднестатистическим мужчиной. Не потому, что он «беден» в моём понимании, а просто потому, что мы вряд ли будем совместимы. Мы были бы… из разных миров. И, быть может, я немного хочу, чтобы за мной ухаживали так, как я привыкла. Наверняка получая роскошные букеты от своего отца на день рождения, я не захочу получить тройку ромашек от своего возлюбленного в будущем, не так ли? — Хотите сказать, я бы не смел возжелать такую женщину, как Вы? Потому что я, скажем, среднестатистический мужчина, — придвинулся чуть ближе Конан. — Вы не совсем правильно меня понимаете. Дело не в деньгах. Всё намного глубже, — ответила девушка. — К тому же, раз Вы оказались здесь, то причислить Вас к числу средних сложно. Даже если Вы не богаты, как мой отец… или не имеете несколько высших образований, как моя мать… если за Вашей спиной уже есть хоть что-то, какой-то интересный пройденный путь… полагаю, Вы входите в то число мужчин, которыми я могла бы заинтересоваться. Я люблю представления, а в особенности люблю, когда меня удивляют. — Вы эгоцентричны? — В меру, — метнула в собеседника уверенный взгляд Рэйвен. — И, вероятно, так же горда и упряма, как моя матушка. Мужчин оскорбляют своенравные женщины. Думаю, я бы испытывала своего избранника. — Вам определённо нужен сильный мужчина. Рэйвен рассмеялась. — Если такой найдётся. Матушка часто говорит, что с таким отношениям к ухаживаниям мужчин, я останусь в старых девах. Она хочет, чтобы я выбирала с умом — смотрела на честь и достоинства мужчины, но, между тем, не забывала про его кошелёк. Она не верит в любовь, поэтому за неё вторит рациональность. — А Вы верите? Рэйвен украдкой взглянула на Конана, что внимательно её слушал и ласково улыбался. Она задумалась, всматриваясь в арку напротив. — Я ни разу не влюблялась, — призналась она, — однако… я очень люблю романтические драмы. Как ни посмотри, актёры подают красивую картинку. Порой хочется верить. — А я верю. Рэйвен удивлённо вскинула брови и уставилась на Конана, забавляясь его ответу. — Вы? В любовь? Мужчины, напротив, больше консервативны, чем женщины. Не смешите. — Ну, я не мужчина из Вашего окружения. Просто человек. И мне не чужды глупые мечтания. — Вы… не глупый, но весьма наивный. Будьте аккуратнее, если Вы собираетесь приобщиться к этим хвастливым снобам. Вас могут «облапошить». Особенно прозорливые женщины. — Спасибо за беспокойство, приму Ваш совет к сведению. Конан взглянул ей прямо в глаза, и что-то внутри Рэйвен колыхнулось. Это напугало. Она потупила взгляд и с натянутой улыбкой отстранилась на шаг от опасности. До её слуха дошёл смех гостей позади, и она нервно сжала ткань юбки платья. Последняя нота прогремела в пустом музыкальном зале. Рэйвен положила руки на колени. Мистер Картрайт медленно захлопал в ладоши, явно впечатлённый её игрой. — Что это за композиция? Звучала легко и свободно. — Я назвала её до безобразия глупо. — Губы женщины дрогнули в преддверии улыбки. — Вашего авторства? — Мне было семнадцать, когда я сочинила её во время импровизации на вечерней практике. Название — «Первая любовь». — Рэйвен захихикала, пробормотав: — Под стать наивному дитю. — Вы весьма одарены. — Вовсе нет. — Рэйвен вышла из-за фортепиано, бросив взгляд на мужчину. — Посредственность. — Если Вы считаете себя посредственностью, то, боюсь представить, кто для Вас окружающие люди. — А Вы посредственностью меня не считаете? — дерзко поставила вопрос Рэйвен. — Для Вас я наверняка ничем не отличаюсь от типичной эскортницы, что может принести Вам доход. — Боюсь… будь Вы в моей власти, я бы почитал Вас так же, как Первый. — А потому Вы власть надо мной никогда не возьмёте, — усмехнулась женщина, спускаясь со сцены. — Вы тоже посредственность. Для меня. — Что Вы имеете в виду? — Мистер Картрайт почти умоляюще проводил вопрошающим взглядом мимо проходящую женщину. Прежде чем покинуть музыкальный зал, Рэйвен ответила вопросом на вопрос: — Как думаете, почему только Первому удалось «подчинить» меня?

