Акт III + экстра

Чейз уже как пару минут назад миновал гостиную, двигаясь вперёд к реставрированной сцене. Зрение его шкуру не спасёт — пыль застила обзор, да и генератор вышел из строя. Жалкий фонарик едва ли помогал. Именно поэтому Чейз, будучи человеком, делающим акцент не на визуальные образы, а являющимся по большей части смесью кинестетика и аудиала, решил воспользоваться сильными сторонами в полной мере. Он прислушивался к любому шороху и ориентировался больше по дуновению ветра, изредка касаясь рукой холодных стен. Подземелье сотрясаться прекратило. Чейзу несложно было догадаться, что, по большей вероятности, полицейские отряды разобрались с завалами и уже шатались по ходам подобно ему. Он мог бы выйти через гостиную в тот тоннель и выбраться к остальным, но что-то вело его в противоположное направление. Ему казалось, он слышал знакомый голос — ему хотелось верить, что просто показалось, но не проверить не смел. Юноша осознавал все риски — потолок в любой момент мог обвалиться, однако ему на душе не станет легче, если в его сознании будет паразитировать мысль, что в подземелье мог быть кто-то ещё, а он не помог — пропустил, не обратил внимания. Как никак, он привык жертвовать, не задумываясь. В этом случае у него действия превалировали над раздумьями — он из тех идиотов, что кинется в холодную воду спасать утопающего, наплевав на собственное здоровье и судороги, сводящие ноги. Где-то его бесстрашие играло на руку — он успевал там, где не успели бы другие из-за мнительности, при этом выходя сухим из воды. А где-то… — получалось так, как в тот раз с Дорианом. Райдер постоянно ругал его за жертвенность, излишнее чувство долга, пытался вразумить, научить степенности — едва ли Чейза удастся приручить, перестроить его внутреннюю природу. Чейз тут же согласится во всём с капитаном, предостережёт о последствиях других, а через пару минут сам же полезет в кипящий котёл за котёнком. И ладно — плевать на мнение капитана. Его геройство не одобряла Скай, причём очень рьяно. Она постоянно давала ему лёгкие подзатыльники, ругалась, причитала, потому что «по-другому он не понимал». Чейз чувствовал себя виноватым, ластился к ней в надежде усмирить чужое негодование. Получалось. Однажды Скай спросила у него: «А если бы я поступала с тобой так же?» Чейз не сразу понял, что она подразумевала под этим вопросом. Скай в очередной раз указывала на его несовершенство. Ему было сложно свыкнуться с мыслью, что он кому-то взаправду нужен живым и здоровым. Долгое время он жил с осознанием, что всем плевать, как он и что чувствует. Чейз справлялся с недугами самостоятельно, никогда никому не открывал душу — его постоянно окружали люди на учёбе и работе, но ни один из них даже ни разу не подумал спросить, как у него дела. Чейз привык, что он всегда один, что он — пустое место в обществе, выгодная единица. К нему можно обратиться за помощью, попросить списать или подменить на ночном дежурстве — он не прочь оказать услугу окружающим, к тому же, его всегда выделяли за ум и трудолюбие. Чейз только на втором году, работая в участке, осознал, что он никогда ничего не просил, даже взамен. Потому что всю жизнь было не у кого. Зато он оказался нужным Скай. До него дошло, что имела в виду девушка. И да — он бы не одобрил, если бы Скай рисковала так же. Но девушка была не совсем честна с собой. Она тоже порой этим грешила, на эмоциях. Это она загремела в больницу после дела Невидимок и это не он кинулся, будучи истощённым и побитым, вслед за Хамелеоном, имея на руках жалкий пистолет. Может быть, у них это хроническое — приносить себя в жертву. Они ещё молоды, горят своей работой, семьи в виде груза ответственности за спиной нет, так почему бы и под нож не подставиться? Чейз резко выключил фонарик, когда заслышал вдалеке голоса. Значит, ему всё же не показалось. Он стал идти вслепую, ориентируясь на звуки, доносящиеся из глубины коридора. — Отпустите! — зазвенел знакомый голос, и юноша ускорился, замечая источник света. Он увидел две высокие фигуры, у одной из них был фонарик. На фоне белого света проявился и маленький тонкий силуэт. Чейз прислонился к правой стороне, крадясь подобно хищнику. Он старался шагать как можно тише, придерживая за пазухой нацепленную на ремень флешку. — Надо вывести её на поверхность. Чейз вгляделся в фигуру с фонариком. Это оказался Гарри Скотт, что серьёзно глядел на жертву, угодившую в путы второй тени. — Я не пойду! — вскрикнула девочка, пытаясь вырваться из чужой хватки. — Там наверху твой папа. Не хочешь к нему? Он о тебе позаботится, — нарочито смягчил голос капитан, присаживаясь на корточки напротив насупленной девочки. — Ну же, Мария, ты не глупая девочка, ведь так? Неужели тебе здесь больше нравится, чем у папы дома? — Мне кажется странным, что мой папа здесь, — выразила опасения девочка, чуть утихомирившись. Чейз отметил в ней растрёпанную тёмную косу и измазанную в белой пыли футболку. Мария не выглядела испуганной, скорее, озадаченной. — Папа приехал за тобой. Он подумал, что подземелье тебе совершенно не подходит. Оно же ведь холодное… тёмное… некрасивое. Фокусник пообещал тебе всякого, да? Утащил в эти страшные ходы. — Ничего подобного, — твёрдо возразила Мария. — Мне здесь нравится. Скажите папе, что я хочу остаться. — Мы бы с радостью оставили тебя в покое с твоим новым другом в шляпе, но, боюсь, находиться здесь теперь опасно, — вкрадчиво начал пояснять ситуацию девочке капитан. Он указал пальцем наверх. — Потолок может упасть, и тебе не будет хорошо. Папа очень волнуется за тебя. — Так если он так волнуется, почему сам за мной не пришёл? — не поверила Мария. Брови Чейза приподнялись. Девочка задавала правильные вопросы. Гарри Скотт тяжело вздохнул и поднялся в полный рост, глядя на сотрудника полиции, что удерживал девочку за плечи. — Тащи её наверх. Не будем терять время на пустые разговоры. Мария вскричала, когда мужчина подхватил её, как пушинку, и забарахталась, ударяя маленькими кулаками по чужой спине. Полицейскому было хоть бы хны, ему явно не ровня капризная девчонка восьми лет. — Я не пойду к папе! Я хочу к маме! — кричала девочка, всё ещё пытаясь вырваться из чужих рук. — Отпустите! Не хочу! Чейз прикоснулся к флешке, а после оценил ситуацию — не получится ею воспользоваться. Мария была в зоне риска. Светошумовая граната не приводила к летальному исходу, но тоже оказывала поражающее действие. Девочка была в руках полицейского. Юноша не горел желанием навредить ребёнку. Да и опасно баловаться взрывчатыми веществами в подземелье, что и так держалось на последнем дыхании. Чейз достал ругер и пригнулся, всё ещё ползя вдоль правой стены. Мария продолжала сопротивляться, и юноша был благодарен ей за шум — его не услышат. Ему нужно быстро придумать план действий. Гарри Скотт — источник света. Его можно отвлечь любым шумом в противоположной стороне. По рефлексу он осветит место, где предположительно раздался звук. Пока Гарри Скотт оставит сотрудника и Марию в темноте, у него есть шанс вызволить девочку из рук и скрыться, в худшем случае — наставить на капитана мушку в знак угрозы. Осталось разобраться с сотрудником полиции. Чейз поводил рукой по грязному полу, натыкаясь на пару камней. Найдя увесистый, который наверняка издаст характерный звук, он бездумно кинул его в противоположную стену, встав на колени и прижавшись к полу. Как он и предсказывал, Гарри Скотт в замешательстве застыл, переглядываясь с подчинённым. Он осветил фонариком тёмный коридор, никого не обнаружив. В следующий момент послышался вскрик Марии, сопровождаемый глухим стуком, и капитан засуетился, меняя направление освещения. Как только он навёл фонарик на место, где, предположительно, взвизгнула девочка, он наткнулся на интересную картину. Зрачки карих глаз напротив сузились от яркого света. — Бу, — выпалил Чейз, придерживая потерявшего сознание сотрудника полиции и наставив дуло пистолета на мужчину. На лице Гарри Скотта отобразилась тысяча эмоций всего за мгновение. Позади Чейза стояла раскрасневшаяся от напряжения Мария, что предостерегающе прижалась к стене.

