Глава 1. Чужой грех в нашей крови

      Сдвинув тряпьё, что с незапамятных времён заменяло дверь в нашем жилище, я выскочила наружу. Внутри, конечно, не было тепло, но стены хотя бы держали ветер в узде, а тут скрыться вовсе не получалось. Ворот пришлось натянуть почти до глаз, чтобы задержать тот миг, когда тело начнёт пробирать мелкая дрожь. Погода последние дни совсем взбесилась, а платье, покрытое пятнами и дырами, почти не грело.              Мать отдала его мне недавно, позволив перешить по себе, но как бы я ни старалась, приспособить наряд под худощавое тело почти не вышло. Да и умений в мои двенадцать было до смешного мало.              Я обогнула несколько домов и пробежала вдоль улицы, не замечая света, что мерцал в узких окнах. Жилищ здесь было немного. Некоторые ещё походили на шатры, сколоченные на скорую руку и совсем недавно, но выглядящие при этом так, будто простояли на этой земле не меньше века. Брёвна потемнели от времени и копоти, крыши поросли мхом, а кое-где между плах пробивалась жёсткая, серая трава. Улицы тонули в грязи, перемешанной с золой, и повсюду стоял горьковатый запах дыма. Где-то за домами слышался хриплый кашель, а где-то плакал ребёнок, но никто не выходил наружу. В такой час люди предпочитали сидеть по своим норам, прижавшись к очагам, и ждать, пока ненастье не устанет само.              Однако мой путь лежал лишь к одному месту.              Я знала, что опаздываю. Роланд опять отчитает, а может и ударит, но не забежать в поисках еды я не могла. Живот скрутило так, будто кто-то наматывал кишки на кулак, не собираясь останавливаться, и потому пришлось ускориться.              Завернув за угол, я прижалась к стене и осторожно заглянула в небольшое окно дома старейшин. Сегодня, как и во многие другие дни, они пировали. По моим меркам, конечно. На столе дымилась каша, соседствуя с сероватыми лепёшками и главным блюдом — подстреленным вчера кроликом. О последнем я могла только мечтать, надеясь попробовать его хотя бы во сне, но кое-что сегодня мне всё же удастся раздобыть.              Внутрь заходить я не собиралась, ведь подобное равноценно подписанию приговора. Не только потому, что там заседали старейшины, хотя уже одного этого хватило бы за глаза. Они ещё и мужчинами были, из-за чего желания объявляться в их обществе не возникало вовсе.              Моё везение, с другой стороны дома, возле выхода, стояла бочка, в которую частенько выбрасывали объедки. Крохи да корки, но всяко лучше пустого брюха.              Пригнувшись, я проползла под окном и метнулась к деревянной бочке, упираясь ладонями в шершавую крышку. Сдвинуть её едва получилось, силы почти оставили меня, но когда та поддалась, я чуть не всхлипнула от счастья.              Вряд ли кто-то обрадуется, деля еду, которую обычно суют свиньям, однако глазами я тут же нахожу кусок лепёшки. Кажется, они готовили их в последний раз неделю назад — свежую точно не выбросили бы. Хотя на вид она была ещё ничего.              Я запустила руку внутрь, выудила закаменевшее нечто и, чтобы не искушать судьбу, тут же спрятала добычу за пазуху, рванув дальше по улице.              Добраться до Кхар-Шаран не составило труда. Так называлась площадка за старым амбаром, где старейшины собирали детей клана. Им на воспитание отдавали всех, кто пережил первые годы и при этом не умер от холода, голода или чужой жестокости. Они обещали выковать из нас воинов и жрецов. На деле же просто учили не плакать, когда больно, и не спрашивать, зачем убивать.              Огонь в очаге выпускал снопы искр в темнеющее небо, золотя десяток детских лиц, сидящих в кругу. Пламя лизало сырые поленья, заставляя их шипеть и плеваться горячим дымом.              Стоя чуть сбоку, Роланд внушал всем важность истории клана.              Сорок шесть лет, седой как лунь, с лицом, которое трещины морщин избороздили глубже, чем смог бы любой нож. Один глаз выцвел до молочной белизны, напоминая о схватке с тварью ещё в детстве. Другой смотрел остро и цепко, проходил сквозь каждого из нас, не оставляя шанса солгать. Одежду составляли поношенные, но добротные кожаные доспехи, перешитые из старых, снятых с павших воинов. Поблизости, как всегда, сидел его пёс — один из тех, которых он разводил уже десятки лет.              Я прислушалась: сейчас речь, кажется, шла о Расколе — древней катастрофе, что превратила единый народ в разрозненные кланы.              По словам Роланда, когда-то давно наши предки жили как обычные люди. Они строили города, такие высокие, что, говорят, с верхних этажей можно было разглядеть облака. Торговали с другими народами, меняли руду на зерно, кожи на ткани, секреты ремесла на военные союзы. Но жадность и глупость, как всегда, сделали своё дело. Начались распри, переросшие в войну. Война — в попытку провести ритуал, чтобы призвать силу, способную сокрушить врагов раз и навсегда.              А ритуал — в обвал под Хар-Нууром.              Тысячи людей погибли в ту же ночь, погребённые под обломками собственных домов, а те, кто выжил, выбирались на поверхность с пустыми руками и глазами, полными ужаса. Какое-то время клан ещё держался вместе. Общая беда — плохая причина для единства, но лучшей у них не было. Люди помогали друг другу, делились последним, отдавали одежду с плеч, лишь бы сосед не замёрз насмерть. Временами казалось, что пережить подобное возможно.              Но вскоре пришли королевства.              Роланд называл их «коронованными тварями» — те, кто сидел на тронах, пока мы ползали в грязи. Они объявили охоту на всех людей клана. На женщин, которые держали на руках младенцев, стариков, которые уже одной ногой стояли в могиле, и на детей, которые не понимали, за что их хотят убить.              Те, кто пережил несколько месяцев после обвала, начали умирать пачками. Их добивали на дорогах, вылавливали в пещерах и травили, как бешеных зверей, а головы вывешивали на заборы чужих поселений.              