Часть 4 Глава 3.

Часть 4.3. Акеми. Июль, 26 лет после рождения Наруто.

Асия — Я не злюсь, милый

+++

Канкуро нагло пользуется тем, что Акеми один раз разрешила ему переночевать в ее кровати, и теперь вечером постоянно ошивается у нее. Ее это раздражает до невозможности, особенно, когда он прикрывается Кумо. Накику, как назло, оставляет ребенка им, — они же теперь семейная пара, пусть следят за племянником вместе, — и при мальчике демонстрировать, что все не так уж и гладко, у нее никакого желания нет. Кумо сам-то очень внимательный и прозорливый, все понимает, но отвечать на его вопросы Акеми совсем не хочется. Что она вообще может ему сказать? Даже при том, насколько она обижена на Канкуро, говорить ребенку, что его любимый дядя мудак и скотина, это как-то уж совсем низко. В семье Казекаге детей берегут, и Акеми, которая сама всю свою жизнь пыталась сберечь Яхико, — безуспешно, как выяснилось, — с этим легко соглашается. При Кумо она старается быть если не веселой, то хотя бы спокойной и разговаривает с Канкуро не через губу. Кажется, кукловод то ли обманывается этим ее поведением, что вряд ли, то ли просто надеется на снисхождение с ее стороны, но стоит только Кумо выйти из комнаты, как он начинает крутиться вокруг Акеми. Ее это нервирует по двум причинам: первая заключается в том, что ей это внимание ужасно приятно, а вторая, что суета ее бесит. Беременность делает Акеми не уязвимой, но какой-то немощной. Она ничего не может, и ей все нельзя, она чувствует себя паршиво и выглядит так же. Ей от всех спрятаться хочется и в первую очередь от самого Канкуро, потому что она вроде бы и не собирается его в ближайшее время пускать спать в свою кровать на постоянной основе, но он ее муж, и ей хочется ему нравиться. Акеми сама уже путается в своих желаниях и от этого злится на Канкуро. Это из-за него у нее все перевернулось с ног на голову, если бы не он, то жила бы она спокойно в Конохе… Время от времени спала бы с Саске и не знала, что ей с собой делать. Не сказать, что знает сейчас, но она вспоминает слова Накику и думает о ребенке, который родится уже осенью. Думает она и о Канкуро, который очень старается. Может быть слишком, хотя золотой середины тут нет. Если бы он прикладывал меньше усилий, то Акеми бы обиделась еще больше, а сейчас ее просто раздражает его навязчивое внимание, пробуждающее в ней ту влюбленную идиотку, которой она не может позволить себе быть. — Не хочешь на воздухе немного перед сном посидеть? — предлагает ей Канкуро, когда Кумо уходит в ванную чистить зубы. — Мы можем немного прогуляться, когда мелкий заснет. — Не хочу, — коротко отвечает Акеми, не уточняя, что именно она не хочет: прогуляться в принципе или с Канкуро в частности. — Я устала. — Ты сегодня ела вообще? Ты была бы менее уставшей, если бы немного больше ела. Акеми делает глубокий вдох и откладывает блокнот, оставленный ей Яхико. Он записывал какие-то наблюдения, пока они с Накику мудрили над кладками, но у него к такому интереса не было и нет, поэтому ничего непонятно. Акеми обидно, что она этим заниматься не сможет в ближайшие месяцев пять. — Я бы рада поесть, но не могу. Если ты еще не понял, то не могу я из-за твоего ребенка. Канкуро не делает ничего плохого, — сейчас, во всяком случае, — но Акеми наплевать. Она расстроенная, уставшая, у нее болит спина, еще и дочь неприятно пинается. Это уже не говоря, что в зеркале она видит кого-то совсем некрасивого, отчего ей по-глупому хочется плакать! И Канкуро вроде как рядом, а вроде бы нет и неважно, что это она сама держит дистанцию. Если бы он не вел себя раньше как последняя скотина, то все было бы иначе! А теперь он ходит с несчастными глазами, будто это она, Акеми, его незаслуженно обижает. — Я просто переживаю, — Канкуро пытается говорить спокойно, но ее это только больше заводит. — Так же, как переживал в марте, когда зажимал по углам Сору? Или когда сказал, что ни я, ни дочь тебе не нужны? — Акеми очень хорошо понимает, что просто срывает на нем злость. Она понимает, что