XXIII. Паразит

Стоило Скай отстраниться от монитора, на стол упал распечатанный документ. Девушка подняла взгляд на нарушителя покоя, узнав в нём Кейси. — Я закончила отчёт. Отсмотрите? — попросила она. — Боюсь, капитан уже устал от меня, не хочу нервировать его ещё больше. Всё ему не нравится. Скай бросила взгляд на настенные часы, что приближали ход к времени обеденного перерыва. Она устало вздохнула и взяла бумаги, бегло просматривая текст и листая его. — Не воспринимай Райдера всерьёз. У него талант находить недочёты там, где их нет. Так как ты у нас недавно, он будет при тебе кобениться, чтобы ты привыкла. Главное перетерпеть период стажировки — дальше будет легче, — между делом поделилась Скай. — Как по мне, отчёт неплохой, но я почти уверена, что капитан всё равно найдёт, за что отправить тебя на доработку. — То есть, это нормально, что он периодически кричит на меня без причины? — заметно приободрилась Кейси. — Я уже успела впасть в уныние, что из меня никудышный сотрудник. — Скажу по секрету, — понизила голос Скай, — я по-прежнему с ним иногда лаю, потому что иначе не получается. Такой он человек. Порой приходится показывать характер. И, поверь, своенравных он любит больше, чем нытиков. Поэтому ни в коем случае не вешай нос: или соглашайся со всем и упорно переделывай, или возражай, если уверена в правоте, только не перестарайся. Слишком дерзких он может и за порог выставить. Его надо чувствовать, но к тебе это со временем придёт само — с опытом. — А меня в академии учили деловому этикету и дисциплине. Оказывается, мне эти знания не нужны, — с ноткой иронии рассудила Кейси. — По правде говоря, Вы меня сейчас успокоили, даже теперь не так страшно к нему идти получать по шее. Скай посмеялась, собрав страницы отчёта в нужном порядке. Она протянула бумаги ученице. — Вы обедать будете? — перевела тему Кейси, принимая отчёт. — Сейчас в рапорте кое-что допишу и пойду. — Не хотите со мной сходить в булочную за углом? Слышала, там неплохой кофе и ценник приятный. — Почему бы и нет, — выдохнула Скай, пожимая плечами. Кейси восторженно кивнула и отстранилась от рабочего места, направляясь в сторону кабинета Райдера. Спустя полчаса они вместе вышли за пределы участка, держа курс в ту самую булочную. Скай редко уходила на обед в прямом смысле этого слова — обычно она быстро перекусывала в местном кафетерии и возвращалась к работе раньше, чем должно. Райдер одобрял такой подход, но краткосрочным «прогулкам» сотрудников не препятствовал, только если в разгар обеда не случалась какая-нибудь оказия, требующая полицейского отряда. Им приглянулся стол возле большого окна — из него открывался вид на облысевший парк. Скоро город накроет снежная лавина и на улицы придёт наводить шумиху колючий ветер. Скай не стала изменять своим вкусам и взяла латте, а вот выбор Кейси её позабавил. — Раф на кокосовом молоке, с ванильным сиропом, фундуком и белым шоколадом, — весело защебетала девушка, а после склонилась в сторону юного бариста и тихо добавила: — Сделайте погорячее, пожалуйста. Молодой человек неловко потупился и кивнул, помечая себе прихоти клиента в блокноте. Скай незаметно для подопечной закатила глаза и подавила улыбку. — Погляжу, ты очень привередлива в выборе кофе, — озвучила заметку Скай, когда они заняли столик. — Я за подростковые годы столько всего перепробовала, что меня почти ничем не удивить. Думаю, ходить по кофейням одно из моих хобби, — объяснилась Кейси. Скай вздохнула, чувствуя странное бессилие. В последнее время её редко посещало внутреннее озарение, в душе поселились скука и печаль. Её не приводило в восторг расследование, не радовали знаки внимания Рафаэля. Она чувствовала себя по непонятной причине незначительной и жалкой, пустым местом в этом бренном мире. Хуже всего — её мучило одиночество. Скай почти всегда была среди людей, однако лица их для неё, по большей части, являлись чужими. Она работала, приходила домой, ложилась спать и снова работала — и так по кругу, как в чёртовой сансаре. Изредка её дни скрашивал Рафаэль, и если первые месяцы ей взаправду было с ним интересно и она была готова отправиться с ним хоть на край света, если это означало, что она весело проведёт время, то сейчас начала замечать подозрительную тенденцию — она уставала от его любви. Скай злило, что он был слишком идеальным. Первое — Рафаэль не был тем мужчиной, который боялся вложиться много не в ту женщину. Он ни разу не упрекнул её в потраченных деньгах, не предлагал ужасное «пятьдесят на пятьдесят», пару раз даже имел наглость пролезать вперёд и оплачивать за неё личные покупки. Скай сначала находила это оскорбительным, словно он кичился перед ней состоянием и пытался показать, что вот — он может позволить себе всё, в отличие от неё, однако со временем девушка выявила корень проблемы. Это Скай мысленно корила себя за то, что она не может разбрасываться деньгами налево и направо, в отличие от него. Рафаэль в принципе об этом не задумывался — да, он платил, потому что мог, но делал это бескорыстно, из желания сделать ей приятно и облегчить жизнь. Всё остальное Скай надумала сама. Это не первые отношения, где за неё платили. Чейз тоже обладал щедростью, хоть и ограниченную количеством денег. Вот только его «джентльменские замашки» она не воспринимала остро — скорее, находила их очаровательными. Второе — Рафаэль всегда старался сводить конфликты на чёткое нет. Он не оставлял её вариться наедине с негативными эмоциями, не пресекал капризы и пытался выслушивать все недовольства и жалобы. Скай иногда замечала за собой, что капризничала специально, хотя она не из тех женщин, которые привыкли выпрашивать внимание подобным образом. С Рафаэлем это происходило само. Она хотела вывести его из себя, заставить накричать на неё или чтоб хотя бы раз он повёл себя непозволительно по отношению к ней, но он лишь терпеливо предлагал варианты решения проблем и принимал во внимание замечания, ни капли не оскорбляясь, даже если она в чём-то упрекала именно его. Мужчина мечты, не иначе, умеет слышать свою женщину, но Скай всё равно чего-то не хватало. Чейз тоже пытался её слушать и слышать, однако у него не всегда получалось. Скай это бесило, но, между тем, её скрытой садисткой натуре нравилось видеть, как он виновато топтался перед ней и пытался хоть как-то исправить ситуацию. Девушку умиляло даже его тупое лицо, когда он совершенно ничего не понимал, пускай и предпринимал жалкие попытки подключить в дело эмоциональный интеллект. Тогда Чейз переходил к тяжёлой артиллерии — щенячьим глазам и излишней тактильности, обычно не характерной для него. Чейз никогда не затыкал её вариантом решения проблем, их конфликты «рассасывались» сами по себе, по мере их поступления. Третье — Рафаэль внимателен. Слишком внимателен. Он прекрасно чувствовал её настроение и донимал глупыми вопросами, если видел, что она не в духе. Мужчина легко запоминал предпочтения, вкусы и желания. И даже здесь Скай нашла то, что её не устраивало. Девушку иногда раздражала его излишняя осведомлённость. Она не могла