***

В хаосе бумаг, разлетевшихся по комнате, нашлось то, что он искал — карта, помеченная, да и не простая. На поверхности, неестественно изгибаясь, криво, почти зловеще, улыбался джокер в безобразно нелепой шапке с бубенцами на концах. Калеб предпочитал считать клоунов уродливыми, и шуты, арлекины… мало чем для него отличались — все они выглядели по-идиотски и пугающе, так, словно за широкой улыбкой скрывали вторую пасть острых клыков, зарытую в глубинах глотки. Своеобразная коллекция Фокусника — помеченные чужой кровью карты. Попалась ему на глаза и его карта — бубновый туз с закорючками, едва ли похожими на его имя. Калебу достался не джокер, а сраный бубновый туз! — всего-то. Парень с негодованием вцепился в картонку, вглядываясь в кровавые инициалы: «Ч. Митчелл». Чертовски злило. Он скомкал карту в кулаке, представляя, как подобным образом ломал шейные позвонки ненавистному детективу. Он пробыл в подземелье всего ничего, но Фокусник почему-то решил, что это прекрасная идея — подарить ему целого джокера. Чем руководствовался скрытый чудак? Ещё стариканом не стал, а рассудок изжил. Дверь позади подозрительно скрипнула. Калеб на автомате достал короткоствольный пистолет, наводя дуло на нарушителя покоя. Стюарт вздрогнул на пороге, опасливо поднимая руки в сдающемся жесте и щурясь от яркого света фонарика. — Что ты здесь делаешь? — ровно спросил Стюарт. — Нам нужно уходить. — Уходи, — грубо бросил Калеб, опуская оружие. — Иди о детишках папаши позаботься, а то он, кажется, решил свинтить. Теперь ты мать-одиночка, поздравляю. — Ты прекрасно знаешь, что это не так. — Нет, я ничего не знаю, — пусто возразил Калеб, указывая дулом пистолета на разбросанные на столе карты. — Что это? Не понимаю. — Что там? — тихо поинтересовался Стюарт, приближаясь к «брату». Калеб отстранился, освещая карты. Дыхание крестового туза приостановилось. Он с невозмутимым лицом стал перебирать карты, пока не наткнулся глазами на смятую карту джокера. — Всё-таки я понял Отца правильно, — вздохнул Стюарт, откладывая испорченную карту. — Он нашёл второго джокера. — И тебя ничего не смущает? Все думали, что им должен оказаться кто-то из нас двоих! Да я бы даже не возражал, если бы он достался Эмме, но никак не ему! Почему? — Потому что… Отец видит больше. Ему симпатичен Чейз, это заметно. И думаю не зря. Учитывая его недоверчивость... мистер детектив определённо для него много значит. — Ты вообще не видишь противоречий? Стюарт, он никто! Он ничего не сделал! Он просто свалился нам, как снег на голову, и шарахался в тёмных ходах! Ничем не лучше призрака или тени! Стюарт меланхолично пожал плечами, однако разочарованным не выглядел. — На удивление, я это предвидел. В Чейзе что-то есть. То, что нравится Отцу, — вот и весь ответ. Калеб ошарашенно оглядел спокойного крестового туза, ложа фонарик на стол так, чтобы создать в комнате приемлемое освещение. В углах чуть заблестели прелести, собранные Фокусником. — Ты знал? — Стюарт недоумённо обернулся через плечо, заслышав вопрос. — Знал и не сказал? Я туз в этом поганом месте или кто? Почему он всегда скрывает от меня какие-то детали? — К слову, Отец не говорил мне ничего про джокера лично. Мне просто повезло узнать об этом раньше, как случилось посвящение. — И ты ничего мне не сказал, — упрекнул Калеб. — Признайся, ты меня ненавидишь. И Отец меня ненавидит, просто боится разрушить образ распрекрасного благодетеля. Голос парня стал искажаться — приобрёл злостную дрожь, чуть повысился. Стюарт прикрыл глаза, предвкушая очевидный конфликт. — Калеб, это не так. — Это так, не отрицай! — громко возмутился Калеб. — Ты это просто не понимаешь, находясь в выгодном положении. Тебе-то плевать на мои проблемы. Да что уж, у меня их нет, правда? — Я в выгодном положении? — удивлённо поинтересовался Стюарт, полностью повернувшись к Калебу. — В каком месте я в выгодном положении? — Ты издеваешься? Отец на всё готов ради тебя, и он прислушивается к твоим словам. Да он всегда выбирал тебя, забывая про меня! Я всегда был в твоей тени! Видимо, для тебя это такая обыденность — ты даже не видишь ничего дальше своего кривого носа и окуляров! — Любовью Фокусника мериться вздумал? Нашёл мне тоже время! — почувствовал первый укол раздражения Стюарт. — Ничего подобного. Отец старался давать нам заботу одинаково. Он тоже много чего для тебя сделал. — Что? Кормил, как всех своих воспитанников? Пару раз погладил по голове? Вот это забота — сразу чувствую себя особенным! — Калеб, прекрати прибедняться. Всем в этой жизни нелегко. И не тебе уж точно тыкать этим в меня. — А, ну да, только тебе страдать позволительно. Ты же жалкий и беспомощный инвалид — вздохнул чуть не так, уже на тот свет отправляешься, — съязвил Калеб. Стюарт сжал кулаки, напрягая остроконечную челюсть. — Это же ты, бедный и несчастный Стюарт, почти не спящий и постоянно в работе. А кто в этом виноват? Я, что ли? Ты даже сам о себе позаботиться не можешь. — И что ты хотел этим сказать? Я хоть раз жаловался на это? Это ты постоянно ходишь и ноешь, как тебе отвратна жизнь в подземелье, что тебя всё доконало — прокрастинация твой злейший враг. — Да что ты… — Калеб растерянно осёкся, явно не ожидавший ответной критики. — Ты даже не хочешь подумать о моих чувствах! — А давай мы подумаем о чувствах друг друга, когда выберемся отсюда. Там можешь меня хоть на судебное разбирательство вызвать — будем делить любовь Отца по праву. — Ну нет, Стюарт, я тебя знаю. Ты не умеешь думать о чужих чувствах и уж особенно о них говорить. Тебе легче закрыть рот на замке и делать вид, что ничего не видишь. А потому ты хер отсюда выберешься. — Калеб наставил дуло пистолета на подозрительно щурящегося Стюарта. Тот не вздрогнул, словно ожидал такой подставы… или вовсе не испугался. — Сколько Отец от меня скрывал? Вы обсуждали меня за спиной? Что он тебе там руками намахал? Небось, какой я дерзкий, неудобный, непослушный. — Калеб, — попытался воззвать к рассудку собрата юноша, поправляя очки указательным пальцем, — перестань. Сейчас главное не это. — Главное! — воспротивился бубновый туз, дёрнув руку с оружием. — Перестань плевать на меня! Хватит! — Уж мне не думалось, что тебе так дорого моё внимание, — проворчал Стюарт, смело вглядываясь в чужие глаза. — Опусти оружие, незачем блефовать. — А я выстрелю, Стюарт. Убью тебя, оставлю здесь и выберусь на поверхность — всем скажу, что знать не знаю, где ты. — Калеб, — строже, твёрже, с ноткой волнения. — Может быть тогда… тогда Отец меня заметит. Забудет про тебя, похоронит, вычеркнет из жизни. Я тебя ненавижу, Стюарт. Ты такой косой, неправильный… несовершенный, но почему-то именно тебе достаётся всё! — Опусти оружие, — вкрадчиво и негромко попросил Стюарт. Калеб не сдержался от дурацкого смешка. Он знал, что этот идиот пользовался этим методом, чтобы усмирить непослушных детей во время занятий. Хороший психологический ход — когда тебя не слушают, перекрикивают, начни говорить тише. Дети опомнятся, поймут, что что-то не так, затихнут в растерянности. У Стюарта это почти всегда прокатывало, он умел держать фокус внимания на себе. Но он не ребёнок. — Скажи мне… почему так? Почему меня никто не любит? — Калеб, прошу, приди в себя. Осознай, в конце концов, в какой ситуации мы находимся, — предпринял ещё одну попытку договориться