ищет повод прицепиться и цепляется, это не говорит о ней ничего хорошего, но себя ей удается оправдать беременностью и тем, что Канкуро слишком долго вел себя как мудак. Кто сказал, что Акеми не умеет быть жестокой? После всего-то, что было в ее жизни? Она хорошо умеет изображать беспечность, смеется и делает вид, что все прекрасно, но у нее дерьма было не меньше, чем у него и Накику. Ими всеми воспользовались, но наебали почему-то только ее. Во всем на самом деле виноват Данзо, но он уже сдох, что, правда, надо бы отпраздновать. — Я об этом уже двадцать раз пожалел. Погорячился я, сказал хуйню, я же пообещал… — Почему я должна тебе верить? — Акеми смеется и отталкивает от себя его руку, когда он пытается коснуться ее запястья. — У меня есть повод? Только не говори, что из-за союза, Канкуро! Ты в него сам не веришь, — она закатывает глаза и встает на ноги, чтобы подойти к маленькому террариуму. Он его ей и поставил, а теперь ей хочется разбить стекло. — Я в него не верил. Все изменилось, — Канкуро говорит тихо и ласково — значит злится, но пытается еще держать себя в руках. Акеми хочет, чтобы он дал ей повод его прогнать. — Да ничего не изменилось. У предателей ничего никогда не меняется, — бросает она через плечо, наслаждаясь тем, как меняется в лице Канкуро. — Ты не знаешь, о чем говоришь, — он тоже встает на ноги, но не подходит к ней. Сжимает руки в кулаки и смотрит так, что Акеми только больше красной тряпкой хочется махать. Что он сделает? Что он может сделать? Она упивается собственной безнаказанностью. — Ну да, меня же не научили думать, — кивает она и смотрит на него через плечо. — Некому было, знаешь ли, я рано потеряла мать, по вине твоего горе-папаши, к слову. И по вашей же вине — товарища по команде. Почему-то я от этого всего получаю только плохое, хотя у тебя в семье как-то иначе и не было никогда, да? Ты очень похож на своего отца, как я слышала. Канкуро хлопает дверью так сильно, что даже стекло террариума вибрирует. Кумо выскакивает из ванной и встревоженно хмурится, глядя на Акеми. Он не спрашивает, куда ушел Канкуро, но ее за руку берет так осторожно, словно боится то ли ее, то ли за нее. Она кидает на него взгляд, заглядывает в серые глаза и чувствует себя ужасно. Еще хуже, хотя мгновение назад ликовала. Ночью Канкуро не возвращается, не заглядывает к ней и утром. Акеми встречается с ним за обедом, на который ее вытаскивает Ханаби. Она смотрит на него искоса, не хочет казаться виноватой, но умирает, когда он вдруг смотрит на нее, явно помятый. Он молча пододвигает к ней очищенный апельсин, потому что хотя бы фрукты, за исключением яблок, Акеми ест. Ханаби чуть хмурится, наблюдая за ними и вопросительно смотрит на нее, когда Канкуро выходит. — У вас что-то случилось? — Акеми стонет и закрывает лицо руками. Она не спала полночи, вспоминая все, что наговорила ему вчера. Кумо лег с ней, потому что выглядела она совсем несчастной, и только поэтому она не расплакалась, хотя ужасно хотела. — Что? Что он сделал? — Ничего, — качает она головой и неохотно позволяет Ханаби взять себя за руки. — Ничего он не сделал. Не может же он всегда во всем быть виноватым. — В самом деле? — хмыкает Ханаби, вздыхая. — Тогда что такое? — Это я. Я наговорила ему вчера гадостей, потому что мне было плохо, — признается Акеми, опуская глаза на апельсин. Есть она не может, у нее ком стоит посреди горла. — Мне это не нравится, я устала. Он же… понимаешь, я же знаю, как его довести. Я знаю, как ему сделать больно и делаю, только мне потом самой же хуже. Ханаби встает на ноги, обходит стол и обнимает Акеми. Объятия у нее крепкие — копия Неджи. Почему-то в этот момент Акеми его страшно не хватает, ей кажется, что они бы смогли быть друзьями и после расставания. Сая он ей бы никогда не заменил, но это и не нужно. Акеми возвращается к себе, выуживает браслет из шкатулки, долго вертит его, прежде чем надеть, а потом идет на поиски Канкуро. Ей хочется посоветоваться с Саем, но она чувствует, что если будет тянуть, то