***

Солнце озарило одну-единственную мраморную колонну, на которой извивалась цветущая лиана. Помещение из блестящих стёкол наполнилось белым светом, и Рафаэль должен был признаться, что сияние ботанического сада Бэрри вскружило ему голову — увы, не в лучшем смысле. Всё казалось чертовски чистым, режущим глаз, и лишь рассада из зелени и благоухающих цветов делала это место терпимым для непринуждённой прогулки. Сегодня, как назло, было жарко. Рафаэль не постеснялся расстегнуть пару пуговиц атласной чёрной рубашки и предстать перед миссис Бэрри в несколько неряшливом виде. Эта женщина, как он заметил, прощала нарушение этикета и была не столь дотошной, как её окружение. На её шее красовался тот самый кулон, который он создавал собственными руками, и ему, как любому мастеру, это не могло не льстить. — Вы слышали про язык цветов, мистер Арчер? — обратилась к мужчине миссис Бэрри, остановившись у непримечательного куста роз. Она изящно отрезала пару колючих веточек. — Слышал, — ответил Рафаэль, скучающе оглядывая пестроту вокруг, — однако, смею Вас разочаровать, совершенно в нём не смыслю. Знаю лишь, что невинных девушек можно удивить букетами из сто одной розы. А дальше — запросы растут. Женщина усмехнулась. Она приблизилась к нему и вручила багровую розу. — Как Вы относитесь к тому, когда женщина дарит цветы мужчине? Упустим формальности на мероприятиях. Рафаэль со смешком принял розу, рассматривая со всех сторон — пышная, насыщенная, почти винного оттенка. — Я считаю это… несуразным?.. Не то чтобы это табу, но для меня подобное было бы удивительным открытием. — А я всегда дарю своему мужу цветы, как и он мне, — улыбнулась миссис Бэрри. — Я вкладываю в букеты определённые знаки и символы. Мне так свои чувства выражать легче, чем использовать тысячу слов. — Женщина прошла мимо мужчины. — Сегодня я дарю Вам багровую розу. Как думаете, что я хотела этим сказать? — Прозвучит по-дурацки, но я розы трактую однобоко — любовь и страсть. Я крайне сомневаюсь, что Вы дарили её мне с такими мыслями, — позабавился Рафаэль, оглядываясь на женщину. — Это самая популярная расшифровка. И Вы правы — я не то имела в виду. — Миссис Бэрри принялась ухаживать за другим кустом роз, на этот раз белых. — Вы взрослеете, а где-то бордовую розу принято считать знаком уходящей молодости и наступающей зрелости. Что ещё лучше — это символ силы. Я помню Вас ещё совсем мальчиком, причём дурашливым и невоспитанным. Тем не менее, — женщина подняла на него взгляд, улыбнувшись, — Вы остепенились. Я знала, что так будет. — Вот как, — понимающе кивнул Рафаэль. — Вы пригласили меня, чтобы заявить о моей зрелости? — Вовсе нет, — быстро ответила миссис Бэрри. — Я считаю Вас другом. И искренне надеюсь, что Вы не держите зла на нашу семью. — Нисколько, — заверил Рафаэль. — Разве это не я виновен, что наше «родство» оказалось недействительным? — За отношения ответственны оба, поэтому крах брака я не могу переложить полностью на Ваши плечи. Я знаю, какой может быть капризной моя дочь. Знаю её глубинную натуру. К несчастью, отцовского в ней больше, чем моего, — и с этим уже ничего поделать нельзя. Мне остаётся лишь принимать её такой, какая она есть. Кэролайн решила не мучить Вас любовью. Мне кажется это правильным. Она нашла мужчину, что любит её просто за то, что она существует. А Вы должны найти такую женщину. — И Вы верите в безусловную любовь? — насмешливо поинтересовался Рафаэль. — Любовь на чём-то держится, как ни крути. Сначала — на внешности и интересе, после — на том, что даёт тебе человек. Мне не нравилось, что давала мне Кэролайн. — Вы и не любили её никогда. Она казалась Вам выгодным вариантом, — спокойно сделала вывод миссис Бэрри. — Я не осуждаю Вашу меркантильность. Однако, между тем, у каждого всё равно найдётся своя пассия. Этот человек не всегда становится спутником жизни, но остаётся в сердце на долгие мучительные годы. И даже спустя столько времени сложно понять, что именно заставляет вспоминать этого человека из раза в раз. Именно это для меня безусловная любовь. — Мне и не думалось, что Вы так сентиментальны временами. Была ли у Вас пассия? — Разумеется, — легко призналась женщина. — И, к сожалению, это не мой муж. Но я вовсе не несчастна. Рафаэль покивал головой, внезапно заинтересовавшись нежно-голубыми цветами с вытянутыми лепестками. Он остановился возле них. — Южноафриканский агапантус голубой, — заметила интерес гостя миссис Бэрри. — Он недавно попал в мою коллекцию. — У него тоже есть своё значение? — Агапантус трактуется по-разному, но дословно с древнегреческого он переводится, как «цветок любви». А если речь конкретно про голубой цвет… — Женщина приблизилась к цветам и трепетно огладила их лепестки. — Агапантус может означать «небо». Полагаю, эти цветы прекрасно подойдут для того, чтобы признаться в чувствах. Где-то присутствие агапантуса в букетах переводят буквально как «любовное письмо». — Любопытно, — принял к сведению Рафаэль. — Знаете, расскажите мне больше про язык цветов.