Народ начал распадаться.              Те, у кого хватило сил и смелости, ушли далеко на восток. Говорили, там можно затеряться среди песков, примкнуть к кочевникам и забыть, кем ты был рождён. Другие подались на юг, в густые леса, где вечно лили дожди. Третьи — самые отчаянные или глупые — остались скитаться среди скал Чёрного Хребта, рискуя быть сожранными Ург’ваарами, которые плодились в пещерах, словно тараканы в тёплом углу.              Большая часть выбрала перелески между Хребтом и руинами Хар-Нуура. Здесь можно было спрятаться от чужих глаз, поставить шатёр и развести огонь, ведь земля помнила своих детей, даже если те давно забыли, как на ней жить. Так появились наши деревни, затерянные среди корявых деревьев и серых валунов. Были, однако, и те, кто до сих пор пытался жить в самом разломе, среди руин Хар-Нуура, но таких единицы. Еды там почти не было, а каждый шаг мог стать последним.              Королевства, однако, даже спустя столько лет не прекратили охотиться. Иногда в наших краях появлялись чужаки в блестящих доспехах и с гербами, которых я не узнавала. Они жгли дома, забирали припасы, убивали тех, кто не успел убежать, но и наш народ научился прятаться. За годы скитаний мы стали тенями, скользящими между деревьями быстрее, чем глаз успевает уловить движение.              Стоя чуть поодаль, я слушала Роланда и не понимала одного.              Почему я должна расплачиваться за ошибки, совершённые так давно? За грехи мёртвых, чьих имён я даже не знаю? За ритуал, который проводили люди, превратившиеся в прах задолго до моего рождения?              Я ничего им не сделала и никого не убивала. Не проводила ритуалов и даже не знала, что такое «призывать силу», пока Роланд не начал свои рассказы. Но для них я уже была виновата самим лишь фактом своего рождения и тем, что дышала, осмеливаясь жить.              У таких, как я, просто не было выбора. Мы рождались обречёнными на жизнь в вечном страхе, что завтра кто-то сильный и важный решит, что мы слишком долго задержались на этом свете.              Роланд любил такие истории. В них не бывало счастливых концов, зато уроки для детей находились с лёгкостью.              Не прерывая речи, он бросил на меня тяжёлый взгляд, давая понять, что мешкать больше нельзя. Правда, этот же взгляд до тошноты был похож на уже знакомый, который я видела сотни раз дома, но подобные мысли я решила задвинуть куда подальше. Отыскав Неро, я протиснулась к свободному месту рядом с ним.              — Ани, ты почему так долго? — нетерпеливо шикнул друг.              Он мельком обернулся ко мне, за что тут же получил столь же тяжёлый взгляд учителя. Губы Неро сжались, плечи напряглись, но голову он не опустил, только замер, оборвавшись на полуслове.              Знакомое прозвище вынудило глупую улыбку появиться на моих губах. Неро был старше меня на два года, но разница в возрасте терялась за его худобой, такой же, как у меня и всех детей клана. Русые волосы, редкость для нашего народа, вечно лезли в глаза, сколько бы он ни зачёсывал их назад. Веснушки, рассыпанные по переносице и щекам, делали его лицо почти детским, но взгляд… всегда казался старым, будто в свои четырнадцать парень проживал, по меньшей мере, третью жизнь. Он знал: мать-чужачку, что забеременела от мужчины клана, не смогли выходить, и та умерла сразу после его рождения. Видел, как через несколько лет сестра от родного отца угасла младенцем, а следом и мачеха, словно смерть уже жила в этом доме. Впоследствии отец запил и не останавливался, пока не задохнулся.              Неро не говорил об этом. Я не спрашивала. Мы оба понимали, что слова не лечат.              Запустив руку в складки одежды, я надломила небольшой кусок засохшей лепёшки, делясь едой. Крошки посыпались на колени, и мне пришлось спешно смахнуть их. Неро тут же надкусил большую часть, а остальное припрятал на потом. Он не сказал спасибо, но привычно толкнул меня плечом — легонько, по-свойски. Не отворачиваясь сразу, он зацепился взглядом за мою накидку и спрятанное лицо.              — Зря стараешься, — бросил Неро шёпотом, дёрнув меня за капюшон. — Всё равно не получится скрыться.              — А ну отстань! — Я отшатнулась, вцепившись в край.              — Чёрный волос, белый глаз — наша порода, куда ни плюнь. У всех такие, Ани. — Он прищурился, секунду размышляя о чём-то. — Хотя у тебя взгляд, конечно, больше… волчий.              Парень беззлобно усмехнулся, однако я в его словах не находила ничего забавного. Тем не менее, никак не отреагировала, тут же отвернулась и уставилась в огонь, но ткань всё же скинула на плечи. Конечно, он не хотел меня обидеть. Говорил это, чтобы я не стыдилась того, кем являюсь. Я мельком оглянулась на Неро и в который раз задумалась. Не знаю, почему он добр ко мне. Не понимаю даже, почему общался всё это время. Другие избегали меня, делали вид, что меня не существует, но Неро однажды просто сел рядом, и с тех пор я не вспомню и дня без этого парня.              А мне много и не нужно. Этого хватило с головой. Если он рядом — я отплачу сполна.              В течение следующего часа мы слушали рассказы и легенды. Роланд водил корявым пальцем по песку, чертя карты давно исчезнувших земель, и называл имена вождей, чьи кости рассыпались в пыль. Голос его гремел над площадкой, заставляя самых маленьких вздрагивать и ёжиться. Я же решила пропустить эту истории мимо ушей — в ней не было ничего полезного, только пыль в глаза и гордость мёртвых. Единственное, что действительно имело значение: завтра мы всё же начнём изучать травы.              