просто струсит и ничего не станет объяснять, тем более просить прощения. Нужно сделать это, пока у нее есть смелость. Она замирает у мастерской, прислушивается и осторожно стучит. Голос у Канкуро злой — видеть кукловод никого не хочет. Акеми едва не уходит, решив послушаться его, а потом вспоминает, что она вообще-то его жена, значит на нее это распространяться по идее и не должно. — Куро, — тихонько зовет она, приоткрывая дверь. Канкуро сидит за столом, сгорбившись над чем-то. Он резко поворачивается к ней, удивленно рассматривая. Акеми облизывает губы и заходит внутрь помещения, плотно закрывая за собой дверь. — Это я. А то он не видит, что это она! Акеми теребит браслеты на своем запястье, неловко оглядывается и делает шаг вперед. Потом другой, потом еще один и так пока не оказывается перед своим мужем. Канкуро молчит, смотрит на нее без какой-то агрессии, но взгляд у него темный и мрачный. — Прости меня, пожалуйста, — наконец, выдавливает она, чувствуя себя так, словно ей опять восемь лет, и ее за что-то только что отругал Ирука-сенсей. Осуждение в добрых глазах любимого учителях было особенно тяжело видеть, но сейчас ей даже хуже. — Мне было плохо, и я захотела сделать плохо тебе. — Я делал тебе плохо дольше, — Канкуро протягивает к ней руки. Акеми даже не думает, сразу садится к нему на колени и обнимает руками за шею. Он прижимает ее к себе, придерживая, чтобы она не сползла и не завалилась набок. Все-таки беременность делает ее неловкой. — У нас же не соревнование, кто кому хуже сделает, — они поженились точно не для этого. Она гладит его по волосам и чувствует, как он дышит ей куда-то в ключицы. Соскучился, думает Акеми, испытывающая те же чувства, что и он. Ночью в кровать она зовет Канкуро сама, устраивает его ладонь на своем животе и проваливается в сон легко и спокойно. Акеми устала ссориться, устала мучиться и мучить. Ей не нравится быть злой и не нравится видеть своего мужа несчастным. Видимо, она, правда, любит его, любит так сильно, что прощает все. Лишь бы только не зря.

Часть 4.3. Сай. Июль, 26 лет после рождения Наруто.

Jeremy Renner — Medicine

+++

Сай совершенно не собирался больше напиваться после приключений в стране Тишины, но вот он тут, в «Акасуне», напротив Канкуро и держит в руках заполненный до краёв стакан с чем-то горьким, что понравилось бы Накику. С ней бы он и предпочёл сейчас провести время, но песчаник наотрез отказался видеть в баре названную сестру, заявляя, что от неё не дождётся ничего, кроме неприятных комментариев. А мнения того, хочет ли Сай составить ему компанию, тем более не спросил, просто дождался ехидного кивка Кику, которая его выставила за дверь, и утащил в бар. Ладно, он ведь теперь муж его подруги, Саю, видимо, стоит научиться с ним общаться. — Она встанет на сторону своей Неженки, неужели неясно? — фыркает Куро, опрокидывая в себя какой-то кофейный ликёр. С чего он решил, что Сай не встанет? — Мне нужно, чтобы ты меня понял как мужик мужика. — Как мудак мудака ты имеешь в виду? — переспрашивает Сай. — Но я не… — Как дебил, блять, дебила. Да, плохая была идея тебя с собой тащить. Но ты ведь знаешь Акеми. Как я могу её смягчить? Она сама не своя, не такая, как раньше. — Она беременная, — Сай пытается вспомнить какой была Ино, и не может. Честно говоря, любовь к сыну у него появилась только в тот момент, когда он родился, и Сай взял его на руки. До этого он не особо задумывался о том, как правильно нужно следить за женой в интересном положении, хотя прочитал книгу рецептов её бабушки от корки до корки, чтобы готовить ей правильную сбалансированную пищу. — Я не знаю, что тут посоветовать. — Твоя жена тоже была беременная. — Я не вёл себя с ней как мудак. — Правда? — хмыкает Канкуро, тянясь за новым стаканом. — У вас сразу была большая любовь, и ты с неё пылинки сдувал? — Нет, — у них никогда не было большой любви. Они оба были друг для друга удобными… как Накику и Тамеру Кенджи. — Но я старался о ней заботиться, и мы никогда не ссорились. Он её никогда