Стюарт, рискнув сделать шаг и вытянуть руку. Калеб чуть дрогнул, скривился, но пистолет не убрал — всё ещё угрожал, скалился, как всегда. В глазах разгорался пожар детской обиды. Она уничтожала его изнутри — сжигала внутренности, чесала бока и плавила рёбра. Как в детстве дьяволы пожирали ещё невинную душу, так они и продолжали питаться ею по сей день. Глаза его предали — заслезились, и он проморгался, избавляясь от влаги. Стюарт не тот, кто достоин видеть его в уязвимом состоянии. Но Калеб уже понял, что допустил ошибку, позволив «брату» познать боль, таившуюся за его бравадой и крепким телом. — Ответь на вопрос, — сквозь зубы пропыхтел Калеб. Стюарт глубоко вздохнул и вновь двинулся — осторожно, медленно, отслеживая действия угрожающего расправой. Калеб не совсем понимал, что тот удумал, но спускать курок не спешил. Самое чокнутое, что мог учудить воспитанник Фокусника, — поступить непредсказуемо. Калеб предвидел и попытки выхватить оружие, и возможную атаку, но Стюарт, будто забыв про патроны в пистолете, заключил его в робкие объятья. Дурости у Отца научился? — Ты что, полудурок, творишь? — загнанно спросил Калеб, забыв обо всём на свете. Рука чуть опустилась. — Если бы мне было на тебя всё равно, Калеб, я бы ни за что не спустился в подземелье под гнётом страха смерти. А я боюсь, Калеб. Так же, как ты одиночества и чувства ненужности. Калеб отрешённо застыл, расслабив руки — они висели вдоль его тела, в одной из них по-прежнему был пистолет. Стюарт заметил его удивление и, едва касаясь чужой кожи, вызволил оружие, присвоив его себе. — Я здесь не ради Отца, а ради тебя, Калеб. В Отце я не сомневаюсь, он выберется даже из Ада. — Ради меня? — недоверчиво уточнил парень, неловко сжимая чужое костлявое плечо. — Если тебе это так нужно… я тебя люблю. Как брата. Ты часть моей жизни и семьи, даже несмотря на то, что отношения наши всегда были полны злости. Стюарт впервые был откровенен с ним, говорил ужасающие для него вещи. Чтобы этот высокомерный очкарик… вот так открыто… говорил о своих чувствах? Он даже знает слово «люблю»? Калебу хотелось истерично рассмеяться. Настолько ему не верилось в происходящее — спустя столько лет он получил хотя бы одно подтверждение любви! Пускай речи были сентиментальные, голос Стюарта, отнюдь, не звучал интимно — напротив, так, будто робот читал предписанный программой текст, но это норма — Калеб привык. Но всё же… …этого недостаточно. Любви Стюарта недостаточно. Калеб почувствовал, как его уголки губ потянулись к ушам — улыбка на нервной почве или искренняя, парень и сам не понимал. Как ни крути… Все эти сопли ему противны. Стюарт внезапно громко ахнул, застыв и отяжелев от напряжения. Он ошарашенно опустил глаза вниз, видя чужую руку, что с силой сжимала боевой нож. Калеб подрагивал под действием адреналина, кровь запульсировала в виске, он ощутил разливающийся по венам жар. Бедный тонкий юноша был настолько обескуражен «подарком» от брата, что и слова не проронил, с ужасом глядя, как и так тёмная ткань пиджака становилась чернее и влажнее. Калеб склонился к чужому лицу, поймав зрительный контакт. О да, видеть в светлых глазах напротив страх вызывало внутри него щекочущий нутро восторг. Он зашептал: — Поздно, Стюарт, ты проснулся. Мне любовь больше не нужна, но во мне определённо взыграла жажда мести. Хочу лишить тебя всего, потому что ты ничего не заслуживаешь. Ты согласен со мной, братец? Нож всадился глубже под сиплый стон раненого. Стюарт чуть ли не закатил глаза от боли, пытаясь отстраниться, но Калеб не выпускал его из объятий смерти, наслаждаясь чужими страданиями. Бейся, пташка. Ему определённо пришлось по нраву видеть, как орёл разбивался о скалы с огромной высоты. Он чуть прокрутил нож, слыша поскуливания. Стюарт уже едва ли стоял на ногах, скатывался вниз, но Калеб «по-братски» душил его в объятьях. Семейная идиллия — так, как нужно. — Это тебе за всё, Стюарт. Я вовсе не плохой человек, просто не нашёл иного способа показать тебе, какую боль я испытывал все эти годы. Ты меня так сильно обидел своим существованием. Мне покоя не давала мысль, что ты здесь. Я был так рад, когда ты уехал в мегаполис, но ты, как назло, вернулся. Ненавижу тебя. Так ненавижу, — вторил Калеб, как мантру, устремив взгляд перед собой. — И всё же мне почему-то жаль. Прости меня. Прости… Но ты заслужил. — Боже… — прошептал Стюарт, смотря в никуда. — Мне так больно… Пожалуйста. Я устал от боли. Губы Калеба изогнулись в отвращении. Он испачкался — руку жгла кровь. Если он вынет нож — для Стюарта будет всё кончено в кратчайшие сроки. Эта мысль показалась до одури… занимательной. Но задуманному свершиться не получилось. Его пробила дрожь, когда он услышал знакомый голос: — Вы что делаете?! В комнату ворвалась Эмма и застыла в пару шагах от юношей, разглядев разворачивающуюся картину. Её глаза расширились, наполнились чистым ужасом, и Калеб понял, что чертовски облажался. Она не должна была это увидеть. Девушка испуганно взглянула ему в глаза и чуть попятилась. «Не бойся меня, прошу», — взмолился Калеб, неосознанно порываясь к ней. Стюарт осел на пол, хватаясь за торчащий нож. Эмма вжалась в стену, переведя взгляд на пострадавшего. Калеб не мог прочитать по её вымазанному в пыли лицу, о чём она думала. Она словно выбелила себе лик — стала прозрачной, неестественно посиневшей. — Эмма… Эмма вдруг откинула голову на стену, нервно улыбаясь. Её голубые глаза заслезились, она вся затряслась. — О, прекрасно. Спасибо, — просипела она, судорожно выдохнув. Она пыталась успокоиться. — Прикончишь меня? Давай. Калеб обомлел. Он проглотил все слова и оправдания под гнётом заострённого взгляда девушки. Эмма выглядела… разочарованной, обуреваемой несколькими чувствами сразу. — Эмма, — вновь выпалил он, обессиленно и испуганно. — Зачем? — твёрдо спросила она. — Эмма, уходи, — пришёл в себя Стюарт, корчившись от боли. — Что ты здесь забыла? — А ты думал, я тебя одного геройствовать отпущу? Догеройствовал? Калеб очень благодарен тебе за беспокойство. Стюарт зажмурился. — Эмма, всё очень… запутанно. Я бы никогда тебе не навр… — Помолчи. Я с убийцами не разговариваю, — отчеканила девушка, поборов в себе страх и смятение. — Ты уже мне навредил достаточно. Как минимум, рискуешь лишить меня ещё одного важного человека в жизни. Куда ни ступлю — одни потери. Сталось, я обречена на одиночество? Калеб покачал головой и упал пред нею на колени. «Посмотри, я безопасный для тебя. Пожалуйста, только для тебя». Эмма скорчила гримасу омерзения, ни капли не смягчившись. Разумеется, она за немощного очкарика сейчас больше волнуется, чем за него. — Эмма, прости. Разум помутнел. Я вовсе не хотел. Это всё… адреналин. Ты же сама знаешь, как гормоны работают, а? Эмма, прошу… — Проваливай, — дрожащим голосом выдала девушка. — Ты передо мной не оправдаешься. Нет, Калеб. Я такое не прощаю. Либо закончи начатое — что уж так его мучиться оставлять. Стюарт обмяк на полу. Его ресницы дрожали, предвещая скорое отключение. Эмма даже в ту сторону смотреть боялась — она очевидно пыталась сконцентрироваться на Калебе. — Эмма. — Я сказала «проваливай»! — вскипела девушка. Калеб послушался, поспешно ретируясь из комнаты. Девушка прерывисто выдохнула и заправила навязчиво лезущие в глаза рыжие кудри за уши, пытаясь отойти от пережитого