Я уже увлекалась подобным. Тайком, конечно. Однажды увидев жрицу клана — теперь уже старушку Алтею — я поняла, что то, чем она занималась, мне по душе. Она тогда сидела на завалинке, перебирала сухие коренья, и пальцы её двигались так уверенно, будто знали каждое растение лично. Я спряталась за углом и смотрела, пока не стемнело. С тех пор собирала всё, что попадалось под руку: мох с северной стороны скал, горькую кору, жёлтые цветы, что росли в расщелинах. Пробовала на вкус, нюхала и запоминала. Однажды, даже чуть не отравилась — неделю просидела, скрючившись в три погибели, но ничего, выкарабкалась. Алтея бы, наверное, похвалила. Или отругала. Да, скорее всего второе.              Роланд уже собирался отпустить нас и повернулся ко мне, по всей видимости, намереваясь подозвать. Я успела заметить, как его единственный глаз сузился — верный знак, что сейчас последует выговор за опоздание. Но Неро неожиданно подскочил на ноги и шагнул к учителю первым. Мельком глянул на меня и чуть дёрнул подбородком в сторону тропинки так, чтобы Роланд не заметил. Пальцы его, спрятанные за спиной, махнули в знак: «вали».              Решив не задерживаться, я тут же перекинула ноги через бревно, крутанулась на месте и вновь пустилась в бега. Теперь уже в сторону дома.              Тропинка вилась между покосившимися заборами и кучами прелой листвы, которую никто не убирал. Где-то за спиной надрывно залаяла собака, но я не обернулась. Ноги сами знали дорогу: сначала мимо колодца с рассохшейся бадьёй, потом вдоль стены старой кузницы, откуда даже в этот час несло ржавым железом и угольной пылью, затем через узкий проход между двумя домами, где приходилось вставать на носочки, чтобы протиснуться.              Через десяток минут я оказалась в родной прокуренной обители.              Потолок нависал низко, будто пытался придавить к полу каждого, кто осмелился войти. В углах копилась сырость, а повсюду стоял сладковато-гнилостный запах, который я перестала замечать ещё в раннем детстве. Узкое окно почти не пропускало света, даже днём здесь царил вечный полумрак. Половицы скрипели под каждым шагом, а местами прогнили насквозь, но я знала, куда наступать, чтобы не провалиться. Ступенька у порога давно расшаталась, и я перепрыгнула через неё, не наступая. Единственным украшением служил выцветший половик у порога, который мать притащила откуда-то много лет назад. Когда-то он был серым, но сейчас, со временем, приобрёл коричневый оттенок грязи.              Я поморщилась, когда уловила привычный запах трав, который пробивался даже сквозь затхлую духоту жилища. Так пахнет дымянка, когда её поджигают на углях.              Обернувшись к столу, заметила обломки стеблей — тонкие, коричневые, скрученные и рассыпанные по столешнице вместе с серым пеплом. Мать всегда курила их перед работой, чтобы притупить чувства. Щепотка на горячий уголёк, и глаза становятся стеклянными, а тело перестаёт дрожать. Но этим же зельем она нередко доводила себя до состояния почти бездыханного тела.              Перед глазами тут же непрошено всплыли картины того, как всего пару недель назад я нашла её в луже собственной рвоты на полу. Тогда пришлось откачивать, переворачивать на бок, прочищать горло и вливать в перекошенный рот воду, чтобы не дать умереть от обезвоживания. Руки тряслись, сердце колотилось где-то в горле, но я справилась. Только вот жизнь, по всей видимости, эту женщину ничему не учит.              Смахнув стебли с деревянной поверхности, я вытащила корку из-за пазухи. Ткань платья промокла в том месте, а лепёшка отсырела от тела и стала чуть мягче, но всё ещё напоминала камень. Я смочила её водой из кувшина, стоявшего в углу, и отломила треть.              Живот урчал так, что с лёгкостью разбудил бы всю округу. Я быстро проглотила кусок, почти не жуя. Он проскрёб по горлу, как наждак, застрял где-то в груди, а потом провалился вниз. Насыщения почти не почувствовала, только тепло, разлившееся тонкой ниточкой под ложечкой, и тут же угасшее.              Остальную часть я отодвинула подальше, на край стола, прикрыв тряпицей от мух. Оставила матери. Ей нужнее.              Из дальней комнаты, будто издеваясь над моим благородством, послышался протяжный и скулящий стон. Звук, от которого тут же хотелось заткнуть уши и никогда больше не слышать. Он перемежался с противным скрипом старой деревянной кровати. Ритмичный, мерзкий, слишком громкий для такого маленького дома.              Надо было вернуться позже.              Встречаться с её гостями я точно не хотела, но и сказать ничего не могла. Сама себе затыкала рот каждый раз, когда на языке вертелось «убирайся» или «не смей», потому что эти жалкие монеты, которых хватало разве что на пару дней без голодных обмороков, были единственной возможностью выжить. Я и мать знали это. А те, кто приходил, чувствовали нашу нужду, обнюхивали, как псы, и платили ровно столько, чтобы мы не сдохли, но и не выбрались из этой ямы.              Губы скривило от отвращения. Ноздри раздулись, когда я втянула воздух, и тут же пожалела об этом. Липкий, сладковатый запах чужой похоти пропитал комнату, смешиваясь с дымом. Мне захотелось выбежать на улицу. Вдохнуть свежего воздуха и содрать с себя эту вонь вместе с одеждой, если понадобится. Я носила этот запах на себе, куда бы ни пошла. Другие дети чуяли его. Может, поэтому и сторонились.              Подхватив прохудившуюся шкуру — старую, местами вытертую до дыр — я вскарабкалась на печь. Забилась в дальний угол, поджала колени к груди и укуталась в шерсть, которая давно перестала греть. Печь не топилась уже несколько дней, денег на поленья у нас тоже не было, но это место оставалось единственным, где можно укрыться и не оставаться на виду. С печи меня не было видно от двери, а если кто и заглянет, я успею затаиться раньше, чем взгляд доберётся до угла.              Спустя несколько минут дверь в комнату матери скрипнула. Послышались шаги, сначала тяжёлые и грузные, а потом более тихие, семенящие и явно босые.              