не насиловал. В первый раз ему вообще показалось, что изнасиловали его самого, хотя его он тоже смутно помнит. Им обоим было ужасно неловко, и повторить они решили не раньше, чем через пару недель. — Как ты с ней провёл столько лет? — Канкуро кивает на его стакан, напоминая, что пришёл напиваться не в одиночку, и Сай послушно делает глоток пойла. Потом ещё, собираясь с мыслями. Если не кукловоду, то Ящерке он хочет помочь. — Как вы не стухли? Ты, правда, ей ни разу не изменял? И она тебе? — Насколько я знаю про неё, нет, — а его не интересовал сильно секс… до некоторых пор. Возможно, у него просто пониженное либидо, а, возможно, какая-то психологическая травма, раз теперь они с Кику уже которую неделю ебутся как кролики, повторяя во дворце её же с Казекаге «подвиги». Почему-то его даже не смущает этот факт, о котором она вскользь упомянула. В конце концов, Гаару она искренне любила, пусть и теперь как брата. — Не все же как вы. — Это точно, — хмыкает Канкуро. — Но ты всё равно нас не знаешь. Сай мог бы поспорить с этим утверждением. По крайней мере, отчасти. Про кукловода он действительно мало что знает, только общие черты биографии, а вот о Накику он разузнал намного больше, чем они думают. Сай не собирается этим сейчас делиться, ни с ней, ни с кем было ещё, ему кажется, что это хорошая идея — эгоистично сохранить эти знания, как и сокровища с Косен, для себя самого. Ведь и ценность в них, кажется, видит только он один. — Кстати, — вдруг вспоминает Канкуро, уже приканчивая третий шутер. — Почему Гаара назвал тебя недолюбленным поэтом? Ты стихи, что ли, пишешь? — Балуюсь, — кратко отвечает Сай. Поэмы для марионетчека он писать не будет, но да, он сглупил, когда самое первое письмо прислал без имени на конверте. — Ничего серьёзного, тренируюсь для будущих книжек. Ведь он всё-таки последовал совету Накику и начал думать над мангой. В конце концов, лишний заработок будет не лишним. Только пока не решил что лучше: рисовать детские произведения или порнуху, сублимируя в неё отсутствие секса, пока он торчит в Конохе. — Когда ты успел сдружиться с моим братом вообще? Когда начал торчать тут каждые два месяца как минимум. И бесить Казекаге своим упрямством. Сай ни о чём не жалеет. С Гаарой он действительно сдружился, хотя тот всё ещё не устаёт ему напоминать, что его идея затащить Кику если не под венец, то хотя бы в официальные отношения изначально провальная. Ему он своё упорство доказал, докажет и ей. Ведь, насколько он знает с помощью своих лазутчиков, спит она только с ним с тех пор, как отменила свадьбу, а он наконец-то явился в Суну. Прошло всего два месяца, но это не может не радовать. — Он не мудак. — Ещё какой, ты просто плохо его знаешь. Но да, до моего уровня ему далеко, — вздыхает Канкуро. После пятой рюмки взгляд его становится мутным. — Она ведь простит меня? — К моему большому сожалению, скорее всего, да. Иначе не вышла бы за тебя замуж. — Ты умеешь поддержать, — ворчит кукловод. — Пей давай, пусть пигалица тоже пострадает без секса сегодня вечером. Они выходят из «Акасуны» в обнимку, шатаясь, но Канкуро выпил больше, поэтому кое-как Сай дотаскивает его до мастерской, потому что к Акеми он его точно в таком состоянии не потащит; где его апартаменты он не знает, а к Кику он пойдёт один, потому что, может и пьяный, но у него совершенно точно встанет, когда он её увидит и почувствует её запах. Теперь она ловит его на пороге, после того, как он тарабанит в дверь, не отображая тот момент, когда дверь открывается, а он всё ещё пытается в неё постучать. — Ничего себе, сам дополз, — ухмыляется девушка, захлопывая многострадальную дверь ногой и волоча его к дивану. Ему больше нравится её кровать, но и тут сойдёт. — А со мной и Карин ты отказался пить, сопляк. — Мы вас фотографировали, — едва шевеля языком, напоминает Сай. — Суйгетсу, кстати, оценил мои стихи куда больше тебя. — Он ржал как конь, ты имеешь в виду, — хмыкает Накику, укладывая его и приподнимая ему голову, чтобы устроить под ней подушку. — Уже