вздохнуть и побыть наедине со своими мыслями. Чейз в своё время считывал настроение Скай молча и чувствовал, когда стоит оставить её одну, а когда, напротив, оказать внимание и поддержку. Четвёртое — Скай стала слишком много вспоминать Чейза. Девушка дала себе мысленную пощёчину, возвращаясь в реальность. Она не понимала, в чём её проблема — почему спустя год с лишним Чейз поселился в ней подобно паразиту и отказывался уходить. В случайный момент она ни с того ни с сего вспоминала его красивые глаза или редкую улыбку, а он, засранец, улыбался не хуже смазливых моделей из фильмов для девочек-подростков (или же это её личное восприятие). По ночам девушку посещало призрачное ощущение его объятий, и где-то в глубине души она упрямо противилась мысли, что омерзительно скучала и грезила о рельефных руках и привычном холоде его конечностей. Бабушка однажды сказала: «Обычно мы скучаем не по людям, а по воспоминаниям, где нам с ними было хорошо». Всю жизнь Скай не придавала этому высказыванию никакого значения, пока это не коснулось её лично. Из всех тягостных дум вытекало следующее: с Чейзом ей было… — Как Вы поняли, что хотите стать детективом? — Что?.. — пришла в себя Скай, прослушав вопрос. Кейси хотела было повторить вопрос, однако её отвлёк подошедший бариста с их заказом. Молодой человек пожелал им приятного времяпровождения и удалился. — Так… что ты спрашивала? — Ой, смотрите, как у меня кофе красиво украшен, — пропустила все слова наставницы мимо ушей Кейси, демонстрируя раф «на каком-то там молоке и с шоколадом». На белой пенке были разбросаны розовые сердечки. — Это так мило! — А меня обделили, — позабавилась Скай, смотря на просто молочную поверхность латте. Кейси с недоумением схватилась за бумажку подле чашки кофе и развернула её. Она ошарашенно оглянулась в сторону бариста. — Что-то не так? — Э… — неловко протянула Кейси. Её щёки обдал лёгкий румянец. — Бариста оставил мне номер. Скай тихо прыснула в кулак, теперь понимая, почему подача их заказов так колоссально отличалась. — Думаю, своим заказом ты не дала ему никакого выбора, кроме как запомнить тебя. — Ну, всякое бывает, — усмехнулась Кейси, пряча бумажку в карман. — А! Я же спрашивала, почему Вы пошли в полицию. Скай посерьёзнела, пробуя на вкус ванильный чизкейк. — Банально. Хотела быть причастной к защите и охране благополучия людей, — ответила она. — Однако в детстве я влюбилась в одну женщину из фильма. Честно, не вспомню, что за фильм и как даже звали героиню… — это было давно, да и фильм старого года выпуска. В голове только её образ: элегантное чёрное пальто, кожаные перчатки и короткоствольный пистолет. Эта женщина была в моих глазах эталоном мужества и холодной красоты. Так сильно ей восхитилась, что все последующие фильмы и сериалы я в основном смотрела в жанре детектива или триллера. Как итог, жизнь привела меня в полицию. — Вы хотели стать той самой женщиной? — Думаю, мне не хватает хладнокровия и роковой красоты, чтобы ею быть, — пустила смешок Скай. — Она женщина-загадка, а я всегда была простой. — Поверьте, в моих глазах Вы были кем-то наподобие этой женщины в чёрном пальто. Не обижайтесь, но Вы такая маленькая, что я долгое время даже представить себе не могла, каково Вам в целом работать в полиции. Оттого моё восхищение было только сильнее. — У меня средний рост, — терпеливо вздохнула Скай. — Признаться, для меня все люди ниже ста шестидесяти пяти малыши. С моим-то ростом… — хихикнула Кейси. — Я Вас не обидела? — Всё нормально, — отмахнулась Скай и перевела тему: — Как пришла к поступлению в полицейскую академию ты? — Ну… — замялась девушка. — Мой отец был полицейским. — Сейчас он ушёл в отставку? — Что? Почему? — Ты сказала, что он «был», а не «есть полицейский». Кейси чуть помрачнела и отвела взгляд в сторону. — Нет, его подстрелили на одном задании и не успели вовремя оказать помощь. Он скончался от кровопотери. Мне было восемь. Скай тяжело вздохнула и подобралась: — Извини. Я не знала. — Нет, всё в порядке, — улыбнулась Кейси, но, скорее, нервно, чтобы скрыть досаду. — Это было давно, поэтому… уже нормально. Думаю, тогда больше ранилась мама, чем я. Она после его смерти лет пять со мной не разговаривала. Мне казалось, что я живу в одном доме с привидением. — И после этого ты захотела стать полицейским? Разве это не должно было тебя отпугнуть? — Сложно сказать. На самом деле сначала отпугнуло, да и мама постоянно наседала на меня, чтобы я ни в коем случае не связывала себя с правоохранительными органами. Но что поделать — судьбу не переиграешь. В школе нас повели на экскурсию в полицейский участок. Я сильно вдохновилась, и дяди-полицейские там были хорошие, лично меня к ним работать пригласили. Они знали моего отца. Это сподвигло впервые об этом задуматься. Потом я долго пыталась избегать этой темы, но… в старшей школе поняла, что для меня места лучше, чем полицейский участок, нет. Ничто так не угождало моим интересам, как работа детективом. Вследствие этого я заинтересовалась делом о Невидимках, и Вы стали последней каплей. — Как отнеслась к твоему выбору мама? Ей наверняка было нелегко принять, что дочь пошла по стопам отца. Кейси безрадостно ухмыльнулась и потупила взгляд в чашку. — Пришлось худо, — призналась она. — Первый год после поступления в академию она не выходила на связь — бросила меня, ещё ребёнка, на произвол судьбы. Не спорю, я уже была взрослой по меркам общества, но «вылет из гнезда» не всем даётся легко. Было сложно свыкнуться с полной самостоятельностью. Больше всего, наверное, печалило равнодушие матери. Мне иногда не хватало взрослого совета, а обратиться было не к кому. — А сейчас как обстоят дела с вашими отношениями? — Со второго курса она начала изредка мне писать, пока полностью не вернулась в мою жизнь. Думаю, ей самой было сложно меня отпускать. Мама у меня женщина гордая — побесится, попытает, в итоге всё равно сдастся и приголубит. Сейчас у нас всё хорошо. Скай с пониманием покивала. — На самом деле это хорошо, что ты отстояла свою точку зрения — это уже весьма взрослое решение, — отметила она. — Но и твою маму можно понять. Вероятно, она боится, что ты повторишь сценарий отца, как бы страшно это ни звучало. — Знаю. Спустя пару дней Скай подловила Кейси за тем, что она подозрительно часто начала ходить в ту самую булочную на углу. Ей было несложно догадаться почему. Причина заключалась в скромном бариста, и Скай нередко их ловила на обеденных перерывах вместе. Это заставляло её только глупо улыбаться. Видимо, несчастные розовые сердечки на пенке рафа «на каком-то там молоке и с шоколадом» покорили Кейси до глубины души, и она решила дать очаровательному юноше шанс. Девушка щёлкнула пальцами перед глазами задумчивой Кейси, привлекая к себе внимание. Та вздрогнула и подобралась, нервно схватившись за ручку. — Погрезишь о своём смазливом бариста после смены, а сейчас давай-ка работать, — подтрунила Скай, облокотившись на край стола. — Я не… — растерялась Кейси. — Что-то случилось? — Мне доложили, что «художник» оставил новый след. Поехали.