шока. Она на ватных ногах приблизилась к Стюарту, что беспомощно хватался за нож и пытался контролировать сознание — он не хотел отключаться. Глаза вновь обожгла влага, и она уставилась в потолок, чтобы глупо не разреветься. Стюарту слёзы не помогут. Эмма присела возле него, опасливо прикасаясь к окровавленной руке. — Не трогай, — воспротивился Стюарт. — Заразишься ещё чем. У тебя вон сколько ссадин на руках. — А тебе есть чем заражать? Стюарт слабо усмехнулся, но тут же об этом пожалел, чуть скрутившись. — Нет, но кто знает, что у меня ещё обнаружат. — Я тебя вытащу. Всё будет нормально. Стюарт посмотрел на неё неубедительно. — А я чувствую иначе. Думаю, пару минут — и я усну. Эмма прекрасно поняла, что он подразумевал под «усну». Она покачала головой в неверии. — Не надо себя обнадёживать. Нож на месте, у тебя есть шансы. — Мой организм слишком слаб, чтобы пережить это. Для меня страшны кровопотери, уж я-то знаю. Девушка, проигнорировав пессимизм крестового туза, подхватила его под подмышки, таща к двери. Стюарт издал неудовлетворённый стон, пытаясь отбиться от неё. — Перестань дурью маяться. Оставь меня и иди. — Я ничего не слышу. — Дурочка упёртая, — проворчал Стюарт, обмякнув в её руках. — Надеюсь, тебе не хватит терпения. Ты меня одна не дотащишь — целого человека. — Да я наверняка больше тебя вешу, так что не зарекайся, — не уступала Эмма. — Ты как тростинка, и совсем мне нетяжело. Ты бы полз хоть ради приличия. — Дай я встану. Попробую.

***

Терпеть пристальный взгляд казалось невыносимым — Рокки не жалел её нервные клетки, то и норовя взглянуть, пока она копошилась в архивных записях дела №17. Скай своего добилась — истины. Райдер, наконец, перестал отталкивать её, раскрыл все карты. Теперь ей некоторые детали стали ясны. Как минимум, появились причины оправдывать Чейза в том, что он забыл в клубе спорного характера. Однако всё ещё не было обоснований, какую роль в расследовании играла роковая женщина в красном. Девушка ещё не исследовала материалы, коими поделился лично капитан. Она искренне верила, что все ключи к разгадке там. Чейз не наркоман. Как минимум, капитан взаправду пытался его защитить, вряд ли бы Райдер прикрывал своего сотрудника, пристрастившегося к порошку. Скай знала, что прошлое капитана тесно связано с отловом наркоманов. Уж за плечами Райдера огромный опыт, он не должен с таким ошибиться. Именно это вселяло ей надежду на лучшее. Осталось дождаться ответа от вышки. Ей хотелось верить, что начальник полиции не оставит это событие без соответствующих мер. Не должен! Департамент не молчал, когда в городе орудовал Хамелеон со своими отпрысками — даже приобщил к расследованию ФБР, они работали вместе. Следовательно, глупо оставлять одного из героев мегаполиса в беде. Это противоречило даже банальной справедливости. ФБР тоже были заинтересованы исходом суеты, поднятой на фоне ареста Митчелла. На днях ей «посчастливилось» пересечься с федералом Берном. Точнее, он вновь самолично заявился к ним в участок, что-то долго обсуждая с капитаном в его кабинете. Неужели плели из нитей интриги паутину?.. или ФБР тоже решили принять участие в разборках? Они-то свой нос совать в чужие дела любили. Или неужели обвинения Чейза настолько страшны, что потребовали действия органов федерального уровня? Федерал Берн после беседы с капитаном заметил её заинтересованный взгляд и из вежливости улыбнулся, снисходительно интересуясь: — Как Вы, мисс Уильямс? Девушка решила отыграть непонимание. Берн интересовался вовсе не столько её состоянием, сколько мнением насчёт происходящего с Чейзом. Агент наивный дурак, если надеялся на её открытость. — Сносно, — приподняла она уголок губы. — Уже передумали брать его в свои ряды? — Передумал или нет — будет зависеть от исхода расследования. — Даже не боитесь его запятнанной репутации? Или что он теперь не просто незнакомец для общественности? ФБР предпочитают быть скрытыми. — Представьте, как его репутация обелится, если выяснится, что его хотели подставить. Но публике нужны веские доводы поверить в это. Тогда он станет в глазах людей ещё более благородным. Настолько честный человек, что ему все норовят поставить подножку — думаю, именно так в прессе его и представят. Девушке определённо хотелось именно такого выхода из ситуации. — А Вы сами какого мнения? Верите в обвинения? Мужчина отвёл взгляд в сторону, тихо хмыкнув. — Я не человек, любящий елозить. Не верю. Я поработал с Митчеллом достаточно и могу поклясться, что это в самом деле человек, помешанный на правильности и принципе справедливости. Зелёный идеалист. О, ему будет больно… Если не уже. — А можно нескромный вопрос? Федерал Берн махнул рукой в знак разрешения. — Почему Вы делаете на нём такой акцент? Мне известно, что Вы периодически интересовались его делами после ликвидации Хамелеона. Изначально у меня сложилось впечатление, что Вы… недолюбливали Чейза. — Я не люблю самовлюблённых и дерзких юнцов, которым в голову ударяют амбиции и которые не видят дальше своего эго. Именно таким Митчелл мне сначала и показался. Но, покопавшись в нём глубже, с удивлением для себя обнаружил, что он частично оправдывает высокое самомнение — не дурак, способный ученик и ходячее благородство. Но я интересуюсь им не из тёплых чувств. Мне нравится его мышление, то, как ему удаётся буквально с помощью палки и камня составить реконструкцию преступления и предположить психологический портрет убийцы. Он талантлив, мисс Уильямс. Словно рождён для этого. Он ещё скромен. На этом их диалог закончился. Для девушки мотивы агента так и остались размытыми. Она тяжело вздохнула, откладывая папку подальше от себя. Это заметил Рокки, что чуть наклонил голову в сторону, боясь нарушить натянутую атмосферу между ними. Поразительно, но после того диалога в машине Рокки, кажется, в самом деле осознал, что ей не сдались его знаки внимания. И у него явно хватало ума и чести не трогать её, пока молодой человек, коим она дорожила, получал по черепушке где-то там, в Бухте. Что не скажешь про Рафаэля… Со всей этой нервотрёпкой у неё не было даже времени разложить всё по полочкам. После того раза, как она сбежала от него, девушка не вспоминала о нём — её одолела слепая надежда, что с Чейзом всё может удачно обернуться, и всё остальное отошло на второй план. — Долго будешь возиться с архивными записями? — поинтересовался Рокки. — Тебе необязательно стоять над моей душой. Я работаю с конфиденциальной информацией, — скрывая раздражение, поделилась девушка. — Ну, тогда… я передам ключи от архива Уайлду, как он вернётся. Не буду мешать. Скай отмахнулась от коллеги, вновь схватившись за документы. Она просидела пару часов, детально вчитываясь в каждый отчёт, после перешла на материалы в чате с капитаном, где она исследовала всё вдоль и поперёк. Там же прилагались и некоторые отчёты Маршалла. У неё от души отлегло, когда она увидела подтверждение, что Чейз не наркоман — слишком много улик очевидной подставы. Ей удалось примерно понять суть произошедшего, и она чуть утихомирилась с верой в лучшее. Чейз не наркоман, всё в порядке. Чейз пребывал в наркотическом опьянении против воли, всё в порядке. Чейз ей не изменял, но… …не всё в порядке. Неужели не было другого варианта добиться своего? Скай признала, что ей не давала окончательно смягчиться дурацкая