все оценили твои шедевры, кроме Куро с Ако. Лучше бы на свадьбу им написал балладу. — Напишу, когда у Ящерки родится ребёнок, — обещает Сай, поворачиваясь на бок, потому что так меньше кружится голова. Кику собирается встать, но он хватает её за руку и тянет к себе. В прошлый раз его стошнило только утром, и в этот дотерпит. — Они прикольные. Даже странно, что пошли за Учихой. Он отмороженный. — Ты тоже отмороженный, мышонок, и я. Все мы отмороженные в разной степени. — Не зови меня так, — ему неприятно напоминание о том, что она считает его каким-то слабым грызуном, который вызывал у неё лишь жалость и брезгливость. Он же знает, что она что-то к нему чувствует. Он знает, что у них уже есть связь, давно и, он надеется, надолго. Он придумает как её сохранить, несмотря на дистанцию, несмотря на то, что она никогда не покинет Суну, а у него в Конохе остался сын, да и Наруто его, скорее всего, никуда не отпустит из родной деревни. Она не права, если думает, что это их остановит. Они не первые и не последние, кто попал в такую ситуацию. У кого-то ещё хуже. К тому же, Иноджину нравится в Суне, он вполне может гостить у них каждый месяц. Ведь и так, как любой маленький шиноби, иногда не видит своих родителей неделями, потому что они на миссиях. Кто-то больше, кто-то меньше. Сарада, вон, своего отца вообще с момента рождения видела, наверное, раз нисколько. От ответственности Сай бежать не собирается, но и отказываться от личного счастья тоже. Он пробовал заменить её другими. Но заменить её не получается. Он влюбился в тот момент, когда она вышла из темноты пещеры на свет костра, кинув в огонь его маску Анбу, а, возможно, ещё в тот момент, когда отрубила его, вонзив в него когти хенка. Возможно, и Тамкена она таким же образом влюбила в себя, раз он всё ещё лелеет надежду до неё достучаться. Хорошо хоть Наруто отправил его куда подальше, не без строгого разговора с ним, Саем, естественно. Как Хокаге прознал про стычку, он не представляет, возможно, младший брат Акеми что-то сболтнул. Сай нисколько не удивится, если он. Кику думает, что он заснул, поэтому шарится рукой под диваном, выискивая плед, но он прижимается к её губам своими, чувствуя, как они становятся солёными. — Ничего себе, тебя развезло, — тянет Кику, отрываясь и смахивая с его лица слишком длинную чёлку, которая уже скоро в рот полезет. — Что тебя растрогало? Вспомнил какой-то особо удачный опус? — Ты стала меньше материться, — замечает он, глотая слёзы. — И меньше пить. — И меньше трахаться с кем попало, ага, — она закатывает глаза, но всё-таки улыбается. Не ухмыляется, не хмыкает, улыбается осторожно и пытаясь спрятать эту улыбку, но всё же. — Всё твоё плохое влияние. Уедешь, возьму себя в руки. — Не надо, — дурак он, раз решил о своих наблюдениях рассказать вслух. Специально же пойдёт, просто назло пойдёт и сделает. — Я тут. Я буду тут на твой день рождения. Даже раньше. Через полторы недели. Возьму Иноджина. — Жену с Генмой бы попросила привезти, но ей рожать скоро. Бери с неё пример, у неё вон проза куда интересней. — Бывшую жену, — напоминает Сай. — Ты бы сама приехала в Коноху. — У меня тут твоя чахоточная Неженка, какая Коноха? Без меня и Кумо она совсем загнётся, сам же первый будешь орать. Что ж, тоже верно. Но он и желания у неё не видит возвращаться пока в Лист. — Лучше бы миссию себе взял, бомжара, — она знает, что он сейчас живёт в мастерской бывшего учителя по рисованию. — Ты на какие средства вообще выживаешь? Публикуешься втихомолку? — Нянькой работаю, — хмыкает Сай. — Не волнуйся, у меня есть способы заработка. Ты сама-то… Он замолкает. Не хочет напоминать о её потрёпанных туфлях и непритязательном жилье. И о том, что было у неё, когда она была маленькой. — Я сама-то о себе позабочусь, — фыркает Кику. — Ты или спи, или давай уже займись делом, что я тебя тут вообще терплю, пьянь такую? Или ты решил, что я пропишу у себя, раз позволила пару раз переночевать? Он не против тут прописаться, и даже готов платить за аренду. Сай зарывается