***

«Может быть, пора сказать.

Ты красива — мне на это наплевать.

Это мило, но не более того.

Очень жалко, отношения — говно».

Стюарт сдул стружку с деревянной поверхности и повертел на ладони зарождающееся творение. Наждачка проехалась по заострённым углам и заусенцам. На мастерскую раздался звон колокольчиков. Юноша отвлёкся от занятия, отложив кусок дерева в сторону. Он вышел из-за ширмы, проходя мимо сервантов, сплошь и рядом забитыми редким сервизом и эксклюзивными статуэтками. На тумбочке, украшенной резьбой, вяло крутил пластинку дряхлый магнитофон. Стюарт приблизился к нему и быстро сменил мелодию на более бравую, наконец, выходя к стойке, где оттёсывался возможный клиент. Он замер, когда встретился с голубыми глазами. Огненно-красные кудри ни капли не изменились за больше, чем полгода, — по-прежнему аккуратно обрамляли мягкое веснушчатое лицо с кукольным носом. Разве что взгляд стал тяжелее, в нём вместо детской наивности залегла взрослая усталость. Стюарт забыл все слова, беспомощно уставившись на девушку. Она, к его несчастью, приобрела неприветливый вид. Брови свелись к переносице, фигура напряглась, сжались кулаки — всё в ней кричало о страшном недовольстве. Именно поэтому он смог лишь смиренно вздохнуть и прикрыть глаза. Его огрела пламенная пощёчина, и челюсть чуть свело. Очки скосились на кривом скате носа, и он выпрямился подобно солдатику в ожидании следующего удара. Стюарт больше не дрогнул ни одним мускулом, стойко выдерживая озлобленный зрительный контакт. — Вообще не страшно? — с вызовом спросила девушка. — Могу влепить ещё. Она показательно замахнулась, и Стюарт рефлекторно поморщился. Удара не последовало. Юноша опасливо взглянул на гостью, и та заметно смягчилась. Она бегала глазами по его торсу и лицу, приобретая с каждой секундой всё более кислый вид. Только он хотел сказать хотя бы тихое «привет», девушка притянула его к себе за усеянную опилками рубашку и собственнически поцеловала. Стюарт опешил, даже не успел воспротивиться — всё произошло за считанные секунды. — Мне всё равно, пойдёшь ты после этого мыть рот с мылом или поласкать его святой водой — я соскучилась, — хмуро озвучила девушка, когда отстранилась от него. Юноша пришёл в себя, невозмутимо стряхивая с себя опилки. Всё равно уже близилось время закрытия магазина — как раз уберётся. — Ничего не хочешь мне рассказать? — Эмма, — тяжело начал он, — что ты здесь делаешь? — Только невоспитанные люди отвечают вопросом на вопрос. Стюарт поджал челюсть, пытаясь сохранить непоколебимость. Он поднял уставший взгляд на девушку и выдохнул: — Нет, мне нечего тебе рассказывать. — Ты лжёшь. — Зачем ты приехала? Насколько знаю, сейчас в академии самый разгар семестра. — Меня в этом гнилом месте беспокоит только одно, и ты знаешь что. Признаю твой талант профессионально отыгрывать идиота, но давай поговорим начистоту, без всяких выгодных друг другу масок. Стюарт развернулся и направился вглубь магазина. Эмма последовала за ним. Она не оставит его в покое, пока не добьётся своего, и это было очевидно без лишних слов. Они оказались в мастерской. Стюарт предложил девушке деревянный стул, а сам, сдув опилки с верстака, уселся на его край, беспомощно сложив руки в замок. — Давай начнём сначала. Зачем ты приехала? — начал юноша. Эмма сложила руки на груди и откинулась на спинку стула, собираясь с мыслями. — А ты как думаешь? — Я не хочу думать — мне нужен определённый ответ. Девушка долго смотрела на него исподлобья, выражая нежелание заявлять об этом вслух. Стюарт в этот раз уступать не стал — воспротивился. Он выдержал чужой взгляд, задавив её царящим в мастерской напряжением. — Из-за тебя, — тихо призналась Эмма, чуть отвернувшись. — Мне казалось, мы решили этот вопрос ещё полгода назад. — Это ты решил за меня, — обвинила его Эмма. — Ты просто сделал всё по-своему, наплевав на моё мнение. В итоге привело ли это к чему-то хорошему? — Это и не должно было к чему-либо приводить. Как факт. У тебя и Джона своя жизнь, у меня — тоже, — спокойно оборонился Стюарт. — Посмотри на себя, — с болью выдавила из себя просьбу девушка. Её тон смягчился, глаза приобрели оттенок отчаяния. — Зачем ты себя так калечишь? — Я сам себя не калечу. Это опухоль калечит меня, — равнодушно поправил её Стюарт. — Чего ты ожидала, Эмма? Это что не есть собой разумеющееся — заболевание развивается. Поэтому жертвовать своим временем и деньгами, чтобы навестить меня, я нахожу глупой затеей. Это бессмысленно. — Почему ты меня никогда не слышишь? Юноша скривился и опёрся одной рукой о столешницу