ревность. Неужели Чейз взаправду готов целоваться со всякой женщиной ради достижения цели? А если бы этой женщине поцелуя было бы недостаточно — он бы и в постель к ней ради расследования залез? Скай нервно потёрла лицо руками. Чейз, кусок бесчувственного придурка, возможно, не до конца отдавал себе отчёт в том, что творил. Девушка слишком хорошо знала его «глупость» — для него порой были сложны даже самые простые вещи в отношениях. Он с трудом понимал её намёки, первое время даже не замечал, что задевал её. Казалось, он имел психологическую практику, читал преступников как открытые книги, даже федерал отметил его безупречность в составлении психологических портретов интересующих личностей, но это иная сфера общения. Он прекрасный теоретик, на каком-то научном уровне понимал химию чувств и эмоций, предполагал поведение и просчитывал вероятности поступков, отталкиваясь от личностных характеристик человека. Вот только знать и применять на практике далеко не одно и то же. Чейз хорош в деловых отношениях, когда ему не нужно быть открытым и откровенным. Он чувствует явное превосходство, совершает удачные сделки и легко подводит оппонента к компромиссу, но в близости он просто… дурак, идиот, подобен оленю, выбежавшему на трассу. Чуть что не так — он замирал, тупо смотрел на неё, не зная что предпринять. Словно никогда с людьми не общался без деловой окраски. И Скай давно поняла, что, видимо, это было именно так. Он первое время шарахался её, когда она делала что-то для него — задавал глупые уточняющее вопросы в стиле «это для меня?», «ты правда потратила на это время… ради меня?». Он словно не верил ей — пытался найти подвох. Скай уверена, что в первые месяцы отношений он проанализировал её вдоль и поперёк — от угла её улыбки до потаённых мыслей, чтобы уличить её в том, что она — лгунья, притворяется, пытается сделать ему больно. Скай сама действовала так же. Она до одури боялась оказаться использованной, преданной, всего лишь развлечением. Как в школе для Рафаэля в своё время. Чейзу тоже однажды сделали очень больно, раз он так осторожничал? Может, и у него была девушка, некогда разбившая ему сердце, — они это не обсуждали. Хотя Чейз уверял, что она для него первая. Но и он был для неё первым. Вот только роль Рафаэля в её жизни этот факт не исключал. Она помнила, как Чейз впервые оказался у неё в гостях — жался, неловко топтался, боялся прикасаться к её вещам. Скай приложила все усилия, чтобы он почувствовал себя безопасно в новом месте. И она помнила, как он тупо уставился на неё, когда она начала проявлять инициативу — такое недоумение в его глазах она никогда не забудет. Он же не думал взаправду, что она его чай пить в тот раз приглашала? Ей самой было страшно, но Эверест сказала, что если не она, то никто — Чейз явно не торопился брать всё в свои руки. Несмотря на холодный и дерзкий образ на работе, Скай обнаружила, что Чейз был ведомым. Он не делал большего, повторял за ней, отражал её действия и движения. Девушке подумалось, что это не плохо. Да, её с детства учили, что мужчины должны ухаживать за женщиной, что мужчины должны первыми делать шаги, что они должны… да много чего они должны! Скай так иногда раздражала ограниченность общества, особенно в плане разделения по половому признаку. Девушке льстило, что такого неловкого и зажатого Чейза видела только она одна — словно у неё появилось целое преимущество, словно ей подарили целый мир. Пока все думали, что он по жизни холодный и жёсткий человек, она вспоминала его робкие попытки подступиться к ней во время глупых ссор. Их первый раз не закончился страстными объятьями или признаниями в любви. Чейз лихорадочно убежал в душ, вскоре вернулся и отвернулся от неё, словно пытался спрятаться. Девушка чувствовала себя странно, он, судя по всему, тоже. — Не понравилось? — тихо спросила она, чтобы сбавить градус напряжения. Чейз не торопился с ответом. Неужели уже уснул? — Не знаю. Скай пыталась не принимать на свой счёт его поведение. Чейз был… отстранённым. Он всегда становился таким, особенно после их близких взаимодействий. Сначала Скай переживала и недоумевала. Может, она его незаметно для себя обижала? Но спустя время поняла, что Чейза пугала близость в принципе. Казалось, всё хорошо — а потом он резко вытягивал перед ней руку и закрывался под пятью одеялами. Девушке казалось, что будь у него способность стирать память, он бы использовал её на ней регулярно — чтобы она не помнила его искренность и открытость. Она нарушала его личные границы. Но близкие отношения без этого невозможны, они сужались для некоторых людей. Но Чейз их то сужал, то расширял. А ей, между прочим, тоже было нелегко. Она представляла свой первый раз иначе. Как минимум, она не предполагала, что наткнётся на такого же неопытного в делах амурных человека, как она сама. — Знаешь, теперь внутри чувство, будто я совершила что-то незаконное, — поделилась Скай негромко. — В моей семье эта тема — табу. И с детства вбивали, что стыдно и пошло. — У меня воспитательница говорила что-то подобное. Скай удивилась, что он не смолчал, поделился чем-то в ответ. — Интересно. Ты жалеешь о случившемся? Он развернулся к ней, выглядя нарочито серьёзным. — Пока не могу сказать. Давай поговорим о чём-то более простом. Мне не по себе. — А вот я не жалею. Пока. И очень надеюсь, что ты не заставишь меня пожалеть. Я не для сожалений девственность двадцать четыре года хранила. Чейз тихо усмехнулся, хотя глаза его остались безрадостными. Словно она не пошутила, а сказала ему что-то пугающее и тревожащее. Она пришла в себя, когда перед ней поставили чашку с кофе. Скай подняла взгляд на возвышающегося над ней Зуму. — Ты же в курсе, что рабочий день закончился? Разве ты сегодня не выходная? — А мне всё равно. Я же тут из личных побуждений, работу в обычном понимании не выполняю. Капитан не злится — и ладно. — На, перекуси хоть немного. Эва испекла. — Зума вручил ей булочку, и Скай чуть наморщилась, но от дара всё же не отказалась. Она проголодалась. Как увидела материалы — всё из головы вылетело. — Спасибо. Зума облокотился на её рабочий стол, словно хотел что-то сказать, но не решался. Скай подозрительно покосилась на него. — Что-то не так? — Эва очень сильно переживает за тебя. «Ну конечно! Ещё мне твоего мужа выслушивать не хватало», — хмуро подумала Скай, но не стала перебивать мужчину, откусывая булку вновь. — Кажется, вы поругались. Она вчера была сама не своя. Очень нервничала, что ты её открыто игнорируешь. Не знаю деталей вашей размолвки, но, может, отнесёшься к ней с пониманием? Не спорю, моя Эва порой… мелет чушь, но она явно не хотела с тобой ссориться. Как никак, она тоже сейчас на нервах — и на работе всё успей, и за Алисой уследи. — То, что она на нервах, в первую очередь должно беспокоить тебя. Она твоя жена и мать твоего ребёнка. Хочешь облегчить ей жизнь — помогай. Ты мужчина, в конце концов. — Я и помогаю по возможности, как никак, семья не только на ней держится. Но дело не в этом. Дай ей извиниться перед тобой. Ну не может она, мучается со вчерашнего дня. — Это всё очень мило, но я не готова к извинениям. Я всё ещё зла. Не выйдет ничего путного. Я себя знаю — буду воспринимать всё сказанное в штыки, — честно ответила Скай. — Но передай Эве, что ничего не кончено. Я остыну и приду поговорить.