Мужчина замер где-то поблизости, и я готова была поклясться: он смотрел сейчас на мою пустую кровать. Простыни сбиты в комок, шкура исчезла, подушка валяется на полу — я не успела прибраться перед тем, как залезла. Надеялась, что в темноте не разглядит.              Несколько секунд он молчал. Я слышала его хриплое и свистящее дыхание. Чувствовала запах перегара и немытого тела. Вскоре, мужчина протянул:              — Всё ещё не понимаю, почему ты не продаёшь её.              Холодок пробежал по позвоночнику, рассыпаясь тысячью мурашек и перекидываясь на руки, ноги и шею. Я вжала голову в плечи, замерла, стараясь дышать как можно тише. Шкура, которой укрылась, вдруг показалась до ужаса тонкой, будто слишком ничтожной, если меня захотят отыскать.              — Зачем же вам столь жалкое и неопытное создание? — проворковала мать.              Её голос был сладким, текучим — таким я слышала его только с мужчинами. Словно она надевала маску вместе с улыбкой, складывала руки на груди и превращалась в кого-то другого. В женщину, которая понимала, что делает. Которая выбирала это сама.              — Уж лучше со мной, — продолжила она. — Я знаю и умею больше.              Высокий смех заполонил комнату. Он бился о стены, отражался от потолка, возвращался обратно и множился, превращаясь в какофонию, от которой у меня закладывало уши. Мужчину, кажется, не убедили эти слова. Я уловила, как он переступил с ноги на ногу, и как скрипнула половица под его весом.              Во всяком случае, разговаривать он больше не желал и гаркнул что-то неразборчивое, чтобы мать поскорее заткнулась. Послышался звон нескольких монет, брошенных на стол. Они покатились по деревянной поверхности, звеня, стукаясь друг о друга, пока одна не свалилась на пол и не закатилась куда-то под лавку.              Вскоре его шаги удалились к выходу из дома, а потом и вовсе скрылись где-то на улице.              Мать, по всей видимости шатаясь, направилась обратно в спальню. Я слышала, как она цепляется за косяки и тяжело дышит. Как сносит по пути стул и тот с грохотом падает на пол. Я вздрогнула, но не вылезла из укрытия.              Обычно после таких вечеров она отсыпалась несколько дней. Вставала только затем, чтобы выпить воды, закурить дымянку и снова провалиться в забытье. Перед этим всегда оставляла одну монету мне, положив на стол, под кружку, чтобы та не улетела. Будто этим пыталась откупиться от того, какой ужасной матерью была.              Смешно.              Она не понимала или не хотела понимать, что мне не нужны были её монеты. Мне хотелось лишь, чтобы она перестала. Чтобы однажды утром проснулась и сказала: «Всё. Хватит. Больше не буду». Но она не говорила. И не переставала. И, наверное, никогда не остановится.              Я, однако, всегда поражалась тому, как ей удавалось быть человеком, которого я ненавидела всей душой и одновременно с этим самозабвенно любила.              Ненависть приходила в те ночи, когда я лежала на печи, зажимая уши, чтобы не слышать криков. Когда помогала оттирать её тело от крови и считала вдохи, боясь, что очередной станет последним. Когда смотрела на пустой стол и понимала: сегодня мы снова будем голодать, потому что она потратила всё на дымянку и своё беспамятство.              А любовь являлась, когда мать просыпалась с ясными глазами и ставила передо мной миску каши. Когда проводила пальцами по волосам и называла «доченька». Когда шептала в бреду: «Не бросай меня, только ты у меня есть». Последний раз такое, кажется, было около пяти лет назад, не помню точно.              Я не знаю, чувствуют ли подобное другие дети. Не понимаю, правильно ли любить того, кто причиняет тебе боль. Но, видимо, именно это я и испытывала к ней. Нежность, которая сворачивалась в колючий комок при одном её взгляде. Жалость, от которой хотелось выть. Злость, что она не могла быть другой. И странное, почти болезненное чувство, когда смотришь на чьё-то падение и не можешь отвернуться, потому что оно — единственное, что у тебя есть.              Мать платила телом за право не помнить. Я платила собой за право быть рядом. Мы обе оставались в должниках — перед жизнью и друг перед другом. И всё так же продолжали идти к пропасти, не зная иного пути.              Имени отца я не знала. Даже лица не помнила. Вероятно, он был одним из воинов клана, который пришёл на время, провёл ночь с матерью и исчез навсегда. Лишь пару раз она обмолвилась в бреду. Лежала на кровати, обливаясь потом, и сквозь стиснутые зубы цедила: «Эта мразь… тоже мне… обещал…» Я не знала, что именно, и знать не хотела. Важно было другое: он действительно больше не возвращался, и, как я понимала, это было в порядке вещей. Мужчины приходили и уходили, а женщины оставались с пустыми руками, сбитыми коленями и детьми, которых никто не просил рожать.              Во всяком случае, думать об этом я больше не хотела. Мысли уводили в тупик, из которого не было выхода. Оставалось только делать, а не размышлять.              На днях нужно попробовать пробраться к Алтее. У неё точно должна быть сушеница.              Я слышала, как однажды она говорила с другой жрицей о травах — шептались у колодца, не заметив, что я прячусь за углом. Сушеница, по их словам, мягче дымянки. Даёт тот же дурман, но не так сильно бьёт по телу. Меньше риска, что человек захлебнётся в забытьи.              Я не могла сказать, что курить подобное — хорошая идея. Лучше вообще не курить ничего, но это было не так плохо, как постоянно сидеть на дымянке. Новое растение слабее. Меньше вероятности, что мать примет слишком много и снова окажется на грани жизни и смерти. А я устала откачивать её. Устала бояться и одновременно надеяться, что в следующий раз она просто не проснётся, и тогда… что? Останусь одна?              Но об этом я тоже не хотела думать. Веки стали тяжёлыми, и вскоре я погрузилась в сон.       