верстака. — Я слышу тебя. — Нет, не слышишь, — заупрямилась девушка. — Я люблю тебя, а ты и не видишь. Точнее, отказываешься видеть. — Ну как? — внезапно пустил смешок Стюарт. — Что «как»? — Как ты можешь меня любить, если и понятия не имеешь, что я за человек? Как ты можешь любить меня, когда я выгляжу не хуже Квазимодо и нахожусь глубоко в заднице? — Юноша уже в открытую рассмеялся. Он выглядел так, словно находился на грани истерики. — Эмма, ты сама себя-то слышишь? Видишь ли ты со стороны, как это по-идиотски выглядит? Какая, чёрт возьми, любовь? Девушка вдруг вскочила со стула, напыжилась и раскраснелась. В голубизне глаз что-то надломилось. — Нет твоей вонючей любви! Это просто биохимия. Ты сама прекрасно понимаешь, как это работает, — продолжил Стюарт. — Дофамин руководит твоим поведением, заставляет обычные животные повадки воспринимать за какую-то там фантастическую любовь, хотя это не более чем восприятие твоих генов возможного партнёра для их распространения. И вместо того, чтобы противиться этому звериному началу, ты только подыгрываешь и удручающе вздыхаешь: «Ах, я люблю тебя, Стюарт!» Это мерзко. — Лицо юноши сморщилось в отвращении. — Я был о тебе лучшего мнения. — Что за ахинею ты несёшь! — ужаснулась Эмма. — Во-первых, это любовь порождает дофамин, а не наоборот — дофамин вырабатывается в ответ на приятный стимул, а не просто потому, что так должно. Во-вторых, забудь про свои сраные звериные начала — мы биосоциальные существа, и сравнивать нас с обычными животными в корне неверно. В-третьих, самое отвратительное, что ты мог сказать, так это обвинить меня в каких-то генах, что хотят распространиться! Ты себя-то, чёрт возьми, видел? Будь мы в обычной природе, я бы десять раз подумала, чтобы от тебя рожать! Стюарт рассмеялся, пряча лицо в ладонях. — Боже, — выдохнул он, когда успокоился, — ты всегда найдёшь чем возразить, только бы не признавать очевидного. — Давно ты пребываешь экзистенциальном кризисе, а? Кто отрицает очевидное и всё усложняет — это ты сам. По природе ты бы давно сдох с таким мышлением, как менее выгодная в плане распространения и выживания особь, но что-то земля по-прежнему тебя носит. И люди тебе помочь пытаются, хотя у некоторых животных принято инвалидов жрать или выгонять на верную смерть. Или давно у нас женщины после спаривания мужчин пожирают? Мы, женщины, оказывается, такие людоедки. Может, ещё людей с золотистым стафилококком сравнишь? А что, вдвоём природные живые существа. Стюарт отвернулся, подавляя улыбку, на этот раз ни капли не нервную. Эмма вдруг поумерила пыл и уставилась на него в ожидании новых контраргументов. — Твоё упорство поражает. Обычно мне легко удаётся загрузить людей ерундой, и они просто съезжают с темы, только бы я заткнулся, — сдался он. — Ты забыл, с кем имеешь дело. Не тебе спорить со мной в вопросе биологии и уж тем более биохимии. Повисло молчание. Оно не ощущалось гнетущим, скорее, напротив, приятным. Словно они вдвоём вынесли весь гнев друг на друге и пришли к немому разрешению недопонимания. — И всё же — почему ты находишь любую, даже самую дурацкую отговорку, только бы не соглашаться с тем, что происходит на деле? — задала вопрос Эмма, усевшись на стул и пригладив выбившиеся из-за ушей кудряшки. — Так легче, — пожал плечами юноша. — Не хочу нести ответственность за твои чувства. — Тебе и не нужно. — Но ты вынуждаешь чувствовать меня виноватым. — В каком смысле? Я ни в чём тебя ещё не обвиняла, — нахмурилась Эмма. — Я сама в силах отвечать за то, что чувствую и делаю. Стюарт слез с верстака и, попытавшись стереть с лица усталость, схватился за деревянное изделие, возвращаясь к работе. А чего зря время терять? Эмма может делать ему мозги часами. — Не думаю, что ты поймёшь. Поэтому давай просто сделаем вид, что всё на своих местах. — Хорошо. Ты поедешь со мной в мегаполис и мы будем жить вместе. Стюарт с неудовлетворением взглянул на уверенную Эмму. Она вскинула руки, приподнимая брови. — Что? Ты сказал «всё на своих местах». Я считаю, что твоё место рядом со мной. — Я так понимаю, тебя переубедить невозможно. — Просто… хватит всё усложнять. Пожалуйста, — тяжело вздохнула Эмма. — Ну я правда не понимаю, почему я должна бегать за тобой, как за ребёнком, и вымаливать прекратить над собой издеваться. Что за нерациональное поведение? Почему именно мне звонят окружающие тебя люди и просят дать «воспитательных» лещей? — Не совсем понимаю, о чём ты. — Тобой обеспокоена не только я. Но ты, конечно, всё игнорируешь — как всегда, предпочитаешь делать вид, что ты никому не