***

Маршалл замер, когда в поле его зрения показался человек, стоящий на реставрированной сцене. Он оглянулся на женщину, на чьём лице отобразилась смесь лёгкого раздражения и страха. — Это Первый. — Знаю, — поделился мужчина. Как только ему стали известны новые детали дела, он постарался вынюхать про Конана Фрэнсиса всё, что только можно и нельзя. — Думаешь, он будет оказывать сопротивление? — Будет. И наверняка вооружён, так что не лезьте на рожон, господин полицейский, — предупредила Рэйвен, выходя чуть вперёд и прижимаясь к холодной колонне. — Готова уверить, что где-то здесь бродят его прихвостни и полицейские отряды. Он бы вряд ли стал подвергать себя опасности и оставлять себя в уязвимом положении. — Ты ведь была его женой, верно? Рэйвен опешила от вопроса, беспомощно оглянувшись на Маршалла. Тот даже бровью не повёл, игнорируя чужое замешательство. — Была. И что с того? Для него звание «жены» ничего не значит. Женщина погрубела в лице, чуть отвернувшись. — Если следовать тому, что я нашёл, вы развелись. Если развелись… то почему ты всё ещё рядом с ним? — А не очевидно? Думаю, Вы понимаете, в каком деле замешан Конан. И Вы знаете, что я проститутка. — И всё же ты другая. У него к тебе определённо особое отношение. — Ну, у каждого бывают фавориты. Возможно, я красива для него — только и всего. Какое отношение это имеет к тому, что мы пытаемся отыскать мою дочь и Чейза? Маршалл заметил перемену в его спутнице. Женщина разозлилась — её строгое лицо накрыла тень стыда и срама, и это ненароком напомнило ей Свитти. Ещё до того, как она стала его женой и они, вроде как, стали жить счастливо. Свитти не была безгрешной женщиной. Во многом, что с ней случилось, она была виновата сама, и её свобода долго обсуждалась на судебных разбирательствах. Её садили на домашний арест с отработками, после — вверили под ответственность Маршаллу, когда узнали про их скрытый роман. Свитти была женщиной жёсткой, хладнокровной, но вовсе не бесчувственной. Маршалл знал, что Свитти искала искупления по сей день, а где-то утопала в чувстве вины и сожаления. Её получилось с натяжкой оправдать перед обществом сильным содействием и тем, что она не столько убивала, сколько способствовала преступлениям. В газете Скай подбила Эверест одурачить прессу и обелить образ Свитти. «Она — жертва Хамелеона, которую он годами принуждал к свершению злодеяний», — именно так писали в статьях. И общество частично согласилось с особым приговором, хотя находились и противники, желающие Свитти смерти. Маршалл пытался это игнорировать, прятал от Свитти любые упоминания о её прошлой жизни, не рассказывал про слухи, что блуждали про неё в криминальной сфере. Ему хотелось, чтобы его любимая женщина отпустила всё и простила себя. Их свадьбу долго мусолили в прессе, вплоть до того, что Маршалла подозревали в измене добросовестности и справедливости. Свитти каждый раз, когда видела вызывающие заголовки, смиренно молчала, не расстраивалась и не злилась. В её глазах плескалось понимание — она осознавала все последствия и всегда была готова к выслушиванию новой порции обвинений. Маршалл поражался внутренней силе своей женщины. Свитти могла слушать проклятья и оскорбления с непроницаемым лицом, даже нервно улыбаться обидчикам и при этом пытаться жить, как обычный человек. Но они вдвоём понимали, что она необычная. Маршалл знал, что влюбился в женщину сломанную и «нездоровую», что с ней временами будет сложно, но и он не идиот, потому что отдавал себе отчёт, когда делал предложение руки и сердца. У него было желание исцелить эту женщину, потому что он видел, что она не безнадёжна — Свитти хотела встать на правильный путь. Кто-то скажет, что люди не меняются. А Маршалл верил, что меняются, всё зависит от желания и целей человека. И его жена — яркий тому пример. У Свитти до сих пор много проблем. Её мало где брали на работу, отказывались иметь с ней дело. Всё дошло до того, что она намывала полы на кухне пекарни. Маршаллу не нравилось, что Свитти так над собой издевалась — попросил просто сидеть дома, довериться ему. Он готов обеспечить её всем, если бы она только позволила. Свитти от роли нахлебницы отказалась, в итоге нашла себя в работе на расстоянии, скрываясь под анонимным псевдонимом. По большей части, она была фрилансером. Свитти также не порывалась часто выходить на улицу, а, если и выходила, одевалась как можно непримечательнее, пряталась — она боялась, что её узнают, снова упрекнут. А сейчас Свитти была беременна его ребёнком. Маршалл боялся, что и эта весть просочится в новости, но всё обошлось. Благодаря Эверест — эта болтливая бестия смогла приструнить редакцию, где она работала. Что бы Маршалл делал без верной подруги. Но рано или поздно и это всплывёт на поверхность, не прятать же ему потом ребёнка. Но Свитти остерегалась больше не общественности, а того, что придётся испытать будущему ребёнку, когда он вырастет и узнает грехи родной матери. Она сильно нервничала на этой почве, расцарапывала старые шрамы. Маршалл понимал, что сокрытие правды не поможет — её выходки слишком ярко освещены в мире, и их сын, разумеется, когда-либо докопается до этого. Маршалл пока не знал, как ей помочь, — это уже будет зависеть от ребёнка. Примет он такую мать или нет. Всё страшное, что ей нужно пережить, только начиналось. Свитти говорила ему много мерзких вещей — от «почему ты меня подобрал?» до «я никогда не буду жить без гнёта совести». Её самое страшное наказание — именно это, чувство отвергнутой, будто она изгнанник. Но Маршалл был готов принять её любой — и с грехами, и без. Потому что она принимала его в ответ и позволяла изредка снимать маску доброжелательности. Маршалл злился только в её присутствии, показывал истинную натуру только перед ней, и Свитти ни разу не упрекнула его за то, кем он являлся на деле. Рэйвен перед ним создавала похожее впечатление, и он неосознанно смягчился. Он не мог воспротивиться своей сентиментальной натуре — он слишком добрый, его с детских лет этим попрекали. — У меня есть одна мысль, но озвучивать её пока не буду, — оправдался Маршалл, вглядываясь в вальяжно шагающего по сцене Первого. Рэйвен была права — он оказался окружённым охраной. Несколько полицейских шуршали обломками где-то в стороне. Внезапно из-под сцены на поверхность вылез капитан бухтовского участка. Первый подобрался, вместе с мужчиной за руки вытаскивая брыкающуюся девчонку. Рэйвен вдруг подорвалась вперёд, и Маршалл вцепился в натёртое бледное запястье. — Твоя дочь? — шёпотом спросил он. — Моя, — выпалила женщина. — Что он с ней делает? — Возвращает в семью, — скривилась женщина. — Даже не знаю, что теперь делать. У него вся полиция на стороне — у нас ничего. — Всё не так страшно. Но мы дочери твоей на данный момент не поможем. Я отправил весточку в мегаполис о том, что здесь происходит. — Да пока подмога прибудет — они уже заберут своё, — выпалила Рэйвен. — Мегаполис это просто так не оставит. Боюсь, твой бывший супруг неосторожен. Со временем, но твоя дочь вернётся к тебе. — Разумеется, — привела