***

      Целую неделю я бегала к дому Алтеи. Пряталась за толстыми стволами старых елей, забиралась в кусты колючего шиповника, замирала среди валунов, поросших седым мхом. В первый день пришла на рассвете — старуха ещё спала, дверь оставалась запертой, и только дым из трубы выдавал, что внутри теплится жизнь. Во второй — застала её на пороге: Алтея перебирала какие-то корешки, раскладывая их на куске выцветшей ткани. В третий день проследила, как жрица ушла в лес с плетёной корзиной, и вернулась только к вечеру, неся в руках охапку незнакомых трав.              К концу недели я знала распорядок её дня почти до минуты. Когда она встаёт, выходит или возвращается. В какие окна не пробивается свет — значит, комнаты пустуют. Где скрипит половица на крыльце, а где дверь поддаётся без лишнего звука, если правильно надавить.              Мне действительно не хотелось попадаться, ведь при хорошем раскладе я была бы рада у неё учиться. Женщина знала многое, а то, что старейшины собирались преподать нам на занятиях, казалось жалкой мелочью. Пара рецептов для заживления ран. Горсть ядов, чтобы сварить отраву для стрел. Основа, всего ничего. Алтея же, я была уверена, смогла бы раскрыть мне куда больше. Ритуалы, символы, настоящую силу, что течёт в крови древних жриц, а потому заиметь репутацию воровки — и тем самым навсегда перекрыть себе эту дорогу — не входило в мои планы.              Ночь сегодня выдалась безлунной — спасибо дождливому небу, затянутому тучами. Я подкралась к задней стене дома, что стоял на отшибе, почти у самого леса. У Алтеи было не жилище даже, скорее лачуга, но внутри, как я успела заметить в щели между ставнями, хранилось такое богатство, что у меня перехватывало дыхание: склянки с разноцветными порошками, связки сушёных трав, потрёпанные книги в тканевых переплётах.              Обойдя строение, я оказалась с той стороны, где, по моим расчётам, находилась кладовая. Окно здесь было маленьким, затянутым бычьим пузырём, и давно не открывалось. Рама рассохлась, а щель между деревом и стеной достигала ширины ладони. Просунув пальцы, я нащупала старую, проржавевшую щеколду.              Сердце колотилось в груди, пока я возилась с засовом. Ногти обломились, пальцы саднили, но останавливаться было уже поздно. Наконец металлический язычок поддался и, услышав щелчок, я замерла. Побоялась, что сейчас точно услышу хрипловатый голос старухи, но поблизости можно было угадать разве что трель незнакомой птицы.              Больно ударившись бедром о подоконник, я влезла внутрь сквозь узкий проём и спрыгнула на глиняный пол. Постояла секунду, давая глазам привыкнуть к полумраку, и двинулась дальше, в главную комнату.              Воздух заполнялся пряным ароматом, сотканным из сотен, которые я не могла различить по отдельности. Вдоль стен выстроились грубо сколоченные полки, кое-где подпёртые камнями, но уставленные так плотно, что между склянками не оставалось свободного места. На верёвках, натянутых под потолком, висели сухие пучки трав, шелестящие от малейшего сквозняка. В углу темнела печь, сложенная из дикого камня, а рядом стоял грубый стол, заваленный ступками, ножами и глиняными чашками. Кажется, около ножки виднелась тушка освежёванной птицы, но разглядывать ближе я не стала.              Пробежала глазами по комнате, выискивая то, зачем пришла.              На стене, на самой верхней полке, стояла склянка с сушеницей. Я узнала её по коричневато-серой массе, в которую были вкраплены мелкие белые цветочки. Рядом с ней теснились и другие сосуды, но я смотрела только на этот.              Подтащив табурет, стоявший у печи, взобралась на него. Дерево жалобно скрипнуло под моим весом, но всё же выдержало. Я вытянула руку, кончиками пальцев едва касаясь нижней полки. Пришлось встать на цыпочки, балансируя на шаткой опоре.              Ещё немного. Совсем чуть-чуть. Я уже почти коснулась стекла.              Табурет качнулся, ножка скользнула по глиняному полу, покрытому мелкой каменной крошкой, и я полетела вниз. Времени, чтобы подготовиться к падению, не оставалось. Я ударилась плечом, потом затылком — или сначала затылком, а потом плечом? Не успела понять. Звук получился глухим, неприятным, и следом в ушах зазвенело так, будто кто-то ударил в колокол прямо у моей головы.              Перед глазами поплыли разноцветные круги, и я зажмурилась, пытаясь придти в себя. Слава богам, склянки на полках, кажется, не упали.              Я попыталась приподняться, но руку будто пронзило от пульсирующей боли. Зашипев, рухнула обратно, не в силах выдержать даже собственного веса. Пролежала так, на боку, несколько долгих секунд, глядя на щербатую поверхность половиц, и чувствуя, как к горлу подкатывает тошнота.              — Обычно принято стучатся в дверь, — раздался спокойный и чуть хрипловатый голос откуда-то сбоку.              Я замерла, перестав дышать, но потом всё же перевела взгляд на дверь. Там, чуть склонив голову и прислонив плечо к косяку, стояла Алтея.              