нужен. Но, оказывается, нужен. И поверь, уж я в последнюю очередь ожидала, что из всех детей подземелья мне позвонит именно он и попросит приехать. Стюарт дураком не был — сразу понял что к чему, поэтому напряжённо промолчал и вновь схватился за наждачку, избавляясь от шероховатых поверхностей изделия. — Расскажи, что с тобой происходит, — уже мягко попросила Эмма, поднимаясь со стула и приближаясь к нему. — Ты так исхудал с нашей последней встречи. На тебе вообще лица нет. Стюарт глубоко вздохнул, стараясь задушить в себе сноба, который противился происходящему. — Как я и полагал, мне пришёл конец. Девушка робко застыла подле него, не смея что-либо говорить. Она надеялась на продолжение, но Стюарт смолк, невозмутимо сметая стружку с верстака. — То есть..? — То есть всё, — холодно перебил он, подняв на неё бесцветный взгляд. — Не знаю, на что ты надеялась. — Но… есть же лекарства. Столько разных терапий! Если хочешь, я вместе с тобой займусь твоим лечением, и мы попытаемся… — Эмма, ты меня не слышишь, — упрекнул он рассерженно. Девушка ошарашенно стихла, замерев. — Я сказал «всё» в том значении, в котором это предполагается. У меня был курс химиотерапии, я принимал далеко не дешёвые препараты, и то потому, что Отец настоял. Они мне не помогли, и я с самого начала знал, что так будет. Диагноз выявили поздно, на заключительной стадии. Поэтому прошу… последнее, что я сейчас хочу слышать, это про несбыточные исходы в виде моего чудо-выздоровления или альтернативные методы лечения. — Ну неужели нельзя прибегнуть к хирургии или, не знаю… — Эмма, ну не будь дурой! — вспылил Стюарт, резко отстраняясь от верстака. В его светлых глазах заплескалось отчаяние. — Эти клетки везде в моём организме. Уже везде. Какая, чёрт возьми, хирургия? Только если меня всего не разобрать и каждую клеточку по отдельности не отсортировать. Ну как ты себе это представляешь? Эта зараза уже часть меня, вросла в органы и ткани. И если всё удалить, у меня не будет целого лёгкого, части головного мозга и, вероятно, почек. Насколько это, по-твоему, звучит жизнеспособно? Да даже если я после такого выживу, то ничем не буду лучше психбольного, которому провели лоботомию в надежде вправить мозги! Тебе это надо? А мне? Легче смириться и принять всё, как должное. Так будет проще и мне, и тебе, и всем тем «обеспокоенным людям», что вынудили тебя приехать ко мне. Эмма разочарованно потупила взгляд не в силах возразить. — Если вы все думаете, что мне проще от того, что я вас волную, то далеко ошибаетесь. Мне было бы намного лучше, если бы все перестали донимать меня этим и дали хоть раз почувствовать себя просто человеком. Стюарт вдруг ощутил, как его глаза обожгла влага. Он быстро сморгнул непрошенные слёзы и отвернулся, пытаясь вернуть самообладание. — Прыгаете вокруг меня, как курицы-наседки, унижая и заставляя чувствовать себя немощным, жалким и гнусным… Эмма внезапно заключила его в объятья, почти виновато. Стюарт стих, осмысливая происходящее. Он, скривившись, обнял девушку в ответ, тихо признавшись: — У меня столько дел, а времени не хватает. Хочу выполнить обещание, данное Отцу, прежде чем слягу в могилу, но уже не знаю, насколько это выполнимо. — Давай я помогу. Вместе сделаем всё, что ты хочешь успеть. Так ведь будет быстрее, правда? — предложила Эмма. Она перестала выглядеть недовольной, приобрела вид трогательной нежности. — Эмма, у тебя учёба, — напомнил Стюарт. — Не проблема. Возьму академ. Уверена, мне не откажут, — заверила его Эмма. — Проблема только с Джоном, но он у меня уже взрослый. Пусть учится в мегаполисе, буду иногда его навещать и отправлять финансы, чтобы он с голоду там не помер. — Эмма, — неодобрительно помотал головой Стюарт, — если узнают, что несовершеннолетний ребёнок живёт один… — Стюарт, нет нерешаемых проблем. Чуть что, я сразу рвану к нему. Пусть привыкает существовать без меня, а то уже настораживает его излишняя прилипчивость. Понимаю, привязанность и всё такое, но он скоро амбалом станет — это будет странно. — Послушай, ты потеряешь целый год в никуда. Сама рассуди… Эмма закатила глаза и заткнула его поцелуем, крепко схватившись за рубашку. Юноша нахмурился и удивлённо уставился на неё. — Ты можешь хотя бы раз просто сказать «да, мэм!» и перестать душнить? — спросила она. — Это мой выбор. И я знаю, как всё осуществить. Перестань уже играть непокорного и позволь мне быть рядом. Хотя бы то время, что тебе осталось. — Ты меня бесишь, — усмехнулся Стюарт. — Да, мэм. Эмма удовлетворённо мигнула ему глазами и отстранилась на приличное расстояние.