себя в чувства женщина. — Как минимум, я успела отправить вам в мегаполис «сюрприз». — Что? — Компроматы. Вся грязь, что я годами собирала. Это доставит человек, которому я доверяю. Первый думает, что я никому не верю. Вот и ошибся. — Значит, ты действительно идёшь против его системы? И вся эта заварушка с Чейзом была нацелена на это? — А Вы умеете думать, — саркастично отозвалась Рэйвен, заострив взгляд. — Так что, прежде чем наставлять на меня дуло, вы должны были десять раз подумать, а стоило ли. — Но, боюсь, это не исключает того, как ты отвратительно обошлась с ним. — Хочу отметить, что я с ним лично решила этот вопрос и мы не в обиде, — пояснила женщина. — Он понял. И, надеюсь, простил. На поверхности внезапно показался Чейз, которого крепко держал капитан. Следом показалось двое сотрудников полиции. Маршалл отвлёкся от Рэйвен, в удивлении приоткрывая рот. Он не мог поверить, что, наконец, видел друга вживую — пускай не в самом лучшем виде. Чейз склонил голову, он был чуть вялым. Его руки были заведены за спину, на запястьях в слабом свете серебрили наручники. Рэйвен стихла следом, вглядываясь в происходящее. Мария всё ещё изредка вскрикивала, пытаясь отстраниться от цепкого отца, что ворковал с ней и пытался призвать к тишине. Но все попытки были безуспешны. Первый вдруг оскалился и дёрнул девочку за руку в раздражении, и та упала на колени. — Убрать. Уведите и заприте где-нибудь, — холодно приказал он. Вмиг из «любящего» отца превратился в человека, который ненавидел ребёнка перед собой. — Она действует мне на нервы. Женщина вздрогнула, и Маршалл даже не представлял, что она чувствовала, глядя на то, как обращались с её ребёнком. Мария разревелась, когда её потащили дяди-полицейские. Она вопила, истерила, толкалась, даже пыталась укусить чужие предплечья. — Чейз, помогите мне! Помоги мне! Чейз приподнял голову, смотря ориентировочно на Первого. Мужчина переключил внимание на него и приблизился, с ходу давая размашистую пощёчину — у того аж дёрнулась голова. Маршалл поморщился. — Псина дворовая, сбежавшая из-под надзора, — прошипел он, вскидывая чужую голову за густую шевелюру. Чейз не смутился — уставился в глубину красивых глаз. — Любишь, когда за тобой бегают? Чем ты руководствовался, щенок? Чейз не ответил — чуть прищурился. Первый взглянул на Гарри Скотта. — Где вы его схватили? — Он сам сдался. — Сдался?.. — Хотел дать Марии фору. Чтобы она сбежала. Но он не учёл одного — поблизости оказался отряд. В итоге и его повязали, и дочь твою поймали. — «Чейз, помоги мне», — высоким голосом передразнил собственную дочь Первый, хватая Чейза за подбородок. Обращался с ним так, словно куклу тряпичную за нитки дёргал. — Какое отношение ты имеешь к моей дочери? Отвечай, пока я тебя самолично не пристрелил. Такой псине только в ногах с простреленной головой и валяться. Маршалл и Рэйвен приблизились, скрываясь за разрушенным рядом кресел, открывая себе лучший обзор. Чейз не выглядел довольным, как и напыщенным, скорее, немного обречённым и уставшим. Его уголки губ чуть подёргивались. Маршалл и Рэйвен словно заняли места зрителей — наблюдали за трагедией, разворачивающейся на сцене. Не хватало света софитов и возбуждённых гостей. Чейз снова не ответил. Первый натянуто улыбнулся, сжимая чужую челюсть сильнее. Чейз задышал, как загнанное животное, жмурясь от боли. — Впервые вижу тебя таким… злым, — тихо заметил Гарри Скотт. Кажется, он единственный из присутствующих, что не боялся говорить под руку Конану. — Даже не знаю, что меня так выводит из себя — его рожа или мысль, что он вздумал со мной тягаться. Первый ослабил хватку, вновь хватаясь за чужую копну волос. Чейз внезапно усмехнулся, чем обескуражил карателя. — Вы меня боитесь? Так отчаянно искали меня, чтобы заявить о том, какая я… — Чейз характерно выплюнул: — …падаль! Мне льстит такое внимание, мистер Фрэнсис. Чувствую себя, напротив, достойно. Конан озверел, вновь оглушив его пощёчиной. — О, тебе определённо нравится быть отшлёпанным. Только больше раззадориваешь, — со зловещей улыбкой выговорил мужчина. — О да, давайте. Наступите на меня? На колени поставите? Как ещё попустите? — Чейз рассмеялся, да ещё так громко, нехарактерно для себя. У Маршалла мурашки по спине пробежались — он ещё никогда не видел Чейза таким «счастливым». Его надломившийся голос имел одну подозрительную нотку — ту самую, что отлетала от стен допросной камеры, когда он тыкал серебряным револьвером в голову Фреда Блэквуда. Маршалл понял, что того опять заносило. Вот только сейчас власть была не у Чейза — у Первого. — Если ты любишь быть попущенным, у меня есть для тебя варианты поинтереснее… и развращённее. Чейза чуть перекосило в преддверии отвращения, но взгляда он не отвёл, резко посерьёзнев. — Так хочу тебя прикончить. Ты мешаешь. Но, боюсь, пойдёт много нежелательных слухов. Общество не всегда просто отрегулировать. Сдох бы ты сам где-нибудь в канаве. — Как же Вы самоутверждаетесь, типичный портрет нарцисса. Но всем очевидно, что внутри Вы жалок и неполноценен. За счёт других самооценку себе поднимаете, например, женщин ломаете — так приятно, да? — продолжил кусаться «пленник». Маршалл поражался всё больше, не узнавая друга. Чейз почти никогда не переходил границы радикально — до той степени, чтобы сокрушать оппонента парой правдивых, но колючих слов. Он старался быть деликатным. — Вы только поглядите, как скалится-то. Сам ещё щенок. Думаешь, всё знаешь? Я тебя сломаю, и похуже тех женщин, коих ты так защищаешь. — А Вы меня уже не сломаете. Можете бить, в самом деле развращённо попустить — мне плевать. Застрелите, как псину дворовую. Чейз цеплялся за прошлые слова, издеваясь, в самом деле насмехаясь, при этом находясь в крайне невыгодном положении. Рэйвен переглянулась с Маршаллом, чувствующим нарастающее напряжение. Нужно как-то вызволить Чейза из плена, пока он не наговорил себе на дыру во лбу. — Прелесть какая. Погляди, Гарри, пример профессионального детектива — озлобленный и весьма пессимистичный. — Незачем так себя вести, Чейз Митчелл. Признай поражение. Я давал тебе совет — ты вновь не прислушался. Уж теперь ты наверняка запятнал себя настолько, что выкрутиться без последствий будет практически невозможно, — монотонно подал голос Гарри Скотт. Маршаллу показалось, что он звучал, отнюдь, не угрожающе — с каплей сочувствия. — На колени, — приказал Первый. Чейз натянуто улыбнулся, не повинуясь. Конан даже бровью не повёл, кивнул сотрудникам полиции, и один из них пнул Чейза под колено, и тот ударился коленями о доски, издав сдавленный звук. Первый направил пистолет на лоб юноши, и тот нервно сглотнул, послушно прислоняясь к дулу. Маршаллу казалось, что Чейз был немного не в себе — словно умолял Первого в самом деле лишить его жизни. Теперь он казался не дерзким, а сломленным и отчаянным. — О, он кайфует, кажется, — позлорадствовал Первый, уводя дуло пистолета в сторону. — А я руки марать не хочу, как и даровать тебе освобождение, которое ты у меня так вымаливаешь блестящими глазками. Я разберусь с тобой иначе.