Она смотрела не озлобленно и скорее с любопытством. Чуть сморщенное лицо хранило следы былой красоты — тонкие линии скул, изящный изгиб губ, глаза, которые с годами стали только глубже и пронзительнее. Морщины оплетали её лицо, как паутина, но не портили, а придавали ему отпечаток мудрости и той странной, неземной силы. Льняная рубаха висела свободно даже на её полноватом теле, стянутая на талии бечёвкой. Алтея была босая, я заметила её узловатые и чёрные от грязи пальцы, твёрдо стоящие на полу.              — Вставай, — сказала она. — Нечего лежать на холодном, и так костей не соберёшь.              Старуха протянула мне жилистую руку с выступающими венами, и я не решилась отказаться. Поднялась, чувствуя, как каждая косточка в теле протестует. Плечо ныло, затылок пульсировал, а в ушах всё ещё стоял противный звон, но хуже физической боли оказался стыд, заливающий лицо краской, которую я не смогла бы скрыть даже в полумраке.              Хотелось провалиться сквозь землю. Прямо здесь, через глиняный пол, в сырую глубину, где меня никто не найдёт, потому что теперь всё кончено. Воровка, пойманная на месте. Алтея расскажет старейшинам, а те высекут меня при всём клане, чтобы другим неповадно было. Или хуже, просто выгонят, и тогда мне конец. Где я выживу одна, без еды и единственной крыши над головой, которая и крышей-то не называлась?              — Я… — голос сорвался и осип.              Алтея даже не смотрела в мою сторону. Она отошла к столу, зажгла масляную лампу, и фитиль тут же зашипел, разгораясь ровным, жёлтым светом. В его лучах морщины на её лице стали глубже, а глаза — ярче. Она взяла с полки какую-то склянку, понюхала, поморщилась и поставила обратно, прежде чем повернулась ко мне.              — Ну, и что скажешь в своё оправдание? Зачем залезла?              Я потупила взгляд, потому что оправданий не было. Хотела украсть и украла бы, если бы табурет не подвёл. Виновна, как есть.              — Думала, не заметите… — выдавила я наконец. — Хотела взять немного сушеницы для матери.              — Ма-а-атери, — протянула Алтея. — Значит, красть для неё теперь благородно?              Опустив голову, я вцепилась пальцами в платье.              — Я не знала, как ещё… Она задыхается от дымянки, а у меня нет монет…              — И ты решила, что бедность это подходящее оправдание для воровства?              Алтея подошла ближе, и я почувствовала исходящий от неё запах трав, непривычно щиплющий нос. Она остановилась напротив и заставила меня поднять лицо, властно поддев пальцем за подбородок.              — Не отводи взгляда, девочка.              Ослушаться, во всяком случае, я не могла. Её глаза впились в моё лицо, будто читая по нему нечто важное и одновременно скрытое. Несколько долгих секунд Алтея молчала и лишь потом кивнула, словно подтвердила свои мысли.              — Даром тебя природа не обидела, — заявила она тихо. — Чувствуешь травы, помнишь запахи, умеешь терпеть и ждать — неделю по ночам под моими окнами шастала, не засветилась. Не каждому дано.              Я забегала глазами, лишь бы не смотреть на старуху. Она знала? Видела, как я хожу к ней всё это время?              — Но есть одно «но», — продолжила Алтея твёрже. — Талант, пущенный на воровство и глупые вылазки, сгниёт быстрее, чем ты успеешь его заметить. Умение красть — это не умение жить. Рано или поздно попадёшься не мне и тогда пожалеешь, что родилась на свет.              Она отпустила мой подбородок и отошла к полке, где стояла склянка с сушеницей. Сняла её, повертела в руках, поставила обратно.              — Я… я больше не буду, — прошептала, надеясь, что это прозвучало хоть сколько-нибудь убедительно.              — Бу-у-удешь, — усмехнулась Алтея. — Ты из тех, кто идёт до конца, пока не получит своё. Вопрос лишь в том, на что именно направишь свою упёртость.              Она взяла с подоконника засохший стебель, покрутила его в пальцах, потом кинула в печь, и тот вспыхнул на алых углях, выбросив клуб дыма к потолку.              — Приходи завтра, на рассвете.              Я не поверила своим ушам и удивлённо заморгала.              — Что?..              — Покажу тебе, где сушеница растёт. Соберёшь сама, своими руками, тогда и будет твоей, а сейчас — убирайся, пока я не передумала.              Сделав шаг к выходу, я замялась. Язык чесался попросить хоть немного, хоть горсть на один раз, чтобы мать пережила эту ночь без припадка, но когда открыла рот, Алтея нахмурилась и махнула рукой.              — Ещё чего! — шикнула она. — Дарёное не ценят, украденное — не греет. Если нужна трава — добудь её сама. Или ты только на готовенькое рассчитываешь?              Я опустила глаза, а Алтея вдруг тяжело вздохнула и неожиданно коротко рассмеялась.              — Иди уже, — сказала она мягче. — Завтра в первый свет. Опоздаешь — пеняй на себя. И прихвати корзину, нож с тонким лезвием и чистую тряпицу. Не с пустыми же руками ходить за знанием.              Я быстро и часто закивала, боясь, что она передумает, и метнулась к окну, через которое влезла.              — Куда?! — донеслось мне вслед. — Не скот же, чтобы через подоконник лазать.              Я всё же выскочила наружу через дверь, в холодную ночь, и только тогда поняла, что дрожу.              Небо над головой висело тяжёлое, но мне вдруг показалось, что оно стало чуть светлее.              А, быть может, это просто радость так обманывает глаза.       