пальцами в её золотистые волосы, крупными локонами спадающие с дивана — места мало, она с краю уже ими подметает пол. Он слышал от Канкуро, что когда она родила Кумо, её волосы были совсем короткими. Он не может себе представить Кику с причёской как у Ящерки, но ей, наверняка, и такая бы пошла. Она и с шрамами была бы красивой, и бритая налысо, с мягким и округлым после родов животом. Она, может, не самая лучшая на свете мать, но у неё один из самых замечательных на свете детей, у которого и мудак Канкуро ходит в любимых дядях. Сай бы рад сейчас сделать ей приятное, но при малейшем резком движении боится, что всё-таки не удержится и позорно сблюёт куда-нибудь, и ладно бы не на неё. — Спи, — вздыхает Кику. — Я принесу тазик и лягу рядом. Когда она возвращается он не знает, но, просыпаясь среди ночи, чувствует, что она в его руках и, успокаиваясь, проваливается обратно в сон. Утром ему, как ни странно, лучше. Наверное потому, что в этот раз она на нём не скакала и не растрясла ту дикую дичь, которой сама же и опоила. Хотя, там была какая-то бурда, сваренная в подпольях Орочимару, видимо, в баре всё же подают что-то поприличнее. Кику спит, тут ничего удивительного — она всегда спит, когда у неё есть возможность это делать. Ему не хочется её будить. Ему хочется её разбудить, чтобы послушать, как она сонно будет бормотать себе под нос его имя между хриплыми стонами. Искушение слишком сильное, чтобы устоять. Он тщательно облизывает пальцы, прежде чем опустить вниз — она спит в одной футболке, его футболке, и даже без трусов, как практично. Ничто не мешает ему дразнить её, медленно водя по клитору и постепенно влажнеющим половым губам. Он бы и языком по ним провёл, но не хочется выпускать её из объятий. Кику, ожидаемо, стонет, не открывая глаз и сама его пихает ниже, работая руками на его плечах как рычагом. Поза совершенно неудобна, тем паче, на узком диване, так что он переворачивает её на спину и подтягивает ниже, сам сползая куда-то за подлокотник. Ничего страшного, он низкий, зато удобно на нём расположить её задницу. Одну ногу Накику закидывает на спинку дивана, другую ему на плечо, и Сай старательно пытается наскрести достаточно слюны, чтобы язык его не казался наждачкой. Всё-таки стоило выпить водички, после вчерашнего голова не гудит, но сушняк во рту никто не отменял. — Лучше член свой вставь, — бурчит Кику, приоткрывая один глаз. — Оставим это на потом, когда вылечим твоё похмелье. Или я сама тебе отсосу, только когда проснусь. То есть, после кофе. Ладно, он не против последовать её совету. Она даже не жалуется на самую что ни на есть классическую позу для секса. Можно, конечно, и к ней подойти с более креативным подходом, но пока он не чувствует в себе для этого достаточно энергии. Накику тоже: она едва под ним шевелится, и, к удивлению, довольно быстро достигает пика, сладко сжимаясь на его члене. Ему приходится постараться дольше. Кончает он тоже в неё, некоторое время пытаясь отдышаться, пластом лёжа на ней и не вытаскивая член. — Если вдруг ты забеременеешь… — Нет, — её тон неожиданно холодный и резкий. Саю иногда хочется обратно себе на язык поставить печать, чтобы не болтать глупости в неподходящий момент. — Нет, — повторяет он. Интересно, он сможет однажды сказать ей, что любит её? Ту девочку, которая в ней, ту сучку, чью маску она надевает как только что-то её ранит? — Конечно нет, но если всё же, я буду счастлив. И не поведу себя как мудак. — Ты больше не пьёшь с Куро, — заявляет Кику, спихивая его с себя и стягивая влажную от пота футболку. Тянется к своему халату, который висит на спинке стула. — А я пошла пить кофе. И тебе завтра в Коноху, не забудь. Этим вечером он спит у себя, потому что Кику внезапно пропадает, и никто не может ему подсказать где её найти. Даже его нарисованные лазутчики. Он не мудак. Он дебил, это Канкуро точно подметил. Он возвращается к себе, и единственные, кто приходят его проводить — Гаара, Акеми, Канкуро и Кумо. Накику, где бы ни пряталась, так и не вернулась.