«Хватит думать!

Может, время всё менять.

Ты пыталась — мне на это наплевать.

Я не дьявол, что-то около того.

Понимаешь, мне на это всё равно».

***

Знакомое шуршание страниц. Энтони невозмутимо раскрыл шахматную доску, ставя на неё фигуры. Чейз решил подсобить, хватаясь за белые фигуры и ставя их на чёрные клетки. Теперь они встречались в штабе ФБР. Чейз недавно узнал, что Энтони преимущественно работал с ПТСР — его прямая обязанность держать агентов ФБР в тонусе и помогать справляться с последствиями после неудач и пережитого стресса на миссиях. Иными словами, Энтони всё это время был пешкой ФБР и иногда оказывал услугу на стороне другим клиентам — например, у него было негласное соглашение с центральным полицейский участком. Он корректировал поведение его сотрудников. Складно получилось: Чейз с момента заключения рабочего договора с ФБР напрямую относился к обязательным пациентам — от Энтони ему теперь не спрятаться вовсе. — Я смотрю, Вы пристрастились к шахматам, — заметил Чейз. — Они Вам нравятся. — Отвлекаете фокус моего внимания от Ваших манипуляций? — Возможно. Вы спокойнее, когда параллельно заняты мыслительной деятельностью, так что давайте снова этим воспользуемся для конструктивного диалога. Чейз хмыкнул, отказавшись от возражений. Они приступили к игре, и первое время психиатр не задавал ему никаких вопросов, судя по всему, давая время влиться в стратегические головоломки. — Пользовались ли Вы теми антидепрессантами, что я дал перед тем, как отправились в Нок-Гроб? Чейз поджал губы. — Да. — Значит, справиться со стрессом сами не смогли. Почему Вы это сделали? — Сначала я о них даже не вспоминал. Мне казалось, что в них больше не нуждаюсь. Но после всего случившегося, во вторую ночь в штабе, меня начала мучить бессонница. — На фоне чего? — Я чувствовал непонятно откуда накатившую тревогу. — Чейз немного подумал и тихо добавил: — И страх. — И Вы приняли антидепрессанты? Чейз кивнул. — Я безумно хотел спать. — Уснули? — Да. Психиатр записал себе что-то в книжку. — Только, признаюсь, таблетка была странной на вкус и пахла иначе. Вы подобрали для меня другой препарат? Если да, то почему не поставили в известность? — Тем не менее, Вы её приняли. — Как никак, Вы психиатр, долгое время работающий со мной. Скажем, я беспрекословно доверяю Вашим рекомендациям и действиям. Если это не мои прежние антидепрессанты, то тогда что? Энтони улыбнулся, чем озадачил Чейза. — Жаль, что мне не удалось Вас надурить. Не переживайте, это глицин. Обычный препарат, но тоже оказывает седативное действие. Например, понижает тревогу и улучшает сон. Хотелось проверить, сработает ли метод самовнушения и есть ли возможность отказаться от медикаментозного лечения. Судя по всему, и то, и другое проявилось в равной степени. — Это хорошо или плохо? — наклонил голову вбок Чейз. — Разумеется, это хорошо. Вы смогли справиться с тревогой без помощи сильнодействующих препаратов. — А если бы я не воспользовался глицином вовсе? — Тогда бы это была вдвойне прекрасная новость, но ничего страшного — Вы уже проделали огромный путь к внутреннему равновесию, дальше лучше. Чейз задумчиво покивал головой, переставляя белого слона на поле. — Есть ли Вам чем со мной поделиться? Молчание. Психиатр усмехнулся, делая ход в партии. — Конечно. Каждый раз забываю, что Вы впадаете в ступор, когда спрашивают что-то неопределённое. Посещают ли Вас кошмары? Чейз смерил мужчину тяжёлым взглядом. Энтони наверняка врал про то, что что-то «забывает». Психиатр был по-своему хитрым человеком — запоминал любые мелочи, так или иначе связанные с пациентом, и, разумеется, он отпечатал себе в памяти бегло упомянутые кошмары. — Да. — Есть ли между ними определённая связь? Послышался обречённый вздох. Чейз долго рассуждал, стоило ли ему быть откровенным с психиатром, и долгое время, почти весь год, он противился всем рекомендациям и воспринимал мужчину больше как насмешку над ним. Однако со временем ему пришло твёрдое понимание, что Энтони выполнял свою работу, и его работа правда заключалось в том, чтобы людей по возможности «чинить». Даже если психиатр не может пропитаться к нему пониманием искренним, это вовсе не означало, что Энтони лишался этого желания напрямую — ведь и он почему-то выбрал эту профессию, и, признаться, был в ней действительно стойким и терпеливым специалистом. Но «равнодушие» тоже совершенно не описывало Энтони. Психиатр не обладал даже деловой дистанцией. Чейз со временем начал чувствовать чужое беспокойство и замечать в глазах напротив проблески искренности. Мужчина искусно шифровался, держал невозмутимое лицо, иногда