***

      Ещё будучи совсем ребёнком, я услышала об одном событии, что происходит в жизни каждого члена клана. Первое восхождение на скалу, что нависала над восточной оконечностью перелеска, было важным мигом жизни. Говорили, без этого испытания ты не считаешься взрослым. Неважно, сколько лун взошло над твоей головой, если не взобрался хотя бы раз, ты всё ещё дитя, которому место у материнской юбки.              Первый считался обязательным. Никто не заставлял тебя взбираться вновь и после единственного восхождения ты получал право отказаться от дальнейших попыток, но ходило негласное правило: не полезешь — станешь в глазах остальных слабаком. Таких не уважали и не брали в отряды. Они умирали первыми и чаще всего в одиночестве.              А потому сегодня Неро составлял мне компанию.              Мы стояли у подножия, задрав головы, и скала смотрела на нас сотней невидимых глаз.              — Боишься? — Он склонился ближе, почти коснувшись плечом моего, чтобы слова не долетели до остальных.              — Ничуть, — отрезала я, переводя взгляд на громаду.              Тёмная глыба устремлялась ввысь, чернее ночи и всего, что я знала. Пещера на её вершине и вовсе не просматривалась отсюда — слишком высоко и далеко находилась. Гладкая стена, уходящая в синеватую мглу, и витиеватые, ажурные прожилки, что подсвечивали мелкие выступы, выглядели величественно.              Краем глаза я заметила устремлённые в нашу сторону взгляды. Старейшины, жрицы и простые рабочие, слишком взрослые и гордые, чтобы самим лезть на такую высоту, испытывающе изучали меня и ещё одного мальчика. Мы были единственными, для кого подобное испытание проходило впервые в жизни. Взрослые точно падальщики окружили поляну у подножия в ожидании увидеть самую забавную сцену этого года.              — Уставились, как на мясо, — процедила, едва размыкая губы.              — Не обращай внимания, всё будет хорошо, — заверил Неро.              Он стянул со своих рук широкие ленты и протянул ладонь, подхватив мои запястья. Пальцы у него были тёплыми, шершавыми, с въевшейся в кожу грязью тренировочных площадок.              — Просто лезь за мной, и у тебя всё получится. Доверься.              Он принялся заматывать мои руки от запястий до самых кончиков пальцев, оставляя открытыми только подушечки, чтобы чувствовать камень. Ленты легли плотно, надёжно, будто Неро не раз штопал собственные раны и знал, как лучше от них уберечь. Я смотрела на его склонённую голову и русую прядь, упавшую на лоб, на то, как внимательно он обводил каждый сустав и костяшку. В горле застрял ком, который я почему-то не могла проглотить.              Хотелось сказать что-то. В знак благодарности, может. Но язык не поворачивался. Силы нашлись разве что продолжать изучать парня, запоминая каждое движение его пальцев и едва заметные касания, которые длились дольше, чем возможно требовалось для простой повязки.              Нас прервал грубоватый голос Роланда, оповещающий о начале. Старик стоял перед толпой, скрестив руки на груди, и его единственный глаз сверлил нас безо всякой жалости.              Неро поднял голову, встретился со мной взглядом, и на секунду показалось, что он тоже хочет что-то сказать. Но парень только потрепал меня по волосам, развернулся и направился к скале.              Я мешкала. Стояла, вцепившись в ленты на руках, и смотрела, как он ловко находит первый выступ и подтягивается, упираясь ногой в трещину.              Сердце колотилось, а ладони взмокли под тканью. Если упаду — расшибу голову. Камни внизу не прощают ошибок, а свидетели не протянут руку. Хотя, кто спрашивает, больно ли мне страшно? Кому здесь вообще интересно, хочу ли я тут находиться?              Никому.              Я сделала шаг, потом второй, ближе к скале. Пальцами нащупала первый уступ, острый и режущий даже сквозь ткань. Потянулась вверх, нашла второй, подпрыгнула. Тело двигалось само, а ноги, на удивление, скользили по почти отвесной стене. Руки немели от напряжения, но я лезла.              Пальцы царапались об острые края. Ленты немного спасали, но не до конца. В одном месте камень прорезал ткань, и я почувствовала, как по коже потекла тёплая влага. Стиснула зубы, заставила себя не смотреть вниз, в пропасть. В бездну пристальных взглядов. Взрослые щурились, будто прикидывая, когда же я сорвусь. А я лезла. Выступ за выступом, дюйм за дюймом. Иногда Неро оказывался сильно выше, иногда почти надо мной.              В какой-то момент сбоку раздался звук. Хрип и следом глухой удар.              Я резко повернула голову и нашла источник как раз в тот миг, когда тот встретился с землёй. Парень, взбиравшийся, как и я, впервые, сорвался со скалы. Сейчас он лежал распластанный внизу, и рядом с головой уже начинала темнеть земля.              Никто из взрослых даже не подумал приблизиться.              