Экстра

— Ты, как человек, знающий анатомию, наверняка видишь все слабые места человека, — задумчиво озвучил Чейз, устало уставившись в стену напротив. Медбрат, сидящий рядом с ним на кушетке, захихикал, и было в этом смешке что-то зловещее. Сегодня выдалось тяжёлое утро. Детектив Рассел ушёл в морг к Перкинсу, вновь оставив его в роли санитара под руководством Дориана. — Скажем, человек в принципе сущность хрупкая. Как и все живые организмы. — И сколько у нас слабых мест? — Много. — Я слышал, что, если ударить в шею, можно вырубить человека. Это разве не высокий шанс привести к смерти? — Любое насилие может оказаться смертельным, — мрачно ответил Дориан. — На шее полно уязвимых мест. — Юноша повернулся к Чейзу и ткнул двумя пальцами тому возле кадыка, ведя чуть вниз. Чейз вздрогнул от неожиданности, но не отстранился, чуть задрав подбородок. — Под адамовым яблоком. Где находится трахея. Ударишь — человек вполне может задохнуться. Тут уже от силы удара зависит, каков будет исход, но не советую. Высок шанс перестараться. В кадык тоже бить лучше не надо. Или здесь, — Дориан переместил руку к боковой поверхности шеи, огладив её дорсальной стороной пальцев, — где видна характерная мышца шеи. Под ней проходит сонная артерия. Сразу гипоксию временную обеспечишь. А, может, и не временную — в наш морг отправишь. Ох, у тебя, к слову, очень красиво мышцу видно. — Такие комплименты мне ещё не делали, — позабавился Чейз, улыбнувшись краем губ. На удивление, дискомфорта от чужих прикосновений он не ощущал, хотя чувствовал растерянность. Дориан тихо прыснул, чуть отстраняя руку. — Затылок, особенно где основание шеи. Сильный удар может привести к травме не только головного мозга, но и спинного, шейных сегментов. Поверь, спинальные травмы не то, что хочется пожелать человеку. Если серьёзно, то просто никогда не бей в шею и голову — правда чревато летальным исходом или грубыми травмами. Но если так захочется кого-то в нокаут отправить — бей в нижнюю челюсть. Видел же, наверное, в фильмах. Либо снизу, либо в середину подбородка. Снизу эффективнее — голова у человека задерётся, мозги чуть встряхнутся. Кратковременная потеря сознания обеспечена, но тоже не перестарайся. Чейз внимательно слушал. Большую часть он предполагал и так, как ни крути, какому-никакому рукопашному бою был научен. — Висок обморок гарантирует, но бить туда опасно. Тоже сложно грань между жизнью и смертью нащупать. — Дориан прикоснулся к чужому виску, ведя книзу, вновь к нижней челюсти. — Сбоку можно, челюсть отъедет, а то и вывихнешь — говорить не сможет. — Складывается ощущение, что, куда ни ударь, человек всё равно на тот свет отправится. — Одного знания мест далеко недостаточно, Чейз, — вздохнул Дориан. — Рассчитывать силу умеет не каждый. При мне человека так убили, хотя, казалось, мужчину просто ударили в кадык. Задохнулся. Поэтому с таким тоже играть нужно аккуратно, даже во время самообороны. Не трогай голову и шею, вот и всё. Но есть одно распространённое место — вот здесь. — Медбрат внезапно ткнул Чейза в живот, ближе к груди, посередине. — Солнечное сплетение, — понял Чейз. — Любимое место у многих. — Потому что это на время выводит человека из строя. Не обморок, конечно, но крайне неприятная боль — по себе знаю. На стенку залезть хочется, а не можешь. — Юноша поднялся с кушетки. — Встань. Покажу, как точно определить, где оно. Чейз поднялся на ноги, повернувшись лицом к медбрату, что стал щупать его в области брюшной полости через одежду. Это было… интересно, очень даже — предвкушение одолело его. — Брюшная полость делится на три части, но тебе их названия знать не надо. Сплетение, о котором мы говорим, находится в верхней части. Границы брюшной полосы идут примерно так. — Дориан стал рисовать на нём полосы, и Чейз чуть поджал живот от щекотки. Медбрата это явно позабавило, он улыбнулся. — Верхняя часть конической больше выходит. Где-то ориентировочно сплетение здесь, на уровне перехода грудных позвонков в поясничные. Но ты должен понимать, что строение людей крайне индивидуально, а в момент драки ты вряд ли будешь отсчитывать, какой там позвонок по счёту у человека. Тут только практика на глаз определять. — Что такого в этом сплетении, что человека так корёжит? Как где ни увижу, все чуть ли не падают после удара. — О, это не просто сплетение. Это очень важное сплетение! — ответил Дориан. — Оно является центром регуляции внутренних органов. Отвечает за дыхание, оттого часто при нанесении удара люди начинают задыхаться. Сплетение, к слову, за желудком где-то. Вот представь, тебя бьют в желудок — там и вывернуть может. — Поразительно. — Берёшь — руку заносишь и со всей дури бьёшь! — Голос медбрата натужился. Дориан внезапно замахнулся и двинулся. Чейз испуганно сгруппировался, готовясь к больному удару, но кулак друга не достиг его, остановился в пару миллиметрах. Дориан звонко рассмеялся, отстраняясь и придерживаясь за грудь. — Ты серьёзно, Чейз? Думал, я тебя правда ударю? — Выглядело угрожающе, — удивлённо расслабился Чейз. — Я на такое не способен, — мягко улыбнулся медбрат. — Мне не нравится делать больно. Даже ради шутки. Это было бы крайне жестоко, тебе так не кажется? — Думаю, ответную оплеуху ты бы от меня после получил. Но я милостив. — Охотно верю, — усмехнулся Дориан.