пуская саркастичные шутки, но по-прежнему оставался человеком, и Чейзу даже на мгновение начало казаться, что Энтони по-своему, «профессионально», привязался к нему. Следовательно, Энтони равнялся безопасности. Вывод из следствия — он заслуживал знать больше, если правда хотел оказать помощь. — На самом деле внутри я очень долго осмысливал всё то, что мне снилось, — признался Чейз. — И к какому выводу Вы пришли? — Кто и является главным паразитом в моей голове — это я сам. — Можете рассказать подробнее про свои сны? Хотя бы сюжет некоторых. Можно в общих чертах, если Вам так будет проще. Чейз звонко поставил «шах-и-мат» чёрному королю и собрался с мыслями. — Ко мне приходит мёртвый друг. Он постоянно напоминает о своей смерти и обвязывает верёвку… — Чейз запнулся, осознав, что разволновался. Для него это оказалось захватывающим ощущением, поэтому он смолк, опустив взгляд на трясущиеся руки. Он показал движения вокруг своей шеи. — У Вас умер друг? — уточнил психиатр, подозрительно прищурившись. Чейз обессиленно кивнул. — Можно узнать, как он умер? — аккуратно, словно ступая по тонкому льду, поинтересовался Энтони. — Он повесился. — Это произошло на Ваших глазах? — Нет. Я узнал об его смерти только спустя два месяца. Он даже не поставил меня в известность, — вернул себе самообладание Чейз. — Он совершил самоубийство сразу после того, как поздравил меня с восемнадцатилетием. Психиатр напряжённо промолчал. — Что ещё Вам снилось? — Недавно приснилось, как близкий человек приставил дуло к виску и застрелился. Энтони приобрёл вид чрезвычайно серьёзный, чем напряг Чейза. Мужчина пометил себе что-то в записной книжке и кивнул ему, чтобы он продолжал. — Иногда снится, как меня душат или затягивают верёвку на шее. Либо убивают меня, либо убиваю я, либо кто-то убивает сам себя. Другого исхода нет. — Отмечается подозрительная тенденция, — заметил психиатр. — Когда Вас стали беспокоить подобные сны? После самоубийства друга? — С детства, но раньше они не приходили ко мне часто и не включали в себя смерть. Меня или просто душили, или душил я. — Боюсь спросить. Вы имели негативный опыт с асфиксией в детстве? — Не думаю, — покачал головой Чейз. — Если не учитывать, как меня топили в луже, где я не мог дышать. Или когда воспитательница схватила меня за шею, и я испугался вплоть до того, что не мог сделать вздох. Разве такие мелочи могли сильно на меня повлиять? Это было давно. Психиатр покрутил ручку между пальцами и всмотрелся в пациента. Чейз ощутил заминку. — Что-то не так? — Заметьте, Вы вспомнили именно эти моменты, а не сказали просто «не знаю» или «не помню», — озвучил свои мысли психиатр. — Следовательно, я делаю вывод, что именно эти «мелочи» как раз и являются отправной точкой в этом вопросе. Вы внутренне давно уже всё переосмыслили, но в какой-то момент споткнулись. — Но как это связано с тем, что теперь, помимо удушения, мне снится постоянное кровопролитие? — Так как Вы человек, никак эмоционально не разгружающийся, нервная система применила специфический механизм. Когда человек спит, головной мозг сортирует информацию. Обычно то, что нам снится, это «сборка» из всего, что мы краем уха слышали, видели или даже думали — оттого часто людям снится всякого рода вакханалия, словно они находятся под действием чего-то тяжёлого. В Вашем случае через кошмары выражается тревога и то, что Вы в себе так отчаянно пытаетесь зарыть. Сначала, в детстве, психику пугало только то, что Вас начнут топить в луже или воспитательница снова применит непозволительные воспитательные меры. Вероятно, Вы не получили вовремя поддержку и сочувствие, оттого появилось чувство небезопасности. Далее произошло самоубийство друга — колоссальное эмоциональное напряжение, и теперь Вы проецируете это на других близких людей. Исходя из того, что теперь Вас беспокоят убийства, я смею сделать вывод, что это произошло на фоне того, что Вам некогда пришлось забрать чужие жизни и Вы сами не раз оказывались на грани пропасти. — Следовательно, кошмары — это проекция моих страхов, — задумчиво прищурился Чейз. — Верно. — Что мне нужно сделать, чтобы от них избавиться? — Сперва стоит перестать пережёвывать всё в себе и научиться делиться чувствами. Уверен, у Вас есть рядом человек, который заслуживает доверия больше, чем я, и он с радостью окажет Вам поддержку, с чем бы Вы к нему ни пришли, — улыбнулся психиатр, захлопывая записную книжку. — Сессия подошла к концу. Хочу выразить Вам признательность за приятное содействие. Чейз решил, что всему пришёл конец — пора взять себя в руки и вернуться в жизнь. Именно в жизнь, а не бренное существование.