Ни шага, ни оклика, только несколько воинов переглянулись, и один из них пожал плечами — мол, что поделать, не повезло.              Мои глаза расширились. Тело будто превратилось в камень, отказываясь двигаться дальше. Пальцы, ещё секунду назад цепко державшиеся за выступ, затряслись. Я прижалась щекой к холодной скале, пытаясь придти в себя. Получалось откровенно плохо.              Конечно, я видела смерти и раньше. Младенцев, не переживших зиму. Стариков, замерзших в собственных постелях. Раненых охотников, которых добивали, чтобы не мучились. Но каждый раз внутри что-то ломалось. Не привыкала и вряд ли когда-то смогу, потому что смириться со смертью, значит согласиться с ней. Принять её как должное. А я не хотела этого. Желала жить и чтобы другие жили — даже те, кого я не знала, или недолюбливала.              Наивно. Смешно. Бесполезно.              Я зажмурилась, прикусила губу до крови, чтобы не закричать и не расплакаться там, на высоте, где слёзы просто лишняя трата сил.              От размышлений меня отвлёк то ли писк, то ли шик — какой-то странный оклик сверху. Я подняла голову и увидела лоб, едва выглядывающий из-за выступа. Неро тут же свесился вниз, протягивая руку, и в его глазах вспыхнул приказ.              — Взберись выше, я тебя вытяну, — прошептал он.              Я не думала. Тело само нашло последние силы. Подтянулась, окончательно содрала пальцы до крови, в то время как ноги начали дрожать ещё сильнее в попытке найти новую опору, которой здесь, кажется, почти не было.              Подала руку, а Неро схватил и рванул меня вверх так, что я едва не перелетела через выступ, падая прямо на него.              Моё плечо врезалось ему в грудь, колено упёрлось в бедро, а лицо оказалось где-то у шеи. Я чувствовала его запах — пот, дорожная пыль и что-то отдалённо напоминающее смесь крови и металла.              Щёки залило румянцем. Истеричный смешок сорвался с губ, больше похожий на всхлип. Я свалилась на бок, закрыла лицо руками и лежала так, пытаясь совладать с собой.              Неро замер рядом, не спрашивая, что случилось. Наверное, он не видел, что произошло с тем парнем внизу, а может, предпочёл, как и все здесь, не обращать внимания. Не замечать смерти, чтобы она не заметила тебя в ответ.              Через несколько секунд он вскочил на ноги, отряхнул колени и протянул мне руку.              — Пошли, пока другие не взобрались.              Я непонимающе посмотрела на парня, но всё же взялась за его ладонь, и он легко поднял меня, потащив вглубь пещеры. Там было прохладно и сыро. С потолка свисали сталактиты, а из стен сочилась влага, собираясь в мелкие лужицы на полу.              Я вдруг вспомнила легенду, которую когда-то слышала от старух, о «слезах камня» — сосульках, что вырастают в пещерах. Говорили, разбить такую к несчастью. Беда придёт в дом, и никакой оберег не спасёт. А вот поймать с неё каплю… считалось редкой удачей. Той, что выпадает раз в жизни и меняет судьбу.              Несколько секунд Неро мотал головой из стороны в сторону, высматривая что-то в полумраке. Потом, дёрнув меня за руку, подошёл к самой дальней стене.              — Смотри.              Он осторожно обхватил мой подбородок и вскинул голову вверх.              Сталактит свисал с потолка, тонкий, хрупкий и почти прозрачный. Сквозь его тело проходили золотистые прожилки, такие же, как снаружи, на скале, только здесь они пульсировали ярче и живее. На самом кончике набухала капля, медленно и неохотно стекающая вниз.              — Давай, будешь первой, — он подтолкнул меня в плечо.              Подойдя ближе, я посмотрела на сталактит снизу вверх. В нерешительности замерла — вдруг легенда врёт? Вдруг это просто вода со вкусом камня и пыли? А если нет? Если это действительно знак, который нельзя упустить?              Странно, конечно, верить в сказки. Но не тогда, когда у тебя нет ничего, кроме них.              Я высунула язык. Секунда, другая. Капля не падала и висела на кончике, играя с моим терпением. Я уже хотела отступить, и тут она сорвалась.              На удивление тёплая, не как вода из ручья, и неестественно, приторно сладкая, с горьковатым послевкусием, от которого свело скулы.              Я сглотнула. Ничего не случилось. Ни вспышки, ни озарения, но странное тепло разлилось под рёбрами, будто кто-то зажёг там маленькую, хрупкую свечу.              Неро смотрел на меня, непонятно отчего улыбаясь, разделяя со мной этот миг.              Удача редко посещала меня. Она обходила наш дом стороной, терялась в прокуренных комнатах, разбивалась о пустые миски и нетопленую печь. Я не привыкла рассчитывать на неё, уж слишком ненадёжная спутница, но сейчас, глядя на мерцающую сосульку и чувствуя во рту привкус, я позволила себе поверить.              Может, это не единственный раз, когда удача явится ко мне.              Может, она просто ждала, когда я перестану бояться её принять.