***

Пальцы ловко просунули чёрную прядь волос в петлю и продолжили «вязание» дальше. Мария сидела на стуле перед зеркалом и забавно болтала ножками, стараясь меньше шевелить головой. Чейз с облегчением выдохнул, когда перестал плести косу и аккуратно завязал бантик из шёлковой ленты. У Марии было выступление в школе, и детей попросили выглядеть с иголочки. Пока Рэйвен прихорашивалась в его комнате, чтобы отправиться вместе с дочерью на мероприятие, он предпочёл проконтролировать сборы девочки. Та с самого возвращения из штаба обременила его непосильной задачей — заплести необычную косу с особым плетением. Чейз не смог ей отказать и три часа возился с её густыми волосами перед зеркалом, пока всё-таки не наловчился и не понял механизм. На самом деле его это даже расслабило — он так сильно зациклился на чёрной косе, что совсем позабыл о каких-либо тревогах и бедах, волнуясь только из-за того, чтобы не оплошать в глазах Марии. К нему приблизилась Рэйвен в строгом длинном платье и визуально оценила результат, улыбнувшись. — Получилось? — завертелась на стуле Мария. — Получилось. Очень красиво, — ответила Рэйвен. — Бегом одеваться. Нам скоро выходить. Девочка сползла со стула и послушно заперлась в комнате Чейза, утащив туда миловидное голубое платье. Чейз поймал хитрый взгляд женщины и спросил: — Что? — Ничего, — усмехнулась Рэйвен, отворачиваясь. — Просто подумала, что ты был бы неплохим отцом для девочки. Женщина отошла в сторону, поправляя аккуратную укладку. Чейз выгнул бровь, явно ожидая услышать не это. Он растерянно вернул стул на кухню. — Не скучай без нас. Я засниму для тебя Мари, — попрощалась с ним Рэйвен, когда пришло время выхода. Мария задорно помахала ему ладошкой, и Чейз вяло ответил ей. Дверь хлопнула, и он остался в тишине. В голове по-прежнему крутилась мысль, что он «мог бы быть отцом для девочки».